Глава 3. Маленькая месть

Белимир открыл глаза у себя на Бронной и коротко протёр глаза, пытаясь сообразить, что было прошлым вечером и отчего теперь ему так плохо. В голове был какой-то туман — тёмное марево, похожее на тусклое облако сигаретного дыма. Белый был по собственным ощущениям похож на скомканного слишком сильным ветром воздушного змея с полопавшимися тросиками. Он что, пил вчера, что ли? Туман в башке такой, будто бы пил не просыхая, а теперь мучился со страшного похмелья. Только так он не напивался, это точно — но память все равно отшибло. Он протянул руку и нащупал на тумбочке с обшарпанными краями наручные часы «Казимир», на которых было с обратной стороны циферблата выгравировано: «За хорошую службу». Поднеся к глазам свою хорошую службу, Белимир понял, что циферблат подло двоится у него в глазах. Но воспоминания вернулись сразу, как он чётче заприметил часовую стрелку на девяти, а минутную — на «без пятнадцати», и вскочил. Он проспал, мать твою, да ещё как проспал! На сотовом было много пропущенных от Вязьмы. Чтоб его, чёрта, в этой допросной леший вздрючил! Почему не звонит на домашний, если мобильный не отвечает?! Сквозь зубы выругавшись, Белый покачнулся и рухнул на пол, не почуяв в ногах никакой силы. Колени его дрожали, как у только что родившегося жеребёнка. Это что, мать-перемать, за такое? А потом он догадался: чуга проклятый. Чтоб его. И танец его: не то что дурманит голову — с ног сшибает. А как они болят, эти ноги, от бёдер до пяток, в самой крошечной своей связочке, самой маленькой мышцей. Да он, Белимир, даже на тренировках в академии так не выматывался, а тут будто бы после марш-броска отправился плясать всю ночь с кордебалетом в Большой… пешком… из Могилёва — в столицу… Падая, он ушиб локти и колени, а еще понял, что уснул прямо во вчерашней одежде. И хорошо: переодеваться было некогда, сил хватило только на то, чтобы встать, на изнывающих ногах доползти до старенького кресла у окна и там, морщась из-за солнечного света, слишком яркого для его несчастного похмельного мозга, заказать такси. И чёрт с Вязьмой, что будет подкалывать: «наши люди до булочной и отдела СКВД на такси не ездят». Пошёл он. Мучительно взглянув на приоткрытую дверь ванной, Белый облизнул сухие губы. Ему бы попить, только вряд ли он доберётся до раковины. Он ещё не представляет, как дотянет до такси, а уж что будет дальше, в отделе… На допрос по-пластунски добрался капитан Белый, ну замечательно же. Вся нечисть будет в восторге. Кое-как он всё же разошёлся: сказались сноровка, опыт и регулярные тренировки пополам со сдачей норматива. «Ладно, не зря их гонял Зотов, не зря, как бы другие СКВДшники ни ругали старого сержанта», — признавал он, ковыляя на полусогнутых до лифта. В машине Белимира мутило. Могилёв, сначала тусклый и бледный, потом — набиравший красоту и обороты, дороговизну улиц и чистоту эстакад, мелькал за пыльным окном. Белый ехал и думал, как бы не сблевать в окошко; будет всё-таки очень некрасиво, если капитан СКВД начнёт так себя вести прямо на центральном шоссе Могилёва. Сглатывая подступавшую желчь, он глядел на показавшийся вдали серый массивный столб правительственного здания, который, кажется, все остальные небоскрёбы даже обступали стороной, не желая приближаться. Острый шпиль подобно мечу вонзался в небо. Если в воздухе вокруг прочих домов, этих стеклянно-бетонных мегалитов, скользили и пестрели разномастные голограммы, привлекающие к себе внимание, то небо возле здания ОБР СКВД было чистым: только на высоте сто восемнадцатого этажа медленно вращалось постоянное голубое кольцо, состоящее из вязи букв, складывающихся в слова: «ЗАКОН. ПОРЯДОК. БЕЗОПАСНОСТЬ. ВО ЗАЩИТУ СЛАВИ». И так по кругу. Наблюдая за ним, холодным и бездушным, совершенно неживым, Белимир вдруг вспомнил зелёные колдовские глаза чуги — и сощурился. Ох он и задаст этому мерзавцу. Хорошо бы этот Гай опоздал и приехал на допрос попозже; хорошо бы Вязьма его не отпустил… хорошо бы… — И тогда я тебя прищучу, — тихо сказал Белимир, растирая ноющие мышцы. — Только попадись мне, зелень поганая. Таксист молча покосился на него, но ничего не сказал. Человеку, который ехал по адресу «Большая Садовая, двенадцать», лучше ничего лишнего вообще не говорить.

