Глава 1. По делам СКВД

Дверь без скрипа отворилась. В вечернее время здесь было людно, как и сейчас; дым от сигарет курился от столиков и барной стойки, за которой работала молодая и аппетитная девица с косой, уложенной вдоль лба. Пышные плечи открыты, вышиванка приспущена, открывая взору вкусные груди без белья и корсета, судя по тяжёлым, напрягшимся под тканью соскам. И это в первые-то два шага от входа — такая красота сидит. «Вот ты не для того здесь» — подумал недовольно Белимир, поправил цигейковый рукав. Рубашка под цигейкой была вся потная, так здесь было жарко. В воздухе пахло дымом и хвоей, терпким мужским потом и пивом. Белимир завернул мимо столиков, окружавших разные небольшие стойки с шестами, где танцевали женщины — что нечисть, что обычные бабы. Смотреть на это противно не было. Белимир бы тут с удовольствием задержался, про себя в памяти точно насечку сделал — клуб «Навь», зайти бы как-нибудь потом, уже не по работе. Он осмотрелся, как привык, будучи на службе; бросил волчий свой взгляд в каждый угол, вскользь по всему залу, да замер, потому что на центральную стойку вышел тот, кто ему был нужен. 🎶 OLIGARKH — Гром На шесте, плавно раскручиваясь и держась за него крепкой рукой, танцевал настоящий чугайстер. Белимир таких никогда не видел, только от стариков слышал, какие они — чуги. В Могилёве их уже с целый век никто не видел. Плохо им тут, сыновьям леса, среди бетона и стекла, и есть нечего. Они обычно жили подальше от мегаполисов, предпочитая уединённые места среди природы, если, конечно, таковые ещё остались… Возможно, потому, что лесов стало меньше, меньше встречалось и чуг. А может, потому, что навок тоже мало стало, а те, что есть — они содержатся при людях, либо в борделях, либо при тех, чей кошелёк мог покрыть расход на мертвячку-утопленницу, пускай дохлую, но, черти её дери, красивую. Чуга, как известно, без навок долго обойтись не может. Еду обычную умнёт за милую душу, да и выпьет то же, что люди пьют, но вот силу свою чугайстерскую, нечистую, он, как и любая прочая гадина, черпает только из навки. Когда её съест. Но сейчас — вот он, родимый. Глаза плывут в темноте холодным зелёным огнем, подсвечивают лицо. Тёмные точёные губы, почти чёрные, плотно прикрыты, но улыбаются, холодно и отрешённо, отчего кажется, что на лице его — маска, а движения… Не один Велимир не отрывал взгляда от того, как танцевал чуга, потому как пляс его обладал гипнотическим свойством. Отвести глаз невозможно, а по спине так и бегают мурашки: то ли от завораживающей красоты, то ли от ужаса. И ведь он пока толком ничего не делал, лишь мягко крутился, стоя на постаменте и лениво скользя над зрителями на вытянутой руке, которой держался за неоновый шест. Он смотрел в никуда, равнодушно и поверх лиц собравшихся в баре, а потом запрокинул голову назад, напряг шею, повёл плечами. Одетый в эластичный жилет, открывающий достаточно тела и закрывающий столько же, чуга медленно изогнулся змеёй — очень смуглый, крепкий, мускулистый. Он заскользил вдоль шеста и, обвив ногой, разжал ладонь, прогнувшись в спине так далеко, словно в нём совсем не было костей. Другой ногой он не касался никакой опоры, повиснув вот так в воздухе, словно акробат какой. Чуга был полон неторопливой грации крупного хищника. Двигаясь с ленивой мощью тигра, бродящего вдоль клетки, он так же медленно выпрямился, и Велимир поневоле поморщился и прислонил ладонь к животу поверх цигейки: от одного этого зрелища у него разболелись мышцы пресса. А чуга вновь заскользил по кругу, держась за шест рукой, и мягко, негрубо, в ритм тягучей музыке толкал узкие бёдра в кожаных коричневых штанах. Белимир и слова сказать не смог бы ему сейчас. Даже с места сдвинуться — и ты не смог бы. «Надо было не смотреть» — с досадой подумал он, но сделать это было бы трудно. Танец чуги — дело особое и небезопасное. Им чуга ворожит, им и проклинает. Что он хочет человеку или нежити, какая поддастся, внушить, то и внушает, когда пускается в пляс — и тут либо пляши с ним, пока сердце не всколыхнется в последний раз перед тем, как остановиться, либо беги прочь, если чуга чудом отвлёкся. Белимир подозревал, что в «Нави» дела сейчас процветают. Когда чуга отвёл глаза от толпы, стало легче, и он