Пролог

Зыбкая мгла дрожала в закоулках небоскрёбов, пронзающих шпилями набухшее дождём небо. Где-то вдали гулкими раскатами гремел гром. Могилёв переживал очередную тусклую осень, год 2342 от Рождества Христова. Негожая дата, когда Спаситель бы этому стухающему миру точно понадобился. Неоновые цвета на ночных вывесках едва-едва разряжали унылую обстановку: осенью всем худо. В чёрных лужах на асфальте, от времени и строительных нагрузок пошедшем трещинами, дрожал то гаснущий, то снова вспыхивающий фонарь. Лампа в нём тихо гудела от напряжения. Ток заставлял гудеть и провода, скрученные толстыми жгутами в букеты и повисшие над уличными лабиринтами. Вдали, на Старой Бронной, над дорогими хрустальными небоскрёбами величаво плыл огромный полупрозрачный судак, у которого глаза размером с легковой автомобиль были цветом что густое молоко: гигантские голограммы было видно даже отсюда. Те, что подороже, работали бесперебойно и смотрелись чётко и детально. Дешёвые рябили и наполняли воздух инфошумом. Их хотелось вырубить, от них хотелось отвернуться. Мало кто в такое неспокойное время шастал по улицам, особенно ночью — разве что совсем отбитый или занюхавший дорожку-другую. Были, конечно, и несчастные бездомные, но и они не дураки — прятались по подвалам и под мостом, жгли всю ночь огонь в бочках с мусором, грели руки, пили дешёвую водку, потому что от такого же дешёвого пива хотелось только блевать. И дежурили, а потому не напивались допьяна — во-первых, не хватило бы пойла, а во-вторых — страшно… Но все, кто был в своём уме, попрятались по домам на Черноплодском районе. Слухи ходили разные о том, что здесь творилось вот уже третью неделю. И что завелась чудь своя. Бродит, бесчинствует, девок косит и кровопийствует. Потом заговорили про нечисть. Следом, когда убивать начали почти каждый день — про нежить. Так бы договорились до Дьявола, кому ведьмы, молвят, поклоняются — но местные сами взяли заботу о себе в свои же руки, прячась по домам и не пуская детей в одиночку и без надобности наружу. Сами тоже никуда не совались. Работа — дом, дом — работа, в магазин-ларёк возле дома за хлебом и молоком, а потом — обратно в человейник. Милиция делала вид, что всё в порядке. В Черноплодском пропадали и безо всякой потусторонщины. Выйдут в бар опрокинуть стаканчик-другой — и всё, с концами. Это что, трагедия? Висяков в каждом отделе было много. Дела не раскрывались годами. Люди уныло брели в участок как в последнюю инстанцию, когда надежды не оставалось — и там им лениво тянули из-за поцарапанного, пыльного стекла приёмной: — Ищем только через трое суток. За трое суток человека уж не станет. События закручивались кольцом. Пропавших никто не искал, знали — бесполезно. Всё равно не найдут живыми. И это было чистой правдой. В Черноплодском живыми действительно никого не находили, а вот мёртвыми — очень даже. Подвешенными за ноги где-то на пожарных лестницах. Выпотрошенными от горла до паха на мусорных кучах. С вынутыми кишками, с обглоданными косточками, с мясом, выеденным на рёбрах. Чтобы снять труп то с водостока, то с кабельных толстых тросов, то с перил чьего-нибудь балкона, приходилось лезть на высоту или вызывать спасателей. МЧС приезжали мрачными. Они должны спасать живых, а наматывают часы, снимая мертвецов. Той ночью в спальном районе было очень тихо. Слишком нехороший это знак. Небо — безлунное и облачное — низко нависло над Могилёвом. От стены высотного дома под номером четырнадцать по улице Задонье отделилась тень. Она была длинной, колченогой, и кажется, в себя вместила всю густую тьму этой ночи. Осень выдалась очень холодной, и никто на этажах не открывал окон и балконов. Но было одно, незашторенное, из которого светил слабый ночник — и тощая огромная тень, распластавшись по стене, поползла по дому вверх. Это был восемнадцатый этаж. Съёмная квартира в дешёвом районе. В ней жили две студентки. Одна из них спала близ окна, другая — у двери. Закутавшись в одеяла, они пытались согреться, потому что коммунальщики ещё не дали отопление. Та, что у окна, не могла уснуть — читала с ночником, медленно перелистывая «Базовую анатомию речных русалок» и загибая нужные для конспектирования страницы. Другая вовсю сопела, измотанная учёбой и подработкой. Сон смыкал веки, буквы плыли перед глазами. Девушка с книгой кемарила, роняя голову всё