2

Чуг на Садовой никто не видел так долго, что его приняли не то за лешего, не то за кикимору какую; куда его определить, по итогу не знали, в карточке удостоверения личности у него было написано просто — «нечисть неопознанная, пр. леший», потому что на въезде в Могилёв откровенно смутились, вдруг это и не чуга никакой был вовсе — и в принесённой повестке на проходной шлёпнули штампик синей печатью, смешали с очередью лесной нежити. До нужного коридора его проводил конвой из двух сотрудников в тёмно-синей форме, а потом оставил там же. В коридоре том, узеньком и тёмном, с маленькой лампочкой под потолком, не было ни стульев для удобства ожидания, ни картин на стенах, ни плакатов, ничего — только деревянная казённая дверь в тупике. И вот в эту дверь все и стояли. Очередь была пёстрая, но редкая, всего-то нечеловек пять, может. Чугайстер пришёл рано: хорошо это или плохо, он не знал, просто от волнения не спал всю ночь и хотел расквитаться с этой повинностью побыстрее. Сорвать повязку с кровоточащей ссадины одним жестом, а не потихоньку. Молодой леший рядом с ним, всклокоченный и хмурый, скосил на него жёлтые глаза, когда чуга встал у стены, но ничего не сказал. Гай тоже отмалчивался. Он задумчиво скрестил на груди руки и прикрыл глаза, намереваясь свою очередь немного подремать, или, во всяком случае, сделать вид, что дремлет. Сначала на него все смотрели украдкой, как, в общем-то, на каждого, кого сюда приводил конвой; поскольку в коридоре ОБР СКВД никто не додумался оставить ничего более занимательного, ожидающие пялились друг на друга вместо развлечения. Но только молодой леший не отвёл глаз от Гая, когда это сделали все остальные. И бросил: — Эй, ты, длинный. В очереди заотворачивались. Проблем совершенно не хотели. Гай сделал вид, что это сказали не ему. Он был достаточно рослым из всех собравшихся; выше, пожалуй что, только какой-то старый полевик, невесть как оказавшийся в Могилёве. Гай сквозь узкую щель приоткрывшихся глаз подглядывать за ними всеми и думал, а что они вообще здесь забыли, в этих коридорах; с каких закоулков и подворотен их наскребли — грязных, усталых, очевидно побирающихся, их соскребли? Почему они не остались там, где должно быть — за городской чертой, в поредевших чащах, в иссушенных войнами болотах, в измученных, догорающих от пожаров лесах? «А почему ты сам-то здесь, а не бродишь по туманным останкам своего старого леса?» — упрекнул шепчущий голос в голове, и Гай поджал чёрные губы. — Ты не делай вид, что я не к тебе обращаюсь, — продолжил леший. Гай успешно продолжил как раз этот вид и делать. Переговариваться с каким-то там облезлым юнцом он не желал, тем более здесь, в месте, где чревато вообще говорить что угодно, а то так можно сболтнуть лишнего. Леший не успокаивался. — И чего тебя к нам привели? — спросил он достаточно злобно. — Ты ж не из наших. Верно, да? Гай не реагировал. Остальные обратились в слух. Всё же им было любопытно, чем это кончится, да и они сами были не слепые — понимали же, что Гай — действительно на них не похож. И никем из них не был. Это глупые людишки могут посчитать иначе, а не они: это СКВДшники, думающие, что они знают всю нечисть по пальцам, допустили такую ошибку, умаявшись от одинаковых нелюдских рож на проходной. Чувство здешних леших, полевиков, луговиков было таким же полным страха и неприятным, как если бы в стадо овец завели волка в овечьей шкуре, белой, как сыр в молоке, и заперли в одном загоне. Гай продолжал молчать. Он не знал, что им сказать: они и вправду были очень разными, с