Noxii absque noxa (R)

Виновны без вины

***

Грим-вагончик. 10:05. Дверь вагончика с лёгким скрипом открылась, впустив внутрь утренний свет и Алёну, которая едва удерживала на поводке маленький белый ураган по имени Белла. Шпиц, вырвавшись вперёд, тут же устроил инспекцию территории, радостно цокая коготками по линолеуму. — Всем добричка! — крикнула Алёна в полумрак. Ответа не последовало. И тут из-за тонкой перегородки возник Владимир. Он был уже «при параде», в рубашке нежного, светло-лазурного цвета. Его лицо находилось в той странной стадии, когда тон только-только лёг, делая кожу неестественно ровной, а глаза казались особенно яркими без привычных морщинок у уголков. — О, а вот и свита прибыла, — проворчал он, глядя на Беллу, обнюхивавшую его шнурки. — Тихо там, пушистый ураган. Я ещё не проснулся. — Она тебя будит, полезно, — фыркнула Алёна, сбрасывая куртку и плюхаясь в кресло. — А где наши феи? — Кофейничают, — буркнул Владимир, закрывая глаза перед кисточкой гримёрши. — Меня оставили в одиночестве среди этих баночек. Вскоре гримёрши вернулись, и вагончик наполнился привычным утренним гулом. Белла свернулась под столом. — Ну что, что вчера делала? — спросил Владимир, не открывая глаз. — Книжку старую нашла в кладовке. Лермонтова «Избранное» читала. А ещё костюм к «Сонате» подшивала — на прошлой неделе подол чуть не оторвала. Твоя очередь. — Пытался новый фильм этот, ну, что все хвалят, посмотреть. Зарубежный, мрачный такой. — Он вздохнул. — Полчаса выдержал и выключил. Тоска зелёная. Пришлось снова взяться за садовничество. — Ой, ну и не надо продолжать, — засмеялась Алёна. — Не порть мне утро рассказами про тоску. У меня и своих мыслей хватает. Разговор тёк пронзительно легко о ничего не значащих вещах — о том, как город встал в пробке, об ужасном гастрольном перелёт и о том, что у режиссёра сегодня, кажется, хорошее настроение, и это настораживает больше, чем обычно. Сквозь бесконечный смех и болтовню, визажисты наносили грим слой за слоем. Закончив, девочки удалились, оставляя их одних. — Так, ладно, надо порадовать поклонников. Сторис сделаю, «утро на съёмках», — оживилась Алёна, устанавливая телефон на полку. — Не пафозничай, Вов, расслабь лицо. Камера включилась. Алёна начала с дурашливых рожиц, показывая кисти и парики. Потом развернула камеру на него. — А это наш местный страдалец, Владимир. Поздоровайся с народом. Он, не поворачивая головы, помахал рукой в кадр. Алёна фыркнула. А потом он вдруг поднялся и подошёл к её креслу, заполнив собой половину экрана. Он стоял, а она сидела, запрокинув голову, и смеялась, глядя на него через экран. В этом её смехе было что-то беззащитное и до мурашек тёплое. И тогда, всё ещё глядя в экран телефона, она обхватила его одной рукой за предплечье и легко, почти небрежно, прикоснулась губами к его щеке, совсем близко к уголку рта. В кадре на долю секунды попала его улыбка — настоящая, чуть растерянная и мягкая. Он что-то пробормотал, шутливо грозя ей пальцем, но остался стоять рядом. Её рука всё ещё лежала на его предплечье, чувствуя через ткань рубашки его тепло. Ещё минуту они дурачились для камеры, пока Алёна со вздохом не выключила запись. — Ну, шоу окончено. Пора и честь знать, — она потянулась за страницами сценария. Они устроились на общем диванчике, плечом к плечу. Белла перебралась к ним под ноги. Страницы зашелестели. Сцена на сегодня — очередная словесная перепалка их героев, Москвиной и Казанцева, в кабинете проректора по молодёжной политике. Диалог был острым, напичканный скрытыми личными подколами. — «Вы, Ольга Сергеевна, как всегда, блестяще подменяете суть вопроса формальными отсылками к преподавательскому уставу, — читал Владимир, откинувшись на спинку. — Прямо загляденье». — «А вы, Вадим Юрьевич, как всегда, пытаетесь протолкнуть очередную сомнительную студенческую тусовку под вывеской «воспитательной работы», — парировала Алёна, строя строгое лицо. — Мне ваша подростковая романтика, честно говоря, поднадоела». Они набирали обороты, всё глубже проваливаясь в глубину своих персонажей. Воздух в гримёрке становился гуще. — «Может, вам