Часть 2.

      Ежегодный весенний бал, устраиваемый в честь завершения учёбного семестра, поражает своими масштабами. Школа горит в праздничных огнях, музыка громкими басами льётся из спортивного зала. Кажется, все подростки Сентфора этой ночью стекаются сюда, исключительно сюда и никуда больше.       Ежегодный весенний бал… мой первый весенний бал, которому, кажется, я готова отдаться полностью.       Кэнди — слева, Стефани — справа, они держат меня под руки и, хохоча, мы вливаемся в толпу одноклассников и других молодых ребят.       — Я же говорила, что Адель будет в красном, — громко заявляет Стеф, не боясь быть услышанной. — Даже кофейная гуща не нужна.       — Твоё мини затмевает её платье в сто крат, не думай зацикливаться на этом, — отвечаю я, а Кэнди активно кивает головой, отчего её золотые кудряшки очаровательно подпрыгивают.       — Да нужно мне это! Пошли лучше найдём ваших кавалеров!       С трудом протискиваемся в спортзал, который в обычные дни кажется огромным. Сегодня же здесь яблоку негде упасть. Диско-шар огромных размеров отбрасывает разноцветные блики на пол и на стены, танцуя на радостных лицах подростков. Из колонок отчаянно вырывается «Beat it» Майкла Джексона, и толпа самозабвенно беснуется под хит прошедших лет, выкрикивая в воздух строчки припева.       Это великолепно.       Я не могу сдержать улыбки, наблюдая за этим праздником жизни и мысленно благодарю подруг за то, что уговорили меня прийти. Крутя головой в разные стороны, восхищённо оглядываюсь, пока Стефани проводит нас с Кэнди в глубь зала, где у стенки прижавшись стоят Дерек и Бобби.       — Почему вы не танцуете? — Накидываюсь я на них с ходу, сгребая в объятия. Я ловлю их смех в своих волосах, хохочу в ответ и хватаю их обоих за руки, принимаясь дико пританцовывать на месте.       — Полегче, заводила, — ладонь Стеф ложится на моё плечо. — Давайте сначала выпьем чего-нибудь, а потом отправим тебя покорять танцпол. Мальчики, сходите за напитками, а?       Мы болтаем ни о чём, громко и много смеёмся, перекрикивая музыку, что так приятно отдаётся в сердце своими мотивами. Пьём пунш из красных пластиковых стаканчиков и прикрываем недотёпу Стеф, когда та достаёт из сумочки небольшую фляжку.       Парни из других классов в непривычных для них праздничных смокингах ведут под руки своих дам, увлекая их на танцпол, что, кажется, готов вместить всех, а я, отвлёкшись, провожаю их пристальным взглядом, не в силах отвернуться.       Где-то в отдалённом уголке сознания клокочет мысль, распространяясь по телу — нет, не болью — скорее какой-то секундной судорогой, быстро проходящим приступом. Я изо всех сил прогоняю эту мысль, встряхиваю головой и втягиваю через нос воздух, но всё равно не могу отвести взгляда от пары, что танцует в пяти метрах от меня: он кружит её вокруг оси под смех и музыку, подол платья и локоны взлетают и опускаются, и парень ловит девушку в свои объятия, смотрит глазами столь необъятного обожания, что я на мгновение вижу только их: эти огромные, улыбающиеся глаза, прикованные к её счастливому лицу…       Здесь и сейчас, окружённая самыми близкими друзьями; здесь и сейчас, в новом платье и когда я чувствую себя такой красивой; здесь и сейчас я хочу только одного: чтобы нашлись глаза, что смотрели бы на меня точно так же. И чтобы эти глаза были нежно-голубого цвета…       … Губы изгибаются в горькой усмешке, и я качаю головой, поворачиваясь обратно к друзьям.       — Ладно, — Стефани залпом опустошает содержимое стакана и смотрит на нас горящими от эндорфинов — ну, или алкоголя — карими глазами. — Пошли танцевать, девочки и мальчики!       