одной стороны, и совершенно одинаковыми с другой. Как ни взгляни, погнать его отсюда или оставить здесь было в равной степени дурной затеей. Если они все узнают, что он чуга, его запросто изобьют после допроса. Тем более, толпой. Он уже и забыл, что чуг никто не любил. Молодой леший не понимал, кем был Гай, но злился, потому что чуял его внутреннюю силу, пусть и не знал всей правды… а еще потому что был голоден. В отличие от Гая, голод свой ему можно было утолить способом более простым: он жил на пустырях и в редких пролесочках там, где городской центр рассеивался по микрорайонам. Он напитывался землёй и растениями, он становился сытым и полным сил там, где были трава, лес, почва, деревья; где была чаща и бурелом, ему устраивалось особенно хорошо. Только где, кроме как на окраине Могилёва, найти такие места? Гай представил себе, что испытывал этот юноша. Возможно, он уже народился здесь, в Могилёве, и вынужден был жить одной ногой в самой своей сути, другой — в убеждённости существа, принадлежавшего хоть как-нибудь к окружающему обществу. Что он думал не про чугу, а про себя, косматого уродца с шишковатым носом в грязных обносках? Не тревожат ли его покоя жестокие люди, дети, подростки? Не швыряют ли в него камнями? Не клянут ли? Не прогоняют из-под своих окон, где он вздумал поселиться в усталом, засорённом пылью от города пролеске за эстакадой? Дверь открылась. Гай повернулся к ней, леший тоже. На пороге в квадрате света показался человек в чёрной форме с нашивкой ОБРа на плече и тремя звёздами: значится, дознаватель. Он оглядел всех присутствующих, всю свою жалкую очередь, выглядевшую сбродом калек и побирушек; подавив вздох, вышел и, прикрыв дверь, приколол к ней лист бумаги, а потом объявил: — Я вызываю сам. Против своего имени ставьте роспись. Ручка — вот. Со мной заходит Чужд. И спрятался обратно в кабинете, вручив ручку какому-то еще одному лешему, что стоял поблизости. Вместе с дознавателем в кабинет поплёлся полевик; ему пришлось согнуться, чтоб не стукнуться макушкой о проём. Пока все толпились у двери и отчаянно искали свои имена, Гай стоял поодаль, ожидая, когда сойдёт очередь. Молодой леший злословил рядом: — Надо бы, по-хорошему, тебя сдать этим волчарам, чтоб тебя в изолятор. Ты, может, упырь какой. Потенциально опасный. И все тут сбились с ног, тебя ищут. — Сам ты упырь, — не выдержал и сипло оскорбился Гай. Бурое лицо лешего при первых звуках его голоса пошло пятнами. — Не приставай, мальчик; тебе что, делать нечего? Он знал, что остальная нечисть его боится, даже если не понимает, что он такое. Ну так и надо, в общем-то. Он к этому был уже малость непривычен, потому как всё больше крутился возле людей, а со своими дела почти не имел. К чему эти дела, если его терпеть не могут? Вот, упырём даже обзывают. Забыли, видимо, кто такие чуги. Да это и немудрено; сколько таких, как он, по миру осталось? А вообще, было обидно. Для людей он был чудище, для своих он был хищник. Гай чувствовал себя хорошо только в компании братьев, вот только их… Он сглотнул и отвёл глаза. Не было их уже очень давно. Ручка передавалась из рук в руки. Кто-то пожаловался, что писать неудобно: мол, когти мешают. Гай взглянул на бедолагу; это была, вроде бы, кикимора. Отобрав у неё ручку, он вопросительно вскинул брови, и кикимора, сделав паузу, неловко выдавила имя. Гай нашёл его и просто написал рядышком, как есть, своим почерком, а потом привалился локтем к двери, чтобы закрыть собой бумагу. Не для того чтобы ушлый леший чего не увидел: дознаватель и так