ниже и ниже на грудь. Только иногда она поднимала взгляд перед собой, чтобы немного очнуться — и снова прикорнуть. Что-то показалось в окне и быстро промелькнуло. Балкона в квартире не было — только двойная рама и узкая старая форточка. Из-за ночника там, снаружи, ничего было не разглядеть — только ночь смотрела голодно и безмолвно, как затаившаяся бездна. В ответ на этот взгляд лучше отвернуться. Внезапно стало совсем безмолвно. Всё смёрзлось и смолкло в странном напряжении. Звон стёкол разбудил Свету Пафнутьеву. Звон — а потом душераздирающий крик, разорвавший тишину. Девушка села на постели, перепугано взглянула на окно. Оно было разбито вдребезги. Ветер раздувал тонкие занавески в меленький цветок. Ночник был опрокинут и бросал огромную тень на стену. Света перевела взгляд вбок и почувствовала, что на загривке волосы поднялись дыбом. Там, снаружи, на подоконнике бледнело лицо соседки — всё в порезах, багровое и сырое от крови. Она лежала на спине, наполовину вывалившись в разбитое окно, словно кто-то швырнул её туда. Она выдавила тихий хрип, и приглядевшись, Света увидела: из груди у неё торчал большой осколок стекла. — Л… — позвать по имени удалось не сразу, Свете пришлось сглотнуть вязкий ком в горле. — Лена? Та лишь простонала что-то, жалко и по-странному удивлённо, точно она сама не верила в происходящее. А потом… На голову её, прямо из ночной мглы, опустилась рука, похожая на человеческую слишком отдалённо. Огромная ладонь и длинные костлявые пальцы накрыли перепуганное лицо чёрным пауком. Застыв и сжав в кулаках складки одеяла, Света видела, как нечто сломило шею Лене, запрокинуло её голову, с хрустом вывернуло шейные позвонки. А потом оно стащило Лену, глядевшую перед собой мёртвыми потускневшими глазами, следом за собой, опрокинулось в темноту и растворилось в ней, оставив только ветер, холод, пустую кровать, блестящую от осколков стекла, и царапины от ногтей, взрезавшие подоконник. Пытаясь закричать, Света Пафнутьева, прижав к груди скомканное одеяло, пыталась схватить ртом воздуха, но не могла сделать даже вдоха. В Могилёве пропал ещё один человек.

✥✥✥

Поговаривали, что чуги ростом с гигантскую сосну, да только кто сосны такие огромные видел? Те, что росли у стен Могилёва, были обыкновенными. Так что ребятня играла в «чижика» и, прикрывая рты ладошками, смеялась да глядела на чугайстера, который шёл по улицам как сам не свой, и спорили, то ли это чуга такой маленький, то ли сосны… Ростом обыкновенного, высокий, но не слишком, в плечах широкий, но не косой сажень, как-то молвили в побасёнках, он был одет в простой кафтан, когда-то чёрный, а теперь — бурый, весь в рыжих подпалинах, выцветший на солнышке, перестиранный и малость потрёпанный. Поверх головы был капюшон, под ним в коричнево-смуглых ушах — серьги из белого металла, исчервлённого то ли рисунком, то ли временем. Ребятня установила в квадратик, нарисованный мелком, новый «чижик» — большой угловатый камень, и продолжила игру, вооружившись стальными трубками с недавней стройки. Держа котомку за плечом, чуга не таясь, но всё же вдоль стеночки, чтоб в него не попали и лишний глаз его не заприметил, шёл у дома, делая вид, что спокоен и припоминает дорогу, но на деле не зная ничего. В городе он впервые, хотя и в Атомграде бывал, и в Лебедь-Светлом — всех названий-то не упомнишь, особенно если ты к ним равнодушен. Но сейчас вот вернулся домой, в Могилёв, хотя домом это назвать трудно. Где здесь его дерево любимое было? Срубили, поди, давно уж срубили. Внутренняя навигация чуги дала ему возможность взглянуть на пространство другими глазами, словно погрузиться в иной план. Стройные купола на огромных зданиях, подсвеченные днём голубым неоном, а ночью — золотящиеся жёлтым, были выше самых высоких деревьев старого леса. Взглядом чугайстер заскользил по каменной кладке и бетонных стенах, креплёных на яичном растворе, точно не понимал, где оказался, и выглядел потерянным больше, чем прежде. Но рука в протоперчатке, скрывавшая его рану, теснее сжалась на лямке котомки, где были все его нехитрые пожитки. Вот же оно где стояло, Навь-дерево. Здесь с братьями он собирался в пляс на редких ночных встречах. Их гиканье и радостные вскрики разносились на много, много вёрст, и всяк кто шёл по лесу с фонарём, спешил Навь-поляну обойти стороной, зная, что здесь пляшут