Она хватает самых строптивых и тянет в центр зала, в самую гущу толпы. Мы с Кэнди вливаемся в танцующий рой молодёжи вслед за Стеф и мальчиками, позволяя извивающимся и прыгающим подросткам сомкнуться вокруг нас. Из колонок — не играет — кричит Бон Джови, и этот водоворот из гитарных басов и барабанов, что давит на перепонки, срывает крышу.       Мы прыгаем, задрав руки над головами, выкрикивая, как ненормальные, слова припева. На наших лицах неподражаемые в своём восторге широкие, счастливые улыбки, мы как будто пьяные, но не от алкоголя, а от жизни и от молодости, что здесь и сейчас вся в нашем распоряжении. Мы пьяны от звенящей свободы, и мы прыгаем выше, кричим громче, не стесняясь и не боясь быть увиденными. Это самый настоящий восторг, когда посвящаешь себя моменту, музыке, когда сливаешься с незнакомцами, тебя окружившими, становишься с ними одним целым и отдаёшься секунде жизни, которая вся сосредоточилась в одной идеальной точке — здесь и сейчас. Когда на три минуты песни, посвящённой всему и одновременно ничему конкретному, выпадаешь из мира, забываешь, кто ты и что с тобой, вместо этого выплёскивая душу навстречу музыке.       Композиции сменяют одна другую, а мы всё так же в центре танцпола — пусть даже наши танцы — не совсем танцы, пусть даже мы не подпеваем, а просто орём, плевать: мы ловим момент до тех самых пор, пока горло не начинает саднить, а ноги не просят пощады.       — Пожалуйста, — задыхаясь, хохочет Стеф. — Принесите хоть кто-нибудь попить!       Спрятавшись в стороне, мы садимся на пол прямо в платьях и вытягиваем ноющие ноги. Прежде чем мы полностью восстановим силы, должно пройти не меньше пятнадцати минут, три стакана воды на каждого и хотя бы некоторое время без разговоров.       А потом наступает тот момент, что на подобных вечеринках столь люто ненавидят одиночки: зажигательная композиция сменяется медляком, зазывая парочки на танцпол. С усмешкой наблюдаю, как подростки в спешке покидают площадку, освобождая место для влюблённых. И тут… толкаю локтем Стеф, кивая на нашего Дерека. Тот подаёт руку Кэнди и, сжав её маленькую ладошку, ведёт в центр зала.       — Предатели, — Стефани разочарованно качает головой, глядя им вслед, а затем встаёт с пола, помогая подняться и мне. — Ну, ничего, ребята, мы такой ерундой заниматься не будем.       Дерек и Кэнди прекрасны. Я наблюдаю за ними с полуулыбкой и ясным осознанием того, что они — лучшее, что могло случиться друг у друга. А это щемящее чувство в районе груди… его я просто стараюсь не замечать. Поджимаю губы, заправляю прядь волос за ухо и не понимаю, почему песня, что звучит прямо сейчас — нежная, настоящая, что ли, трогательная — так на меня действует.       Господи, какие же это всё глупости!       — Сара… — голос у Стеф какой-то странный, и, рывком вернувшись в реальность из своих серых дум, я резко поворачиваю голову в её сторону.       — А?       — Это не к тебе ли часом?       Она улыбается хитро, лукаво, и смотрит куда-то в сторону выхода. Медленно поворачиваю голову, понятия не имея, о чём она, блуждаю растерянным взглядом по лицам, хмурюсь и только открываю рот, как в этот самый момент… Боже!       Аккуратно раздвигая перед собой толпу, он идёт прямо в мою сторону. На нём — Господи, помилуй! — чёрный смокинг-тройка с бабочкой на шее. Девчонки оборачиваются ему вслед, а он смотрит на Тёрнера, тот кивает ему на меня… секунда, и голубые глаза Вишни встречаются с моими.       Не знаю, что шокирует меня больше. Тот факт, что он здесь, то, во что он одет, или же внезапное осознание, что он целенаправленно идёт ко мне.       