назовёт его, Гая, имя, а просто из вредности. — Не упырь, да? — доставал парнишка. — Значит, волколак. Или ещё какая тварь. Гай холодно поглядел на лешего с высоты своего роста. Называть его нежитью совсем уж позорной, кровавой, опасной, жаждущей человеческой смерти, было просто оскорбительно. — Брысь, — шикнул он, сверкнув глазами и зубами, и того как сдуло. После Гай наконец нашёл строчку с собственным именем и расписался рядом; потом, осмотревшись и не найдя, кому отдать ручку, сунул её в карман коричневой куртки. Тут из кабинета вышел дознаватель. Едва на прихлопнув Гая дверью, покосился на него и сперва выпустил полевика. Тот выглядел снулым, болезненным и быстро-быстро убрался прочь. Гай проводил его беспокойным взглядом. — Даждьлес, — сказал дознаватель, и кикимора со странным именем устало поплелась внутрь. Гаю оставалось только ждать.

3

Старая очередь поистощилась, а новая, наоборот, наполнилась. Всё прибывали новые и новые нечистые жители Могилёва, все, кто был поставлен на учёт и у кого были паспорта или удостоверения; один за другим, они входили и входили внутрь, и из тех, кто ждал с Гаем, допрос прошли уже почти все — даже злобненький леший по имени Тучь. Наконец, дознаватель выглянул из своей двери и позвал Гая. Тот радостно встрепенулся, устав торчать без дела у стены, тем более, кругом него были всякого рода существа, которым он пришёлся совсем не по вкусу. Гай уже шагнул было, когда за спиной его холодно сказали: — А чугайстер пусть пока ждёт. Я сам лично его вызову. Гай побледнел, насколько мог вообще побледнеть такой смуглый, как он, нечеловек. Глаза его вспыхнули. Влажные от пота волосы — в коридоре было душно — завились и пошли волнами. Гай узнал этот голос и обернулся на него, прожигая взглядом Белимира. Тот, в несвежей, вчерашней одежде, помятый и с перекошенной от гнева физиономией, хромал, едва держась на ногах. Гай мог бы поклясться, что правую он за собой подволакивал. И от увиденного на лице чуги, в уголках губ, мелькнула жестокая улыбка. Он всё понял: ему объяснять было не нужно. Видимо, Белимир вчера очень внимательно глядел на танец чугайстера — ну и поплатился. Люди идут в бар за этим ощущением: оно крепче алкоголя, слаще интимной близости. Это будоражащее, дразнящее чувство чугиного колдовства, рождающегося из сердца каждого движения, теряет в себе и путает, спелёнывает и освобождает. Гай знал: захоти он — и все люди в «Нави», да и нелюди тоже, удавятся на своих же колготках, галстучках и шарфах. Пожелай он — Белимир, не подчиняясь своей воле, затанцевал бы с ним до смерти, ну или пока не сотрёт ступни до кости. Прикажи — любая девчонка в баре была бы его просто так, потому что он околдовал бы её танцем. Весея, например… Вдруг злые мысли Гая споткнулись об это имя, и он, словно мокрый встряхнувшийся кот, опомнился. Тусклая поволока сошла с его глаз. Он сглотнул и проводил взглядом Белимира, дохромавшего до кабинета. Когда грохнула дверь, Гай вздрогнул вместе с нею, как и несколько других ожидающих. А потом ощутил на себе много, очень много липких, неприкрыто ненавидящих, испуганных глаз. Гай отвернулся ото всех, нарочно встав к ним спиной у самой двери. Если решат наброситься сзади, он хотя бы рванёт ручку на себя и ввалится в кабинет к СКВДшникам: там уж пускай разнимают драку, как хотят. Проблемы ему были не нужны. Он услышал позади ропот, шепотки, тихие голоса, которые повторяли только одно: — Чуга… чуга… чугайстер — здесь… И самое плохое, его имя теперь они тоже знали. А может, ещё хуже было то, что они помнили, всё