чуги. Приложив ладонь к холодному камню дома, вспыхивающего яркими голорекламами, он почувствовал, как ему подурнело. Рука сама собой задрожала, а в глазах стало странно темно и непривычно. Чуга сглотнул вязкую, комкастую слюну, подёрнул головой и прикрыл глаза, прислонив лоб к стене. Он бы и сам осел на асфальт, если бы не давняя привычка стойко держаться, зная, что братских плеч и поддерживающих рук нет за спиной, и он здесь совсем один… Бам! «Чижик» со свистом пролетел от чуги так близко, что едва не чиркнул ему по плечу. Раздался стеклянный звон, и детвора, подбрасывавшая трубками камушек, таки доигралась — и кто в ужасе, кто задорно, все они разом разбежались с улицы, будто их тут никогда и не было. А из дома послышался крик: — Сукины дети, а ну, идите сюда! Мать вашу, сколько ж можно окна бить?! Чуга отник от стены, посмотрел на разбитое стекло. Хрупнул осколками под тяжёлым кожаным ботинком и озадаченно поглядел на землю. Стекляшки серебристо переливались в хмуром солнце, поблёскивали, будто искорки в ручье. Из окошка высунулось женское лицо, худощавое, уже немолодое. Волосы были убраны под бордовый платок. Ноздри разве что пар не пускали от ярости. — Где они?! — спросили внутри. — Где эти гадёныши? — Да будут тебе стоять и ждать, когда ты их чихвостить начнешь, — недовольно сказала женщина, разглядывая улицу и никого, конечно, виноватого не находя. Затем перевела на чугу взгляд и презрительно смерила его. — Чего уставился, нечисть? Чуга медленно склонил набок голову, мигнул зелёными яркими глазами. Отойдя подальше, он прочёл вывеску прямо над высунутой бабьей физиономией. — Чего уставился, говорю? — грубее прежнего спросила она, брякнув бусами на впалой груди. — У меня что, на лице что-то нарисовано? — Нет. — Кротко ответил чуга пришёптывающе, как всегда все чуги и говорили. — Я просто сюда издалека шёл. Вот и остановился отдохнуть. Совсем немножко. Баба заткнулась, подозрительно хлопнула длинными ресницами, заранее скривилась. — И чего дальше-то? — процедила она недовольно. — Отдыхай в другом месте. Здесь вам всем не лавочка в парке. Иди отсюда, пока не позвала охрану. — Работать у вас хочу, — вдруг спокойно сказал чуга и растянул губы в скалящейся улыбке. — В вашем заведении. Поплыли из-под губ матовые желтоватые клыки, острые резцы да ровные полосы передних зубов. — А сможешь? — без робости хмыкнула незнакомка. — А что делать надо? — опять же невозмутимо спросил он. Она вжала руку в грудь, звякая браслетами, и заливисто расхохоталась. — Ты что, не видишь, куда пришёл? Ох и странный ты, парниша. На вывеске, слишком большой, чтоб её не заметить, алым неоном подсвечивалось: не корчма, не трактир, не пивнушка, ничего такого, а стрип-клуб, именно что так, никак иначе. Чуга пожал плечами. — Танцую я, — просто сказал он. — И хорошо танцую. Если есть желание — зайду, спляшу тебе. Посмотришь. Не понравится, что умею, может, пригожусь на каком другом хозяйстве. Я к труду отношусь нормально… — Как и всяк ваш брат, что вы ещё скажете, — вздохнула женщина и сузила глаза. — Танцевать он собрался. Спасу от вас нет, уродцы. Вон, кто-то каждую ночь нас шевелит — не твои ли это черти? — Черти мне не братья. Моих братьев давно нигде нет. Она смолкла. Присмотрелась внимательнее, и показалось ей, что перед нею стоит чугайстер. Кажется, что ли? Или нет? Да нет, не может быть, чтоб он. Сколько их всего на свете-то живёт? Маленькой девочкой — когда Ольха была Оленёнком, Олёнушкой, Оленькой — ей о чугах рассказывала бабка. Припомнив, Ольха посмотрела на него так и этак. — Ладно… — с сомнением сказала она. Если это просто нечисть, не страшно, Стрижень его выпнет. А если чуга, у неё есть перстень, на такие-то особые случаи. — Айда. Хоть посмеяться с твоего пляса, и то всё лучше, чем целый день пиво лакать. Вон дверь, нажмёшь на звонок — я тебе открою. Только не дёргай заранее, не хватало ещё, чтоб ты мне замки выломал. — Я осторожно, — мягко сказал чуга. — Да-да, — проворчала Ольха, — как же, осторожно. Вон какой бык здоровенный. Как ты танцевать-то будешь. На тебе рельсы тягать надо. На тебе пахать можно, только нечего. Не возражая, Чуга торопливо поправил котомку на плече, зашёл, нажал на маленькую загаженную кнопочку возле двери, на которой была табличка «Для персонала». А когда услышал писк изнутри, вошёл и пропал в стрип-клубе «Навь».