Глава 2. Весея

— Держи, Гай. Выпей. Весея поставила перед сгорбившимся у стойки чугой высокий стакан пива, подмахнула пару выплеснувшихся капель тряпкой, налегая грудью в вышиванке на столешницу. И нахмурила брови. — Что к тебе, СКВДшник приходил? — тихонько спросила она. Из-за повисших вдоль лица влажных от пота волос ей пришлось наклониться ещё ближе к нему, доверчиво приоткрыв розовые, совсем ещё невинные губы. Гай костяшками пальцев отодвинул стакан, ровно взглянул в лицо Весее. — Много будешь знать… — добродушно улыбнулся он, удобнее облокачиваясь на стойку. Но в глазах был холод. Свет лампы падал на лицо Вести так, что давал тень от длинных ресниц прямо на розовые щёки. Наивная, по-провинциальному круглолицая, совершенно прелестная, с добрыми глазами и носом-кнопкой. Гай глядел на её лицо, залившееся румянцем. Он подумал, сколько дивной красоты можно увидеть, если присмотреться. И решил не присматриваться. Он молча отвернулся и продолжил катать из салфетки шарик по столу, сосредоточенно водил по нему ладонью, чувствуя кожей каждый бумажный бугорок. Он ласкал стол кончиками пальцев, наслаждаясь его холодной гладкостью, и, словно зачарованный, теперь смотрел в одну точку. Весея вздохнула: — Ты меня слышишь? И, досадуя, закусила губу. Гай совсем не вслушивался. Думал о чем-то своём, ворочал тяжелые мысли в голове, а что было в них, догадаться нетрудно. Весея отошла от стойки. — Куда? — вдруг спросил он, тревожно подняв на неё взгляд. Она казалась обиженной. — Домой. Гай приподнял палец, покачал им и нырнул в стакан с пивом. Сначала выпил половину, потом сказал: — Нет. Я провожу. Весея фыркнула, чуток скривила уголки губ, но ничего против не сказала. Гай проскрипел: минутку, и быстро допил пиво. Да, неважные дела в Могилёве деялись, особенно в тёмное время суток. Говаривали всякое. Будто бы сторож со Сталеварного переулка видал жердяя, самого настоящего. Здоровенного. Худого. Заглядывал тот в окна, ходил по домам. Мужик быстро под стол спрятался и старался по окнам не шастать, чтоб ему не попасться. А утром, знамо дело, своим поведал. А то с одиннадцатой поликлиники скорая помощь ехала на вызов, было уже за полночь. На светофоре увидели ребёнка. Сам — ничего особенного, но глаза — что фары у машины. А когда рот разевает, оттуда не детский голосок, а воронье карканье слышится. Много чего ещё видано и слыхано было, и Гай как тут явился да об этом узнал — что как полгода то тут, то там мерещится людям всякое, разок-другой проводил одну из официанток, совсем молоденькую Весею, до порога. Жалко её было ночью гонять по пустым улицам. Не только чудища пристать могут: чудищ полно и среди пьяных мужиков, из корчмы, бара или любой другой забегаловки способных барышне запросто залезть под юбку. — Ты, может, ляжешь, поспишь? — спросила Весея. Он махнул рукой, оставил стакан, накинул худ и застегнул плотный кафтан. Убрав волосы под худ, перевязал широкий кожаный пояс на талии поудобнее и снял с крючка тёмно-коричневый плащ с высоким воротником, подбитый куцым мехом. — Сейчас, — обещала Весея, повеселев, — только оденусь быстренько. Она накинула курточку, красиво расшитую бисером, покрыла тёплым платком голову. Ноябрь стоял холодный и сухой, вот-вот должен пойти снег. Ветер крепчал и стынул с каждым днём. Снаружи было неуютно, зябко, хмуро. — Теперь можно. — Улыбнулась розовощёкая Весея. Прощаясь с подругами — какие-то тоже шли домой, какие-то — работать оставались допоздна, Весея привычно сунула ладошку под тёплый сгиб Гаевой руки. Девочки проводили их долгими взглядами, пока они не скрылись за дверью, и по привычке лениво начали спорить, спит ли скромница Весея с чугой. А то чего он её так рьяно провожает? Весея и Гай медленно брели по дорожке, окружённой седыми от инея вётлами. Фонари горели через раз, и Гаевы глаза сверкали в темноте зелёным холодом, как смарагдовые плоские грани. — А ты когда-нибудь на допросе в СКВД был? — робко спросила Весея, когда они уже прилично отошли от «Нави». Гай задумался. Встречать их он встречал, в других городах, но так, чтобы на допрос… Он покачал головой. Подтянул шнур у худа, когда подул ледяной ветер. Весея поморщилась и второй рукой придержала платок, пряча под ним длинные русые