помнили — как такой, как он, ест мавок? А время-то шло. Острота сцены между чугой и сотрудником комиссариата подиспарилась: в такой вязкой духоте испаряется всё что угодно, даже воздух. В толпу всё прибывало всяких тварей; коридор больше никому не леденил крови. Это напомнило Гаю погранпункт у въезда в Могилёв, когда для доступа в город нужно было торчать в такой же точно изматывающей очереди, куда отсеивали всякую нечисть, и терпеть часами всю чёртову бюрократию, талоны, сутолоку, духоту… и пить хотелось невыносимо, но Гаю — не воды, а мавку бы. Тем не менее, вокруг него было ещё терпимо, потому что нечисть хранила дистанцию: от Гая держались подальше, и теперь он откровенно не понимал, как ему повезло быть засунутым в очередь с такими в общем-то относительно безобидными существами, как лешие, кикиморы, полевики и луговицы, банники и добрые полуденицы… Гай и представить себе не мог, как их много было в Могилёве: где, а главное, каким образом они здесь вообще выживали, он не знал — а спросить боялся. Было там и несколько ведьм. Они боялись Гая куда меньше остальных, но держались на почтительном расстоянии и вроде даже ухмылялись: он точно не знал, потому что не приглядывался, однако чуял кожей их плотоядные смешки, прямо видел их растянутые до ушей глумливые ухмылки, фу, противно как. Гай торчал там несколько часов и ужасно устал; его всё не вызывали, и он смутно понимал, что это — месть Белимира. Он, может, тут и до ночи простоит, и там всё равно не вызовут и даже не отметят, что он приходил. Гай занервничал. Внутри него завозился беспокойный червячок тревоги. В вязкой духоте коридора, прислонившись к стене, он кемарил, когда кто-то позади запротестовал, заговорил тонким голосом: — Не нужно, пожалуйста. — Что не нужно? Так не нужно? — Ай! — Или так? — Погоди, Вжига, ущипни её. Вон там. Какой локончик. А ты сюда специально нарядная пришла? — Да я говорю вам, меня здесь быть вообще не должно… Ай! — Ишь какая. Не должно. Отчего бы это? Голоса в общем шуме, похожем на убаюкивающую фоновую музыку, были разные: один — испуганный, другой — торжествующий, и оба женские. — Не нужно со мной так, — сказал испуганный голос. — Я здесь тоже не по своей воле. — А кто по своей? Как же это так тебя, беляночку, так СКВДшники замарали. Как ты вообще здесь тогда очутилась? Волшебством, что ли, занесло? Кто-то расхохотался. Первая говорила словно оправдываясь: — Просто несчастливая случайность. Подумали, я имею какое-то отношение… подумали, что, может, русалка я или мавка… такое часто случается… Гай открыл глаза. Когда он сделал это, стало как-то уж очень тихо, будто все разом ощутили волну энергии, прошедшую от него по головам. Он медленно повернулся. Толпа расступилась. Гай услышал «мавка» и уже не мог с собой совладать. Это желание — увидеть её, убить её — было сильнее него. Эта жажда была сравнима с жаждой гибнущего в пустыне человека, которому обещали обильное питьё. Глаза его зажглись. Он пошёл сквозь собравшихся, чтобы удостовериться: мавок здесь нет. — Несчастливая случайность — оказаться здесь, в застенках ваших ОБРовских, со мной. Ты можешь кого угодно из них обманывать, а меня не обманешь, потому что ты… Ведьма не замолкала, не подозревая, кто к ней приближается. В запальчивой жадности, зажав свою добычу в углу, она говорила, наслаждаясь беспомощностью этого существа, хотя все вокруг смолкли. Никому, в общем-то, дела не было до того, запугивала она кого или, может, потихоньку, как они умеют, проклинала — все суетливо отворачивались; это было не их дело. Они