8

— Доброе утро, мои куколки. Восьмая открывает глаза в одной только надежде — пусть все будет спокойно. У них с Третьей слишком мало времени, нельзя тратить его на форс мажоры. Нельзя, чтобы М был зол с самого утра. — Давайте же, куколки, завтрак уже готов. Она послушно встает с кровати и направляется к столу, раздумывая, не улыбнуться ли М. Пусть думает, что она — очень послушная куколка и рада ему, пусть доверится. Смотрит на Третью, замечает, как та морщится, поднимаясь, и мысленно мотает головой. Искренне улыбнуться она не сможет, а натянутый оскал М скорее насторожит, чем расслабит. Она подхватывает сразу два завтрака и идет к Третьей, понимая — ее нельзя оставлять одну. Да, вчера Третья все-таки взяла себя в руки и пообещала, что не сдастся, но то было вчера. Мало ли, что она надумала за ночь. — Сегодня он тебя красить будет, — напоминает Восьмая. Третья только безразлично кивает, ковыряясь в тарелке и не поднимая от нее взгляд. — Что думаешь делать? Третья пожимает плечами: — Ты же говорила, что пользоваться там нечем. Попробую что-нибудь придумать на месте. Восьмая кивает, радуясь, что Третья хотя бы думать об этом не отказывается. — Он почти все время будет перед тобой, и смотреть будет на лицо, — предупреждает она. — Можно попробовать пнуть его, сбить с ног, а потом… — Я буду действовать по ситуации, — раздраженно перебивает Третья. Ловит недоумевающий взгляд Восьмой, объясняет: — Наши прошлые планы провалились с треском. Я сделаю, что смогу, но я не хочу зацикливаться на чем-то одном. Восьмая снова кивает. Если давить — Третья может снова опустить руки и смириться. Пусть злится, если ей так проще. Может, именно это им и поможет. Больше они не говорят — Третья выглядит сосредоточенной, и Восьмая не хочет сбивать ее, не хочет мешать. Пока М играет со Второй, она осматривает Комнату. Из тех куколок, что были здесь в ее первый день, осталось лишь двое, и Восьмая только теперь понимает — конец очень близко. Эта мысль не столько пугает, сколько подстегивает ее, напоминает: времени осторожничать нет. Сейчас попробует сбежать и спасти их Третья, а если у нее не получится — пробовать будет она. Сегодня ведь М должен играть с ней в ужин, там снова будет нож, и уж в этот раз она не промахнется. М возвращает Вторую чуть быстрее, чем обычно, и это Восьмую настораживает. Она дожидается, пока М уведет Третью, мысленно желая ей удачи и надеясь, что у нее получится что-нибудь придумать, и скользит взглядом по Второй. Вторая выглядит не просто спокойной — она выглядит довольной, и это окончательно сбивает Восьмую с толку. Почти все Вторые возвращаются от М в слезах, те, кто не плачут — просто испуганно дрожат и изо всех сил держат себя в руках. Но чтобы радоваться, наслаждаться игрой… Такое Восьмая видит впервые. Вторая уверенно проходит по Комнате и присоединяется к компании других куколок, вливается в разговор, что-то щебечет и улыбается, и Восьмая выдыхает с облегчением. Правильно, что не стала вчера тратить на нее время. Если Вторая умудряется наслаждаться тут хоть чем-то, если у нее получается улыбаться, в побеге она точно не помощник. В Третьей есть хоть какое-то желание сопротивляться, а Вторую, видимо, все устраивает. Ждать Третью снова оказывается невыносимо, но не как вчера. Вчера Восьмая боялась, что у нее ничего не получится, сегодня — что она и не попробует. Слишком сильно ей вчера досталось, слишком безразличной она выглядела. Но ведь она согласилась пробовать дальше, обещала не сдаваться. Время тянется бесконечно медленно, и Восьмая уже почти убеждает себя, что Третья что-то придумала, рискнула, что она вот-вот откроет дверь Комнаты и выпустит их всех, что они будут свободны. Восьмая слышит, как открывается дверь и вскакивает, готовясь бежать — навстречу Третьей, к свободе, в жизни. Восьмая видит, как в Комнату заходит М и чувствует, как рушатся ее надежды, заполняя ее противным, тяжелым чувством. Разочарование. Слишком много Восьмая успела представить, пока ждала Третью, слишком на многое надеялась. — Прости, я не смогла, — шепчет Третья, опускаясь на ее кровать. «Ты и не попыталась», — думает, но не произносит Восьмая, понимая, что не может осуждать Третью за это. По крайней мере, не вслух. — Ничего, у нас еще есть время, — произносит она вместо этого, прекрасно понимая — его ужасно мало. Она расспрашивает Третью обо всем, что происходило с ней прошлый час, надеясь найти хоть какую-то новую зацепку, узнать хоть на крупицу больше, чем