Сердце камнем падает вниз, музыка затихает, потому что стучащая в голове кровь перекрывает всё остальное. Я растерянно смотрю на него, он — улыбаясь своей сокрушительной улыбкой, — смотрит на меня…       Не понимаю, что происходит в моём мозгу и почему я хватаю Бобби за руку и тяну его на танцпол, но я правда делаю это. Буквально вцепляюсь ногтями в его запястье и убегаю, пока не поздно. Замечаю, как Вишня по-лисьи усмехается и едва заметно качает головой…       — Что за чёрт? — Бобби со всей дури упирается ногами в пол, сопротивляясь.       — Пожалуйста-пожалуйста, прошу тебя, потанцуй со мной!       — Ты что, совсем с ума сошла, отпусти меня!       — Бобби, я дам тебе всё, что хочешь! Забирай даже папину коллекционную энциклопедию! Только один танец!       Тёрнер, меркантильная душонка, вмиг перестаёт брыкаться.       — Я не умею танцевать медляки. — Это вполне сойдёт за «да».       — Просто обними меня за талию и переставляй ногами.       Это позор, Сара… И позор не в том, что я танцую медляк с Бобби, нет. А в том, что я маленькая трусиха: руки трясутся, желудок стянулся в узел, вспотевшие ладошки судорожно сжимают рубашку Тёрнера. Мысли хаотичны. Они варьируются от «Необходимо сбежать через чёрный вход» до «Боже, неужели Вишня здесь ради меня?!».       Я скольжу взглядом по толпе подростков, что окружила танцпол, силясь отыскать кудрявую голову, и в то же время боюсь его там увидеть.       Дура, дура, дура…       Пытаясь увести Бобби к другому концу зала, не замечаю даже, с какой частотой он наступает мне на ноги, но, что ещё страшнее, — не замечаю, что медляк заканчивается… и начинается следующий.       — Ты куда? — выдыхаю я, хватаюсь за рукав Тёрнера, когда он отпускает мою талию и делает шаг назад.       — Ты сказала, один танец. Я пошёл!       Невероятно, он что, правда оставил меня одну посреди танцпола?       Чёрт, я смотрю ему в спину, прикусываю губу, разворачиваюсь… И моментально налетаю на уже знакомую широкую грудь, а обожаемый запах одеколона окутывает мои волосы.       — Могу я пригласить тебя на танец?       Нет, нет, нет!       — Ладно, — одними губами выдыхаю я.       Вишня соединяет наши ладони, моя рука неуверенно ложится поверх его плеча. Делаю шаг ему навстречу, но смотреть в глаза избегаю. Вместо этого фокусирую взгляд на его нагрудном кармане и позволяю музыке вести нас… Первые гитарные аккорды, и я на миг прикрываю веки.       Какова вероятность того, что именно здесь и именно сейчас должна была зазвучать самая проникновенная песня, что я когда-либо слышала, та, что каждый раз пробивает меня насквозь?..       Я не сильна в теории вероятности, но мне вполне хватает того, что она взаправду звучит, и к чёрту проценты.       Если бы кто-нибудь сказал мне, что я буду танцевать медляк с Вишней на школьном балу, то я бы рассмеялась этому человеку в лицо. Удивительно, но, едва ощутив ласковые прикосновения его рук, вся тревога, переживания, глупый страх, что бурлили во мне, только я его увидела, исчезают, пропадают, будто их никогда и не было, испаряются в воздухе, а на их место приходит блаженное спокойствие.       Он держит меня бережно, проявляя столь неожиданную аккуратность и нежность, что с трудом ассоциируется с таким человеком, как он. Но вот, вопреки предрассудкам, я — в его объятиях, вверяю себя крепким рукам и чувствую, как нежно-голубые глаза наблюдают за мной с обожанием.       Если бы кто-нибудь сказал мне, что я буду танцевать медляк с Вишней на школьном балу, то я бы рассмеялась этому человеку в лицо. Но здесь и сейчас я правда танцую, и это самое прекрасное, что когда-либо случалось со мной.       — Это песня про меня, — тёплый шёпот касается моего виска, руки перемещаются на талию, и я прикрываю глаза. — И про тебя.       От произнесённого им пробегают мурашки, взрываются внутри фейерверки, и нет ничего романтичнее, что он мог бы сказать мне в эту самую минуту.       Я сцепляю руки за его шеей, между нами — сантиметры, превращающиеся в миллиметры, и я кладу голову на его грудь, начисто уничтожая дистанцию. К чёрту дистанцию, когда единственное, чего я хочу, это быть настолько ближе к нему, насколько позволяют законы физики.       Улыбаюсь мягко, спокойно, когда чувствую вес его ладоней на талии и прикосновение подбородка к макушке. Мы уже не танцуем, скорее топчемся на месте, но — боже! — с ним даже просто вот так стоять, обнявшись, невообразимо приятно. От Вишни веет уютом, он будто весь пропитан нежностью, и рядом с ним моё сердце трепещет.       — Хочешь, сбежим? — Ладони перемещаются на лопатки, осторожно проводят по распущенным локонам, а я утыкаюсь носом глубже в ткань его пиджака.       — Хочу…       Когда он берёт меня за руку, идиотские улыбки озаряют наши лица. Мы пробираемся сквозь танцующие парочки, неразрывно переплетя ладони, а завершающие аккорды песни Принса провожают нас до дверей, вырываясь наружу вместе с нами.       Школа остаётся позади, а мы, смеясь и подставляя лица ночной прохладе, бредём, не разбирая дороги. Город встречает нас зажжёнными фонарями, горящими вывесками кафе и баров, мимо которых мы, увлекшись друг другом, идём дальше. На небе звёзды следуют за нами, а я клянусь, мы ничего не замечаем: хохочем не пойми над чем; обнявшись, просто наслаждаемся ночной красотой засыпающего города, и я не перестаю мысленно благодарить Вселенную за то, что сотворила этот вечер и подарила его мне.       — Где ты вообще взял смокинг? — мой тихий смех разлетается по улице. Я обгоняю Вишню и иду вперёд спиной, чтобы оглядеть его ещё раз: костюм точно впору, сидит, как влитой, но я всё равно тихо прыскаю при виде чёрной жилетки и галстука-бабочки. Тем не менее, насколько же он дьявольски хорош…       — Украл, где же ещё? — Голубые глаза скользят по моему платью, вверх-вниз, оглядывая с ног до головы. По поднявшемуся уголку губ я понимаю, что вердикт положительный.       — Иди сюда, — маню его пальцем и со склонённой на плечо головой наблюдаю за тем, как Вишня медленно приближается. Мои пальцы касаются дурацкого галстука, развязывая узлы, а сама я стараюсь не замечать того головокружительного эффекта, что на меня производит его близость. Запах парфюма сносит крышу, а пристальным взглядом, что Вишня, ухмыляясь, наблюдает за мной свысока, можно запросто поджечь.       — Вот так, — делаю шаг назад и оценивающе оглядываю небрежно лежащую бабочку. — Нет, ещё вот так.       Терпеть не могу, когда он застёгнут на все пуговицы, поэтому без зазрения совести расстёгиваю верхние две. Вот теперь другое дело.       — Так мне нравится больше, — тихо произношу я и непроизвольно прикусываю губу, поднимая на него глаза.       Вишня качает головой, с сомнением во взгляде хмурится и, чуть поведя подбородком, говорит:       — Мне кажется, ты просто хочешь меня раздеть.       Приглушённый смех уже почти ему в самые губы. С наслаждением улыбаюсь, ловя тёплое дыхание на своей коже, и прикрываю веки.       — А мне кажется, что ты бы не сопротивлялся.       — Абсолютно точно нет…       Поцелуй, что следует дальше, спокойный и мягкий, точно дуновение первого летнего ветра, а у меня всё равно подгибаются колени. Но Вишня держит одной рукой моё лицо, касаясь щеки большой шероховатой ладонью, а вторую опускает на талию, невесомо проводя пальцами по ткани платья.       У меня от этих скользящих прикосновений — пусть даже через одежду — невольные мурашки, что уж говорить про реакцию тела на его тёплые губы и язык, что проникает в мой рот. Обхватываю его лицо, углубляя поцелуй, а потом вдруг медленно отстраняюсь…       — Знаешь, чего сейчас мне хочется больше всего? — улыбаясь, с жаром выдыхаю ему в губы.       — Нет. Чего же?       Гляжу из-под ресниц в его смеющиеся глаза и провожу большим пальцем по нижней губе, что слегка порозовела от поцелуев.       — Жареной картошки. Или бургер. А лучше и картошку, и бургер.       Судя по удивлению мелькнувшему в его глазах, Вишня явно ожидал другого ответа. Он задирает голову и громко смеётся.       Боже, какой у него чудесный смех…       — Так ты голодная? — В голубых глазах плещется тепло.       — Немного…       — Тогда пошли, принцесса, — он закидывает руку на моё плечо. — Накормлю тебя. Знаю я одно крутецкое место…       Заведение, куда он меня приводит, снаружи совсем неприметное, но внутри — самый настоящий атмосферный уголок. Со стен, пока мы идём к лакированному бару, на нас смотрят десятки чёрно-белых и цветных фотографий, журнальных вырезок и ярких плакатов. Из огромного магнитофона у стены играет Трейси Чепмен. Приглушённый желтый свет ламп в красных абажурах, высокие барные стулья в кожаной отделке и разнообразное меню — всё это подкупает и очаровывает, и я мгновенно влюбляюсь в это место, где в поздний час совсем мало посетителей, а хозяин за стойкой встречает нас приветливой улыбкой.       — Так что, — Вишня стреляет в меня хитрым взглядом, — картошка или бургер?       Я в задумчивости поджимаю губы и подпираю голову рукой, разглядывая меню.       Поистине сложный выбор…       — Бургер, — в итоге мечтательно шепчу я, закатывая глаза с блаженной улыбкой на губах. Вишня приглушённо смеётся, протягивает руку к моему лицу и поправляет прядь волос. Он становится совсем близко, обняв за талию, прижимает к себе, и, пока мы делаем заказ, я не могу удержаться от соблазна ещё раз положить голову ему на плечо.       — Нам два бургера, Мэтт, — обращается он к хозяину. — И двойную картошку.       Часом позже, абсолютно сытые и оттого счастливые, мы выходим на улицу. К этому времени ночь полностью завладевает Сентфором: на улицах в основном пусто, в домах гаснут огни. Немного холодно, и Вишня без лишних слов накидывает пиджак на мои плечи.       — Я уже понял, что ты совсем не умеешь одеваться по погоде, — качает он головой, кладя тёплую ладонь на заднюю часть моей шеи.       — Кстати, — вдруг вспоминаю. — Твоя куртка. Она у меня, помнишь?       — Точно… Хочешь, чтобы я сейчас проводил тебя?       Казалось бы, обычный вопрос, который, однако, вызывает во мне внезапное отторжение. Я понятия не имею, сколько сейчас времени. Наверное, уже далеко за полночь. Завтра, то есть уже сегодня, — понедельник, возвращается мама. К тому же я обещала помочь Стефани с уборкой спортивного зала. По-хорошему, надо было бы попросить Вишню проводить меня домой и лечь спать, но… У меня есть «но», которое обезоруживает, и я не хочу и не могу ему сопротивляться…       — Мне не хочется к себе домой, — говорю я, прямо глядя ему в глаза. Голосом выделяю ключевые слова и по реакции Вишни понимаю, что он всё понял.       Тёплые губы касаются лба, ладони мягко обнимают лицо.       — Тогда провожу не к тебе, — в сотый раз усмехается он, сейчас же — в самые мои губы и вдвойне нагло.