с ведьмой попросту не могли справиться, как бы ни хотели. Кто они такие-то, нечисть третьего порядка. Гай мог, и он был не то чтобы очень добр: и как раз потому, что не был, вмешался. — Я слышал, — проскрипел он, — тут кто-то сказал про мавку? Ведьма казалась молодой; она была рыжей, совсем ещё юной девушкой в ярком сарафане, но когда повернулась к Гаю, он увидел, что глаза её были глазами старухи. Старуха это явно знала, что он из себя представляет. А он понимал, чем является она. Похоже, ведьме это было неприятно. Рукой тонкой и беленькой, совсем на вид безобидной, она с очевидной силой держала за плечо прижатую в углу девчонку с волосами цвета льна, с золотыми глазами, с молочной кожей. Девчонка, в своей рубашечке, в обычных брючках, пыталась заслониться от ведьмы сумочкой. В глазах её был страх. Тогда же Гай разочарованно понял, что мавок сюда не водят: их в Могилёве держат подпольно, как и другую нежить, которая способна убить человека. Они здесь незаконно. Тем более, никто бы не потащил её в такую толпу… В руке ведьмы трепыхалась берегиня. Безобидная, совсем безобидная берегиня. Гай холодно перевёл на ведьму взгляд. Её подруги скучковались рядом, как хищные птицы возле раненой добычи, готовой вот-вот умереть. Когда это случится, они будут пировать над её останками. Гай шепнул: — Так это не мавка. — О чем и речь, — сказала ведьма. — Ты иди своей дорогой, друг. Тебя кто тревожил? Звал сюда? О помощи просил? — Она просила, — невозмутимо сказал Гай. — Да и вообще, может, мы с ней знакомы. — Правда ли? — усмехнулась ведьма. — Так вы же в разное время пришли. — Ну и что, — спокойно ответил Гай и, сощурившись, поглядел на берегиню. Её вопящий о помощи лихорадочный ум был раскрыт, как книга, и имя было высечено на лбу, словно кровоточащий шрам. Присутствие ведьмы резонировало. Гай впустил немного больше своей силы, что-то увидел перед внутренним взором. Не всегда это удавалось проделать, но в мыслях девчонка заклинала, чтобы ей помогли. — Ладога, поди ко мне. Не бойся. Они тебя не тронут. Ну. Он протянул ей руку, кивнул. Берегиня остолбенела. — Мы с ней ещё не закончили, — предупредила ведьма. В голосе её угроза поблескивала чистой сталью, как нож. Голос чуги был глухим и безразличным: — А я сказал, закончили. Или хочешь, чтоб я закончил всё сам? — Вжига, ладно, будет тебе, — беспокойно сказала чернявая ведьма недалеко от неё. — Пусть валят. Гай даже движением какой мышцы на лице не подал знака, что они незнакомы; так будут меньше цепляться. Моргнув берегине, словно заменив этим новый кивок, он шепнул: — Ладога. Живёхонько. Иди. И поманил рукой. Ведьме ничего не оставалось, как отпустить берегиню, и та скользнула мимо неё, будто призрак, под крыло Гаю. Он обнял её за плечи, чувствуя, как та дрожит, и повёл к двери кабинета. СКВДшником он не любил, но возле них было безопаснее. Толпа за ним смыкалась с непонимающим отвращением. Чудище берегиню ведёт. — Спасибо, — шепнула она, остановившись у списка и бездумно заскользила глазами по строчкам. — Ведьмы эти… От них нет никакого покоя. Гай ничего не сказал. Он искренно полагал, что его участие на том кончилось и, отпустив берегиню, замолчал. Он сделал лишь минут через десять краткое замечание: — Держись близ меня: я в обиду не дам и сам не обижу. Она кивнула, всё поняв, и спряталась за него, а он прислонился к стене боком, закрыв её собой. Ладоге показалось, даже переговоры тех, кто ждал допроса, здесь, за его спиной, звучали гораздо тише. Но только не ведьмы. — А что бы он мне сделал, — говорила