волосы. Маленькая, прижалась к его крепкой рослой фигуре. Гай немножко прикрыл её плечом от ветра, сам того не подмечая. — Это ничего, — уверено сказала она. — Завтра они тебя просто формальности ради вызвали, вот увидишь, всё обойдётся. А танцевать придёшь? — Меня Ольха освободила, — прохрипел Гай. — А ты? В графике? — Да. — Тогда вернусь к одиннадцати. Провожу. — Да не стоит, — заскромничала Весея. Гай ничего не сказал, не стал разубеждать, не поддержал её кокетства. Как-то повелась с первого же дня за ними дружба: прошло три месяца, и Весея в Гай души не чаяла, так что теперь изо всех сил старалась поддержать, видя, как он переживает: — Ерунда все эти допросы. Ничего особенного. Я слыхала, всех кругом допрашивают — и полудницу одну давеча, и ещё, вроде бы, моряну… — Да я не беспокоюсь, — соврал Гай. — Просто неохота к ним тащиться в свой выходной. — Кабы не они, был бы рабочий, — подначила Весея. — Ага. Они шли по асфальту, замороженному ранней наледью. Там, вдали, за грядой типовых высоток в спальном районе, кольцом окружавших центр Могилёва, светились огромные голограммы. Весея вдруг остановилась. Встал и Гай, непонимающе взглянув на свою подругу. Она тихонько, с завистью, вздохнула: — А хорошо бы… Чуга покосился на неё и приподнял бровь. — Чего? — смутилась Весея. — Там красиво так. Всё сверкает. Всё новое. Видел, как тм люди живут? А какие там дома, магазины, театры? Всё куда лучше, чем здесь. Гай снял худ. Зеленовато-бурые волосы, переливающиеся из одного цвета в другой — спутанные и волнистые — упали чуге на плечи и спину текучей сырой гривой. Он не понимал, чем так восхищается его Весея. Центром, что ли? Да ну его, этот центр, бывал он там. Ничего особенного. Только ветрено очень, да машины на высоте ездят, а ещё люди живут по-странному — не на земле в основном, а добровольно взаперти. У каждого небоскрёба, мол, свой двор, свой район — всё своё. Шпили пронзают облака, земля осталась где-то далеко там, внизу. На крышах и террасах специально разбивают сады и лужайки, но разве это сравнится с лесными чертогами? Никогда. Гай усмехнулся. Человек вырубил настоящие леса, чтобы возвести искусственные. Выловил живых рыб, чтобы голографические изящно огибали своими гладкими телами башни здешних хрустальных замков, воздвигнутых до небес. — Да, здесь такого нет, — согласился он, и Весея осталась его ответом довольна, не поняв, что он имеет в виду. Они под ручку дошли до высокого забора. Девчонка набрала нужный код и сняла токовое напряжение. Где-то за ним, там, в глубине двора, забрехала собака. — Может, до двери? — пристально взглянул на неё Гай. Весея повернулась к нему и взглянула прямо в лицо. В глазах читалась нежность. Она и хотела бы сказать «да», но не могла. — Да не надо, девчонки ещё Бог весть что подумают! — она заулыбалась. — Каждый думает, что хочет, — равнодушно сказал Гай. — Я подожду, пока не подымешься на этаж. Как прибежишь, высунься в окошко и махни мне. — А больше тебе ничего не сделать? — ехидно подначила Весея, уперев в бока руки. — Гимн, например, не спеть? — Нет, это будет странно — гимн, да ещё ночью. Весея звонко рассмеялась, Гай вторил ей сиплым хохотком. Она совсем не боялась его, смелая девочка; наоборот — порой ему казалось, он ей даже нравится, нравится по-дружески, сильно и искренно. За что, он бы спросить не осмелился. Только вот заулыбался, когда Весея, собравшись с духом, привычно чмокнула его в щёку и нырнула в приоткрытые ворота, лязгнувшие железной скобой. Затем обернулась к нему, показавшись в узкую щёлочку. — Пока, Гай, — напоследок улыбнулась она и пропала. Он не ответил. Лишь сунул руки в карманы, отступив назад на несколько шагов, чтобы удостовериться — дома его горемыка. Окна в высотке не горели, особенно нужные — на пятом этаже. Дом охватила тьма. Гай ждал, выдыхая изо рта пар и легонько растирая ладони друг о друга. Он пожалел, что не довёл Весею до лифта или хотя бы подъездной двери. Мало ли кто там может поджидать. Говорил же он ей, бедовой: неспокойное время. Нехорошее. Он, чуга, хорошо чует воздух, в котором тонко пахнет кровью и смертью: запах этот в Могилёве чувствовался всегда, особенно там, где Гай жил. Этот спальный район, откровенно сказать, опасный и