успела узнать за эти дни. Третья на вопросы отвечает как-то нехотя, устало, и Восьмая прекращает попытки. Ничего нового Третья не знает, вот и нечего ее мучить. Пусть отдыхает, может тогда она снова сможет сопротивляться. Когда Первая приходит в себя, Восьмая, в который раз зацепившись за апатию Третьей, идёт к ней, намереваясь увеличить их шансы на побег. Первая — это две дополнительные возможности сбежать. Нельзя их упускать. — Я — Восьмая, — произносит она как можно мягче, опускаясь на кровать Первой. Надо просто ей все рассказать, а потом убедить ее им помочь. — А я — Вторая, — тут же раздается за ее спиной. — И, если ты не хочешь, чтобы тебя били или усыпляли, советую держаться поближе ко мне, а не к ней. Восьмая бросает на Вторую недовольный взгляд, жалея, что он ее не испепелит. Она ведь даже не видела всего этого, ее здесь не было. Даже вчерашнее наказание Третьей она проспала, так как она может знать? Ко Второй подходят Девятая и Седьмая, и больше у Восьмой вопросов не возникает. Так вот что они обсуждают так увлеченно все это время, вот над чем смеются. — Я хоть что-то пытаюсь сделать, — бросает она, надеясь, что со стороны это все же звучит не так жалко, как ей самой кажется. — Успешно? — ехидно уточняет Вторая. Восьмая смотрит на Первую и понимает, что та ее боится. Пары коротких фраз хватило, чтобы лишить их ее поддержки, чтобы отобрать у них новые шансы. Больше Восьмая ни с кем не говорит. Если им так хочется сидеть и надеяться на милость М — пусть сидят. Она и без их помощи сбежит отсюда, вот прямо сегодня. И этих куколок она вытащит, и посмотрит, что они тогда ей скажут. Своей очереди играть она ждет с нетерпением. В этот раз у нее есть план, она точно знает, что будет делать. Пусть только придет, пусть отведет ее к накрытому столу, пусть сядет напротив. Когда М наконец приходит за ней, Восьмая заставляет себя сидеть и ждать, пока он ее позовет. Нельзя показывать, что она ждала его, нельзя, чтобы он что-то заподозрил. По коридору она идет тихо и аккуратно, изо всех сил стараясь изображать безразличие и смирение. Он ведь уже несколько раз называл ее послушной куколкой, вот пусть и дальше верит в это. А уж она этой верой воспользуется. М, как и в прошлый раз, помогает ей сесть, придвигает ее стул, и Восьмая снова заставляет себя немного медлить, не рассматривать стол сразу, дать М время наполнить тарелки и сесть тоже. — Приятного аппетита, куколка, — желает он наконец. — Спасибо, — как можно тише произносит Восьмая, так до конца и не поняв, можно ли куколкам говорить, и только теперь опускает глаза к столу. Утихшее за день разочарование поднимается новой, куда более сильной волной, когда Восьмая понимает — ножа на столе нет. Сервировка точно такая же, как и в прошлый раз: блюда, салфетки, вилки и даже эта ужасная деревянная ложка, но ни одного ножа. — Ты в прошлый раз показала мне очень важную деталь, — произносит М, то ли читая ее мысли, то ли понимая все по лицу. — Ножи ведь такие острые и опасные, а куколки — такие неловкие. Лучше уж без них. Согласна, куколка? Восьмая кивает, стараясь держаться. Сначала Третья ничего не придумала, потом Вторая не дала ей поговорить с Первой, а теперь М лишил ее ножа. Ее надежды рушатся третий раз за день, а она ничего не может предпринять, даже заплакать от досады не может — хорошие куколки ведь не плачут. — Тебя что-то расстроило? — спрашивает М, и Восьмая не слышит в его вопросе издевки, только удивление. Она мотает головой, склоняясь еще ближе к тарелке, и М продолжает: — Хорошо. Мои куколки не должны быть грустными. Восьмая чувствует, что готова сдаться, что просто не знает, что теперь делать. Она честно перебирает все варианты, которые только может придумать, прикидывает, что можно кинуть в М вместо ножа, чем и как его ударить, но понимает — шансов нет, ей не выбраться, и ненавидит себя за трусость, за нежелание даже попробовать. — Ты стала совсем хорошей куколкой, — хвалит ее М, пока они идут в Комнату. — Жаль, что нам с тобой осталось так мало игр. Восьмую эти слова не радуют. Она не хочет быть хорошей куколкой, ей противно от себя, противно, что за все восемь дней она не смогла сделать ничего. — Значит, ты тоже не смогла, — спрашивает ее Третья, когда за М закрывается дверь. Восьмая кивает, понимая, что больше не может ни говорить, ни сдерживать слезы. Она не смогла. Ни сегодня, ни вчера, ни позавчера, ни в один из дней до этого. Она вообще ничего не смогла. И теперь уже, видимо, не сможет.