рыжая, хорохорясь. — Что, сплясал бы? Поразвлёк? — Тихо, Вжига, тихо, — успокаивали её подружки, — пускай забирает эту дрянь. Она ещё не знает, что за гады эти чуги. — Да он даже не станцует, — презрительно бросила Вжига, — не с кем потому что. Братья-то все его повымерли. Для танца нужно несколько чуг. Чего вы его все боитесь? Тупое сборище идиотов. Гай усмехнулся. По лицу его пробежала тёмная судорога, как от боли: Ладога, заметив это, вздрогнула. — Ну давай, — тихо, но очень даже слышно сказал Гай. — Задним числом ты такая смелая. Только не забудь из штанишек на выходе вытряхнуть то, что сделала, когда я подошёл. — Да что ты можешь, — огрызнулась ведьма, — плясун недобитый. — А ты иди сюда, — бросил он через плечо. — И сама всё узнаешь, могу или не могу. Свары в таких местах, как это, было делом обыкновенным: в очередях вечно кто-то собачился, особенно нечисть, но только необычной и даже опасной была свара между ведьмой и чугайстером. Нечисть расступилась к стенам, берегиня охнула: — Не нужно! — и схватилась за Гаеву куртку, за самый рукав, когда он развернулся к ведьме. Вжига оскалилась. На её милом рыжем личике, усеянном веснушками, появилась безумная тень. — Да что ты, сестрёнка, переживаешь, — сказала она Ладоге. — Я чуточку пошумлю. Этот чуга умеет только перед человечишками танцевать, головы им морочить, монеты клянчить, как ручная собачка. Кинут кость — он полает. Кинут другую — он кульбит сделает. Ты ему тоже кинь. Он продаётся и покупается. Может, за деньги он для тебя и штаны снимет, и куртку… У чуги глаза полыхнули злым огнём. Он развернулся к ведьме насовсем с тяжестью танкера, готовящегося молотить своим корпусом маленькие вражеские суда. Раздавит — и не заметит. Ведьма теперь не выглядела испуганной. Она стояла в другом конце коридора, с улыбкой бросая Гаю вызов. Гай сжал челюсти. Он понимал: использовать здесь свою силу, её остатки — значит, подвести себя под арест. Ведьма либо провоцирует, либо здорово глупит. Смерив её пронзительным взглядом, он сказал: — Как выйдем, я к твоим услугам где угодно и когда угодно. — Ага, смельчак, я так и поняла, — насмешливо сказала она, — только не здесь и не сейчас. Ко-ко-ко. Тут, словно почувствовав, как накалилась обстановка, дознаватель открыл дверь в кабинет и выглянул в коридор. Он сначала даже не заметил, что здесь вот-вот полетят перья. Он уже так устал. Час дня, а хотелось, чтобы рабочий день закончился, и побыстрее. Допрашивать этих нелюдей — всё равно что себя пытать. Потом всё же увидел толпу, рассечённую как бы надвое — и пробормотал: — Ну приехали… — а потом громче. — Это что за шум? Сейчас всем причастным впаяю по пятнадцать суток. Ну-ка живо смолкли и разошлись. Берегиня у его кабинета вдруг заскулила, расплакалась. Дознаватель Вязьма Крест вскинул брови. — Не надо пятнадцать суток, — сказала она с мольбой. — Меня тут… по ошибке… с улицы… я мимо шла, к сестре, а они… — шмыгнула носом. — А потом ведьма… за волосы дёргала… — Ясно, — прервал её Крест и прищурился. — Заходите. Повестка с собой? Берегиня затрясла головой и забормотала, что она без повестки; ей не выдавали, она не того класса нечисть, она… первого… Крест изумился, посерел. Кто-то на проходной будет сегодня писать доклад о превышении полномочий и небрежности на рабочем месте. И в патруле — тоже. — Пройдите в кабинет, гражданка, — сказал он. — Сейчас будем устанавливать вашу личность, и кто это вас сюда затащил. Документы при себе? — она суетливо закивала. — Хорошо. А ты, Белимир, вызови его уже, пока они здесь драку не начали; ну?