неблагополучный, непорядочный, был для Весеи, переехавшей сюда из малюсенького Рыбицка, домом. Так же плохо, как в местах для жизни, Весея разбиралась и в людях — да и в нелюдях тоже. Иначе не подружилась бы с таким, как Гай. Но вот на пятом вспыхнул ночник. Гай воспрянул, посветлел своим хищным лицом, махнул рукой. Весея, ещё не раздевшись, отчаянно помахала ему в ответ и широко заулыбалась. Узелок тревоги в горле подразвязался. Гай отступил в темноту и побрёл обратно к «Нави», сунув руки в карманы. Весея глядела на него в окно и не отлипала, пока он не скрылся из виду. Гай был задумчив. Как пройдёт завтрашний допрос? Что там будет? Неясно. Гай прежде в руки правосудия не попадал, а вот теперь — гляди-ка, вызвали аж в Славянский Комиссариат Внутренних Дел Государства Российского. Чуга усмехнулся. Ну, глядишь, справится как-нибудь. Вдруг что-то быстро мелькнуло сбоку, в темноте, на большой высоте небоскрёбной высотки, между одной и второй крышами, опутанными проводами. Гай, чуткий к любому движению, буквально кожей ощутил волну ярости, насилия и жестокости, а ещё — неутомимой злобы, и резко вскинул подбородок, пытаясь поймать тень взглядом. Где она? На улице стало слишком пусто. Слишком темно. Это он видит в ночи почти так же хорошо и ясно как днём — но он заметил, что фонари погасли, и улица окунулась в могильную черноту. Гай повернулся на пятках и невозмутимо взглянул себе за спину. Только он один здесь был, посреди огромных домов и дворов-колодцев. И больше — ни единой живой души. «От греха подальше валить отсюда надо, — подумал про себя Гай и шмыгнул носом, широко махнув по нему рукавом и ёжась. — Чур, мать твою».

✥✥✥

Дом. Какое громкое слово. Так, просто комнатка на старом чердаке; мансарда, латаная-перелатаная, стянутая скобами и досками, без обоев, без ремонта. С окнами, из которых сильно дул холодный злой ветер в любое время года. С матрасом, брошенным прямо на пол. С толстым одеялом, красивым, шитым из ярких кусочков других одеял — это ему сделала Весея, узнав, что у Гая нет за душой ничего, кроме его кожаной котомки. Он был за это ей так благодарен. Каждую ночь, как ложился, поминал добрым словом, хотя многие считали, что у чуг таких отродясь не водится. Он развязал пояс, снял кафтан и повесил его на крючок, прибитый к дверному косяку. Поднёс зажигалку к небольшой керосиновой лампе — такие до сих пор в ходу, дешёвое топливо. Настоящий огонь, а не неживой электрический свет нравился чуге намного больше. Гай поставил лампу на пол у матраса и снял жилет. Волосы запутались в воротнике. Он тряхнул головой и с удовольствием расправил обнажённые плечи, потянувшись. Холод кусал рёбра, кусал бока, мускулисто поднависшие над ремнём кожаных штанов. Он снова потёр бедро: старые раны давали знать о себе, сколько бы лет им ни было. Покряхтев, Гай привалился к стене и подождал, пока боль не ушла. Потом стало легче. Он упал на матрас. Распластался по нему и предплечьем прикрыл глаза. Он лежал так несколько минут, пока в кромешной тьме сознания не замелькали микросны. Его родной лес, его дерево, под которым они с братьями собирались почти еженощно. Их сиплые скрипучие голоса. Их смех. Их недобрые глаза. Их разного оттенка зелени радужки. Их широкие спины, пахнущие полынью и хвоей, через которые он пробивался для хоровода. Их весёлые гиканья, когда они достанут какого-нибудь пешего путника и заставят его плясать с ними всю ночь, пока тот не свалится — когда замертво, когда просто изнеможенным от усталости. Его руки, крепко сжимавшие ледяную мертвячку-мавку. И худые груди, покрытые чешуйками и скользкой слизью: они вжимались в его собственную грудь, когда он кружил мавку, кружил без конца, притягивал к себе, пленял, забирая к себе, в хоровод. В хоровод. В хоровод. И голод. Смертный голод, который не отступал даже теперь. Сколько Гай не ел мавок? Бессчётное число, и силу свою он тратил по крупицам: её, почитай, почти уже не осталось, и скоро ему нужно будет покинуть Могилёв хоть на какое-то время, чтобы наесться. Здесь это запрещено. Здесь мавок прячут от таких как он. Гай болезненно поёрзал на своём матрасе. Тело покрылось мурашками, короткой сладкой дрожью. Он был так голоден. Так голоден, что на допросе лишь бы себя не выдать.