присмотрелся. Народу и впрямь бешеное количество. — Ты пройди или сядь, — негрубо сказал ему какой-то парень, обойдя стороной и двигая плечом, — вот уставился. Так можно и долго простоять… в первый раз здесь, что ли… Белимир профессионально уцепился за слова, проводил кое-как глазами этого парня, но затем сразу вернулся взглядом к чуге. Тот пропустил шест между ног, плавно притираясь к нему и отведя напряжённую руку назад и согнув её в локте. Тело так и извивалось, под тёмной кожей двигались лоснящиеся мышцы, и Белимиру вдруг показалось, что между ног чугиных — не шест, а девица, и очень даже довольная. Он моргнул, краснея и радуясь, что цигейка на нём длинная, точно пониже пояса будет. Чуга снова отвёл глаза от толпы, и видение это быстро распалось. Велимир припомнил всё, что о чугайстерах читал или слышал, и понял: он, верно, совсем слабо ворожил. Сил понапрасну растрачивать не мог. И ещё бы: где он навку-то возьмёт? Где наестся? Тем более, им это, нечисти, было строго запрещено — жрать друг друга, то есть. Чуга был на стойке один, он всё ещё мягко толкался в шест бёдрами, прокручиваясь на нём и равнодушно двигая взглядом поверх голов. Затем обвил шест ногами, скрестил их в лодыжках, без особенных усилий поднял вес своего тела горизонтально, чтобы скользнуть спиной вниз, пропуская неоновую палку между лопаток и вот так, вися вверх ногами, неторопливо провести пальцами вдоль торса, распахнув на груди жилетку со стоячим горлышком, сверкнуть двумя кольцами серёг в темно-коричневых сосках. Мягко опершись ладонью об пол, отнял ногу от шеста, легонько сделал плавный перекат назад, разгибаясь и двигаясь в такт размеренной музыке. Провернулся на носках мягких высоких ботинок… сделал полный поворот вокруг себя, взмахнув рваными лоскутами чёрной ткани, привязанной к поясу, и замер, расставив чуть шире ноги… Всё на нём двигалось и змеилось, как и два ярких, точно изумруды, зелёных глаза, ровно мерцающих в темноте; всё плыло и казалось зыбким. Всё было наваждением, страшным и влекущим. И Белимир вздрогнул, когда музыка раскатно кончилась, и точно от наваждения очнулся. Тогда и Чуга вдруг прекратил танцевать, отвернулся от всех и пропустил к шесту уже девушку, которую встретили с не меньшим вниманием. Это резко отрезвило Белимира, точно под воду физиономией сунуло, прямо в ледяную купель. Он моргнул, с возрастающим отвращением наблюдая за чугой, и смог наконец с места сойти, чтобы кивнуть знающей его в лицо Ольхе: она показалась из своего кабинета и прошла за барную стойку, глядя на Велимира с большим беспокойством. Прошла минута, заиграла другая музыка. От Ольхи отделилась девица в лёгонькой вышиванке по грудь, пышные рукава обрамляли точёные запястья. Подскочив с кружками на подносе прямо к чуге, она поманила его и шепнула что-то в ухо: чуга присел на корточки на сцене, и, чтоб дотянуться до него, девице пришлось встать на цыпочки. Он придержал её за локоть. Безошибочно, сразу же, нечисть подняла зелёные глаза с едва заметными, узкими как точки зрачками ровно на Белимира, точно чуга почуял, кто пришёл по его душу. Скользнув ладонью по щеке девицы, он добродушно оскалился ей в ответ и легко, невесомо, как дикий кот, спрыгнул на пол. Все пили, ели и смотрели на других, так что он спокойнёхонько подошёл к Ольхе, снял кафтан со спинки стула и накинул его на плечи, лениво засовывая руки в рукава. Жилетку он быстро застегнул. Белимир, насупившись, пошёл к сойке. — Зачем к нам пожаловал, Белимир свет Олегович? — ласково спросила Ольха, прикуривая и пуская в сторону столб белёсого дыма. В слабом освещении дым красиво клубился и завивался, будто в барашки. Чуга стоял рядом с нею, но молчал, взглядом с Белимиром не пересекаясь. — Здравствуй, Ольха. — Первым делом кивнул Белимир. — А что, разве нужно обязательно зачем-то к тебе прийти? У тебя, говорят, здесь очень интересно, да так, что отбоя нет. — Потому что работать надо как я, — невозмутимо сказала она, стряхивая с кончика сигареты пепел, — тогда и результат будет, тебе ли не знать. — Согласен. Только вроде как не в этом дело. Светлые голубые глаза стрельнули на бесонину. Белимир нечисть ой как не любил. Сдержать себя не мог, когда приходилось разрешать такого вот рода вопросы. Но сейчас таки