***

      Много — даже слишком много, — женщин переступали порог этой квартиры. Однако когда его переступает Сара, я впервые чувствую это:       растерянность.       В узком коридоре наблюдаю, как она скидывает туфли, ступая босыми пальчиками на лакированный паркет, и ловлю себя на мысли, что абсолютно не знаю, что с ней делать. В смысле, я знаю, конечно. Однако она — другая, и я не могу просто-напросто сорвать с неё платье посреди коридора, как сделал бы с любой другой на её месте.       — Проходи, — наконец приглашаю я, жестом указывая вглубь квартиры. Включаю свет на кухне, где не закрытые шторами остались окна, и наконец избавляюсь от душащей жилетки.       Сара стоит посреди комнаты, я вижу её фигуру со спины: розовое платье, что торчит из-под явно великоватого ей пиджака, россыпь блестящих локонов на плечах и обнажённая ступня, которой она поглаживает вторую ногу.       В её позе чувствуется скованность. Может, дело в том, как она сжимает пальцы под широкими рукавами, может, в том, как неосознанно прикусывает губу, или каким сосредоточенным взглядом обводит гостиную и кухню, а потом заключает:       — Я иначе представляла твою квартиру.       — И как же? — Я наливаю виски в два низких стакана, придаю голосу напускную весёлость, но, чёрт меня возьми, чувствую, как внутри беспричинно потряхивает.       — Что-нибудь в стиле гранж, — хмыкает она и садится на высокий барный стул напротив. — Ну, знаешь, дикое, запущенное, холостяцкое.       Улыбка, с которой она поднимает на меня глаза, вдруг успокаивает. Я протягиваю ей стакан и делаю глоток из своего.       — Я люблю удивлять, принцесса.       Она не прикасается к виски. Болтает его в стакане и неотрывно смотрит на золотистую жидкость, плещущуюся о края, но не пьёт. Я чувствую, что что-то не так. Сара то ли нервничает, то ли смущается, и я обхожу стол, разворачиваю стул, на котором она сидит, к себе лицом, и кладу ладони на худые девичьи плечи.       — У меня чёткое ощущение, что тебе не комфортно. Что не так?       Стакан аккуратно опускается на поверхность барной стойки, пальчиками Сара обхватывает мои запястья.       — Всё так, — улыбается она немного смущённо. — Просто… всё так странно, и я не совсем уверена, что знаю, как себя вести. Глупо говорить об этом сейчас, да?       Я решительно качаю головой:       — Совсем нет. Послушай. — Свожу брови на переносице и чуть крепче сжимаю пальцы на её плечах. Сара смотрит на меня из-под ресниц, жадно ловя каждое слово, а я только и думаю о том, насколько же она чудесная и насколько сильно я боюсь её разочаровать. — Ты вправе вести себя так, как посчитаешь нужным. Я же просто не хочу, чтобы тебе было со мной некомфортно.       — Я знаю, Вишня, — она касается губами моих губ — мягко, осторожно, нерешительно, — и прикрывает ресницы, позволяя мне аккуратно подхватить её на руки. Точно как днём ранее, несу её в спальню, но в этот раз — без спешки, спокойно, но всё равно с упоением вдыхая свежий запах волос, что смешался с острыми нотками моего одеколона.       Я опускаюсь на край кровати, усаживая Сару на колени, обхватываю лопатки и медленными поцелуями покрываю шею. Её тихие придыхания — прямо над ухом, пальцы — в моих волосах. Они несильно сжимают пряди, оттягивая их, а я не могу оторваться от шёлка кожи под моим языком, что горит и умопомрачительно пахнет.       Пиджак скользит по её плечам и падает на пол. Так мне нравится больше. Нравятся угловатые плечи и острые ключицы, что торчат над лифом платья. Нравятся длинные, элегантные руки, которые опускаются на воротник моей рубашки, продолжая уже начатое: продолжая расстёгивать надоедливые пуговицы.       От Сары веет нешуточным жаром, что передаётся мне и троекратно усиливается. Тело мгновенно отзывается на её близость, вопит и хочет большего, поэтому я совсем не возражаю, когда она приподнимается с колен и поворачивается ко мне спиной.       — Чёртова молния — сзади, — подсказывает она со смешком, а мои пальцы уже тянутся к её лопаткам и медленно ведут застёжку вниз.       — Дурацкое у тебя платье…       Губами касаюсь обнажённой кожи раз, затем второй, опаляя горячим дыханием нежную кожу. Веду языком вдоль позвоночника, упиваясь реакцией её тела на эту ласку: Сара выгибается в пояснице, чтобы быть ближе к губам, и безрезультатно пытается сдержать приглушённые полувздохи-полустоны.       — Не поняла… — чуть возмущённо произносит она, вызывая у меня смешок. Тем временем платье уже у её ступней, и я резко разворачиваю её к себе лицом, за бёдра тяну ближе, и Сара падает мне на колени.       От осознания, что под милым девичьим платьем не было даже жалкого намёка на бюстгальтер, становится не то что жарко — скорее, я ловлю себя на мысли, что мне буквально нечем дышать.       — Слишком узкое, — с упоением в голосе выдыхаю ей в шею, губами целенаправленно опускаясь к ложбинке обнажённой груди. — На байке не поездить, не потанцевать нормально. Хорошо, что мы его сняли…       Смешок и стон одновременно срываются с приоткрытых губ в момент, когда мой язык обхватывает чувствительный сосок. Бёдрами Сара сильнее вжимается в мой пах, отчего пальцы непроизвольно обхватывают талию сильнее и грубее. Её близость — катастрофична и губительна для рассудка, но так сладка, что я ни на грош не сомневаюсь: в этот раз ничто не заставит меня от неё оторваться.       — На тебе тоже слишком много лишнего…       О, я согласен. Ткань скользит по предплечьям, я рывком выдёргиваю руки из рубашки, оставшись в одних только брюках, притягиваю Сару обратно к себе и падаю спиной на кровать. Сара лёгкая и маленькая, тёплая и податливая, а ещё сладкая на вкус, что я ощущаю губами, ведя по её груди и животу.       Она выдыхает моё имя, когда я подминаю её под себя. Желание зашкаливает, причём у обоих, и наши пальцы сталкиваются на пряжке моего ремня. Брюки отправляются вслед за рубашкой, последнее препятствие между телами исчезает вместе со скользящим по лодыжкам Сары нижним бельём.       В последующие предрассветные часы мы не находим покоя, потому что мы его не ищем. Последующие предрассветные часы — это бурлящий коктейль из сдавленных стонов блаженства, беспорядочно смятой постели, требовательных, жадных поцелуев и красных отметин на нежных бёдрах, что не пройдут ещё какое-то время.       Только под самое утро, когда в комнату постепенно начинают проникать первые солнечные лучи, мы, вконец измотанные и выдохшиеся, притихаем на разбросанных подушках. Уткнувшись лбом в основание влажной шеи, я блаженно закрываю глаза и притягиваю Сару к себе.       — Вишня, — сонно мурлычет она, поглаживая мои лоб и волосы. — Мне надо домой, мама приезжает…       — Ни за что, — в подтверждение своих слов я ещё больше загребаю её под себя. — Никуда ты сейчас не пойдёшь. Поспи, а с утра я приготовлю свои коронные блинчики.       — Но уже утро… можно блинчики сейчас?       Я хрипло смеюсь ей в шею:       — Можно, если согласна мне помогать.       — О, нет, тогда я лучше посплю. Чуть-чуть.       Она закидывает ногу на моё бедро и сладко устраивает голову на груди. Так странно: я, пожалуй, впервые ловлю себя на мысли, что мне хочется, чтобы девушка, с которой я провёл ночь, не спешила убегать, а, наоборот, осталась подольше.       — Вишня, — опять бормочет Сара через какое-то время, судя по голосу, уже почти заснув. — Если ещё раз наденешь этот свой смокинг, я сделаю вид, что мы незнакомы…       Не припоминаю, чтобы какая-нибудь женщина осмеливалась ставить мне условия. Не припоминаю я таких смелых.       — Сожгу его сегодня же.       Исключительные привилегии есть только у Сары.