просто пора вспомнить, что молодость — это не диагноз, Ольга Сергеевна?» — «А вам, Вадим Юрьевич, — она отложила сценарий, глядя на него уже почти как её героиня, — пора перестать путать молодость с хронической безответственностью. Ваша «энергия» всё больше напоминает мне беспорядочное метание между проректором и подростком». По сценарию, после этой фразы Москвина должна была уйти. Но следующая ремарка для Казанцева была подчёркнута и помечена (!) : «Резко останавливает её, притягивает к себе и целует. Москвина сначала замирает, потом отвечает». Они оба замолчали, дочитав. Тишину нарушало только сопение Беллы. Они сидели близко, плечом к плечу, соприкасаясь коленями, чувствовав тепло друг друга. Воздух вагончика окутал густой, сладкий, и опасным туман, отдавая искрами от сыгранной перепалки. Алёна медленно подняла на него глаза. Владимир смотрел на неё уже не взглядом Казанцева. В его взгляде было то же самое сконцентрированное, раскалённое внимание, что и в только что произнесённых словах, но без маски героя. Он ничего не сказал. Просто наклонился и поцеловал её. Это случилось внезапно, так, как будто он споткнулся на ровном месте — но не о пол, а о край собственной трезвости разума. Он сам не понимал в тот миг, кто целует её: Казанцев или тот, кто уже полчаса чувствовал тепло её прикосновений в вагончике. Но сейчас он даже не хотел об этом думать. Всё было проще и сложнее одновременно: просто её губы, слегка приоткрытые от невысказанной реплики, просто её короткий, прерванный вздох, который он почувствовал больше, чем услышал. И он отпустил себя, сплетая вместе с этим: утренние шутки, колкость и бесконечные разряды электричества, исходившее от их «кино-дуэта». Всё это слилось в один жаркий, немой порыв. В поцелуй, который не спрашивал разрешения и не искал оправданий. Алёна ахнула, и звук этот потерялся где-то между их губами. Её руки — сначала нерешительные, растерянные — вдруг неосознанно вцепились в ворот его рубашки, будто боясь, что он одумается и отстранится. Он не отстранился. Его пальцы сами нашли её шею, скользнули под волосы к самому затылку, и это прикосновение было таким интимным, таким окончательно-личным, что у неё перехватило дыхание. Мир за пределами их дыхания, запаха грима и кофе перестал существовать. Не было ни диванчика, ни листков с текстом, валявшихся на полу, ни Беллы под столом. Было только это — губы, которые отвечали ему с той же слепой, отчаянной силой; тепло, которое пробивалось сквозь все слои одежды прямо к коже; и полное, оглушающее отсутствие мыслей. Длилось это несколько секунд. Может десять. Или двадцать. Время перестало существовать. Он дышал неровно, грудью, глядя на неё широко раскрытыми глазами, в которых медленно проступало осознание. Осознание того, что сейчас закончилось. Он медленно разжал пальцы в её волосах, и движение это было мучительно медленным, будто каждый мускул сопротивлялся этому действию. В воздухе повисла оглушительная тишина. Владимир поднялся. Его движения стали резкими, хаотичными, как будто он заново учился управлять телом. Он механически, не глядя, потянул рукава рубашки. Его голос, когда он заговорил, прозвучал хрипло и натянуто-лёгко, в этой давящей тишине: — Учите текст, Алёна Олеговна. А то в репликах путаетесь. И, не оглядываясь, вышел. Дверь захлопнулась за ним. Алёна осталась сидеть одна. Она прикоснулась пальцами к губам — они горели. В ушах стоял звон. В голове металась одна мысль: «Это Ольга Сергеевна так ответила Казанцеву… или это я?» Всё спуталось: жар его губ, холодок его последней фразы и собственное смятение. Давящая пульсация в висках и смутная, обжигающая догадка, осела тихой вуалью. Казалось, что-то только что сломалось. Или наоборот, родилось. Она обхватила себя руками, будто пытаясь удержать внутри то тепло, что он только что оставил, и опустила взгляд на собаку. Белла стала немым свидетелем этого преступления. Или чуда. Но ни она, ни Алёна не могли этого знать.

***

«Мир так устал Он будто бы подряд сто ночей не спал  Выживут только любовники

Небо и земля будто совсем больше не друзья  Выживут только любовники»