сдерживался… — Я посмотрел и подумал, что всё же виной тому — чуга. Вот этот. Так говорили, конечно, очень многие, но я думал, врут. Чуг уже давно у нас не было. — Да разве это чуга, — холодно усмехнулась Ольха, прикуривая и выпуская сухими губами дым снова. — Это ж лешак, или там, навь какая… а может, и полукровка, мало ли что говорят. Слушай больше. — Я чугайстеров сам много раз видел, так что после такого представления знаю точно, кто он такой, — усмехнулся Белимир. Соврал и глазом не моргнул. — Пойдёмте-ка в сторонку, поговорить надо. Не при людях. Ольха недовольно качнула головой, всем своим видом показывая, мол, как много у неё работы и как Белимир её отвлекает, но портить отношения с СКВДшником не желала. Чуга тоже покорно пошёл следом за Белимиром. Тот сравнил габариты: он был малость ниже него самого, но тоже высокий и крепко сбитый, под тёмной кожей перекатывались мышцы, их движение было видно даже под одеждой. Сможет ли Белимир его уложить в случае, если чуга решит драпать? Не вопрос. Но если нечисть его плясать заставит, считай, всё. Амулетов как нарочно в отделении не оставалось на Белимирину долю, пришлось идти на свой страх и риск, а ещё — на неверие… о чём он сейчас очень пожалел. Да и были ли амулеты против чуг? Вряд ли. Они прошли в узкий коридорчик, до ближайшей двери с табличкой «Кабинет директора». Ольха отперла её ключом, пропустила мужчин, поджавшись в сторонке, иначе бы не разошлись. А затем, войдя, закрыла кабинет на щеколду. Длинное платье её мело старый паркетный пол, выложенный «ёлочкой». — Ты садись, Белимир, — даже дружелюбно предложила Ольха и кашлянула в сухой кулак. — Чаю хочешь? — Нет, спасибо. — Ну, смотри, я предложила. Мне неплохой чай прислали. Могу кофе. — Да не нужно. Он опустился в кресло напротив рабочего стола, на котором ярким пятном выделялась лампа с зелёным плафоном. Белимиру такие всегда, сколько бы он их не видел, напоминали своей формой гриб. Золотистые лапки поддерживали тяжёлое зелёное стекло: свет в нём из электрического патрона тоже был с оттенком. Слава Богу, Ольха заменила дурно пахнущую горелку на патрон. Сейчас, щёлкнув выключателем, лампа дала зелёный свет на её лицо и непроницаемую рожу чуги. — Ну, — Ольха достала окованный серебром портсигар с прозрачным камушком в центре и вынула из него ещё сигаретку, — чем обязана твоему посещению? Ты не подумай, я каждому гостю рада. — Я думал, мы условились, — делано удивился Белимир, — что я здесь пришёл по душеньку твоего работничка. Батрачка-то ты наняла не простого, а прямо скажу… золотого. В том смысле, что он тебя натурально озолотил, Ольха. Ну кто ещё лучше чуги спляшет, сама подумай! Ольха усмехнулась, вспыхнула зажигалкой. Прикурила. Чуга скромно молчал и смотрел в столешницу, будто речь шла совсем не о нём. — А что, в том есть какая беда? Или я нарушила какой-нибудь закон? Чугам — что, в Могилёве нельзя жить? Или работать? Или танцевать? Они прокажённые, что ли? Лешим, там, можно, а им нет. Занятно, конечно. — Я так не сказал. Ольха зло сощурилась, затянулась дымом, потом выпустила его струйкой между тонких губ: — Тогда чего ты пришёл, спрашиваю? Он у меня работает уже три месяца, за всё то время ни одного прокола в документ не получил. Гай у нас тихий, вежливый, воспитанный. — А живёт где? — полюбопытствовал Белимир и улыбнулся Ольхе. По широким плечам бежали совсем светлые, почти что белые, волосы. — И что ты так занервничала? Я ж просто любопытствую. Видишь, даже не по форме одетым пришёл. — Знаю я твоё любопытство, совсем не праздное, и форму твою тоже знаю, — отрезала Ольха. — Когда к тебе СКВДшник в дом приходит, ты что думаешь первым делом? Где и что неладно. Если даже всё ладно, вы найдёте, что не так. Ну скажи, что я не права. Скажи, что клевещу на вашего брата. Белимир слегка улыбнулся. Сощурил голубые глаза. — Не буду ходить вокруг да около… Но работник у тебя интересный, да и не к тебе одной я наведался, скажу откровенно. Позволь с ним переговорить? Ольха пожала плечами, бросила портсигар на стол. — При мне — сколько угодно. Итак, вот и долгожданный разговор. Белимир сразу посерьёзнел. С нечистью гутарить — не то что с Ольхой или любым другим обычным человеком: тут ухо востро держать надо, да и знать, как с кем себя вести. Белый — как его прозвали другие сотрудники СКВД — чуток приосанился и налёг локтем на деревянный подлокотник кресла. Он хотел показаться Гаю внушительным. Он хотел, чтобы тот понял: дела его сейчас так себе, и лучше бы ему не рыпаться и не создавать проблем. В окно смотрели первые сумерки. Чуга выглядел чудовищно спокойным и горбился, сложив на коленях руки. — Уполномоченный службы СКВД Белимир Вяземский. Представьтесь, гражданин. Нечисть вздохнула, кротко подняла глаза на Белимира. Непонятно, куда именно он смотрел, но общее направление было — на широкое, волевое лицо против себя. Забавно они, конечно, выглядели со стороны. Белимир с кожей светлой, как молоко, с волосами, словно туман, и землисто-бурый, с изумрудными глазами чуга. — Я Гай. — Произнёс он пришёптывающе, тихо, скрипуче. — Вам это уже сказали. — Фамилия? Чуга залился хриплым жутким смехом. Будь Белимир один и в лесу, где-нибудь на склоне Чудь-горы, он бы облысел от этого хохотка. А так только мурашки пробежали по спине. — Нет у меня фамилии, начальник, — мягко шепнул Гай. — Ни у кого из нас её нет. Есть только имя. Чугайстер я, твоя правда. Только вот зачем тебе понадобился, не знаю. — Я объясню. Тут повестка пришла по твоё имя, Гай. — А что он сделал? — запальчиво воскликнула Ольха. — Да, — полюбопытствовал Гай, следя пристально за тем, как Белимир нырнул за пазуху, за конвертом. — Мне тоже интересно, что? — Повестка стандартная, вышла ещё на той неделе, выдаётся всей нечисти. Не ты один тут такой уникальный, не обольщайся, — сказал Белимир и по столу кинул ему конверт. Гай опустил на него кончики пальцев, но брать не стал. — Явишься в указанное время завтра, к нам в отделение, а если нет — пришлём сюда наряд с железом, и тогда поговорим уже по-другому. Железа нечисть не любила. Белимир это знал. Точёные жёсткие губы, такие тёмно-коричневые, что казались почти чёрными, поджались. Гай сощурился. «Испугался, окаянь» — усмехнулся про себя Белый. Но испуганным чуга не выглядел: скорее, затаившим какую-то погань в душе. — А всё-таки, что не так-то? — снова спросил уже не так спокойно Гай. Голос его заскрипел сильнее. — Я никого не обижал, получил на въезде в город все документы. Хоть причину узнать можно? — А почему нет? — не мудрствуя особо, сказал Белимир, откинувшись на спинку кресла. — Причина есть. Узнаешь всё… завтра. — Ты сейчас здесь, — прошептал Гай. — И я здесь. Расскажи, что не так, начальник. — Ты, верно, хочешь, чтоб я тебя сразу на месте задержал? — вскинул брови Белимир и подался к чуге чуть ближе. — Если да, тогда и рассказать можно. Тот вздёрнул подбородок, и Белимир заметил, как напряглась тяжёлая линия его челюсти. Медленно покачав головой, чуга смолк и больше ничего не говорил, до тех пор, пока Белимир не собрался. Когда Ольха проводив Белого и закрыла за ним, Гай просипел ей, устало привалившейся к двери локтем: — Чего они от меня хотят? Кого-то из наших метут, а меня подцепили за компанию? Так не пойдёт. — Если ты ничего не сделал, бояться тебе нечего, — покачала Ольха головой и поглядела себе под ноги. — Там на ведах смотреть будут. Гай помрачнел. Прислонился к стене плечом возле Ольхи, чуть подсогнув ушибленную ещё давеча во время тренировки ногу, и потёр больное бедро. Веды — это значит, допрос… вот уж куда не чаял он попасть, так это в отдел СКВДшников. Но, как говорится, не ты сам к ним придёшь, так они к тебе нагрянут. — Чего зря терзаться, — сказала Ольха, всмотрелась в лицо танцора. — Ты только ничего не скрывай, малыш. За последние три месяца она что-то уж прикипела к нему. Работник он был подходящий, толковый. Сам по себе — добродушный, никому не мешал, ни во что не ввязывался, дневал и ночевал в «Нави» и не только танцевал так, что в клубе было не протолкнуться. Когда было надо, Гай работал кем угодно: и посуду мыл, и вышибалой мог подсобить, и еду разнести, не говоря уж о том, что свой чердак держал в полнейшем порядке. Много ли было ему надо? Оклад по минимуму, а ещё завтрак, обед и ужин. Он был неприхотлив. Ольха закусила губу, заломила брови, ожидая, что Гай ей скажет. Всё же, какой бы добряк он ни казался, а он чугайстер. Кто знает, что там у него на уме. Но он задумчиво поглядел в пол и пообещал: — Не буду, конечно.