Глава 1. Билет в один конец

"Как только я впервые увидел это, я понял, что больше никогда не смогу полюбить что-либо другое. Знаете, великолепное чувство собственного изобретения слишком хорошо, чтобы быть правдой". © Лука Бальза, бывший учёный, приговорённый к заключению в Парижской колонии строгого режима Maison d'Arrêt de Douai, впоследствии к повешению, ныне безработный маргинал (. . .) Ранним морозным утром, в пять часов по местному времени, вдоль платформы французской станции Шатле – Ле-Аль (северный вокзал Парижа Гар-дю-Нор) вытянулся состав, который железнодорожные справочники торжественно именуют "Европейской звездой". Экспресс состоит из вагона-ресторана, одного спального и двух вагонов местного сообщения. Лука, естественно, нашёл своё место, аки временное пристанище, в одном из последних вагонов списка. Жаловаться, однако, грех; чистой воды везением было наскрести на горяченький, с пылу с жару билет, открывающий путь либо к новой жизни, либо в один конец, – неважно, главное подальше отсюда, а уж всякая напускная лирика может подождать на полке вместе с остальным багажом. Громкоговорители звонко и лаконично сообщают о начале посадки, и молодой худощавый блондин, стоящий у входа в вагон, с кожей белее снега со всей округи передёргивает острыми плечами от неожиданности, выуживая из заднего брючного кармана записную книжонку в кожаном переплёте, – наверняка кондуктор. В пару шагов Бальза оказывается близ него, и в глазах зелёного новобранца читается ещё пуще концентрированная робость и испуг. Кондуктор спешит потупить взгляд: – Будьте добры, документы, пожалуйста. Лука подчиняется, и меж двух молодых людей воцаряется длительное молчание. Такое плотное, что хоть ножом режь и на хлеб мажь, – если ты любитель бутербродов с тишиной, разумеется. – ...вам вообще можно покидать пределы страны? По телу бывшего учёного гуляет электрический разряд. Нарастает знакомое покалывание, вызванное безусловной паникой. – Билет же мне как-то продали, – кое-как выдавливает из себя парень, попутно выдёргивая из чужих рук свой билет и свой паспорт. – А при этой процедуре тоже документы просматривают. – Вы правы, – как-то неохотно соглашается кондуктор и освобождает путь внутрь. Из вагона приятно дышит теплом, и замёрзший кончик носа Луки спешит ответить на это пленённым томлением. – Если что, ответственность за ваше отбытие ляжет не на мои плечи. Верно? "Ах вот оно что". Лука улыбается, по привычке оголяя левый клык. – Верно. (. . .) Обивка пассажирских кресел, естественно, оставляет желать лучшего. Хотя чего ещё ожидать от обыкновенного купе в обыкновенном вагоне обыкновенного экспресса. Только название пафосное и остаётся, сродни утешительному призу. Лука по-хозяйски наводит марафет в тесной "каютке", как он сам её прозвал, уже в полной мере довольствуясь мысли об отсутствии попутчиков. Может быть, удастся даже перечитать старые заметки из мастерской покойного наставника или "Физику будущего", например, если вдруг получится игнорировать шумный перестук рельс. Красота! Наблюдая за "заключённым" со стороны, невольно складывается впечатление, будто горькие избытки прошлого его совсем не волнуют. Пленительные серые глаза смотрят только вперёд, словно бы в вечном стремлении куда-то далеко, к новым свершениям, и одним своим видом это не может не вдохновлять. Печально, однако, что вдохновлять-то толком некого. Некого ли? Дверь в купе, которая и не дверь вовсе, а жалкая заслонка, вдруг отворяется. А там, за ней, миниатюрная девушка, вся растрёпанная и смешная на фоне типичных французских мадам, наперевес с большущей сумкой-почтальонкой лепечет на ломаном parler français всё с тем же кондуктором. Тот, кажется, остерегает её от выбора конкретно данного купе, но та остаётся непреклонна и одновременно простодушна. Юноша сдаётся, очевидно найдя себе дело поперспективнее, и своевременно удаляется прочь. Мгновение незадачливые пассажиры пристально смотрят друг другу в глаза. Лука – как насторожённый зверь, притаившийся на охоте серый волк; с лица незнакомки же, напротив, не сходит улыбка. – Bonjour, monsieur, – неловко начинает она. – Bonjour, – выдыхает Лука, и его плечи слегка расслабляются. – Вы умеете говорить по-английски? Мне, признаться, так было бы порядком комфортнее. – О, разумеется! – расцветает она и присаживается на сиденье с противоположной стороны от собеседника. Однако даже говоря на английском, незнакомка звучит слегка... Инородно? Лука с трудом понимает её необычный говор. – Ваш акцент... – невольно усмехается он, и только затем осознаёт, что ляпнул, возможно, нечто обидное. Парень так давно не участвовал в обыкновенных повседневных беседах. Да и не ему судить, господи, сам английское произношение ещё не в совершенстве освоил. – О да, воистину ужа-а-асен, – нарочито нагнетающе тянет девушка, вновь разбавляя ситуацию шуткой. Лука неожиданно для самого себя отмечает в её позитиве исключительную красоту. – Я из Чехии. Давненько смирилась, ничего страшного. – Ясно. Я... Я из Австрии. Но жил здесь, во Франции, порядочно. – Никогда не была в Австрии. – Никогда не был в Чехии, – пожимает плечами Бальза. – Но далеко же вас занесло. – Вас тоже. – фыркнула она. – Жизнь иногда... Преподносит сюрпризы. – Да уж. – Воистину. И каждый думает о своём. Затем Лука отрывисто подаётся вперёд. – Не хотите выпить чаю, мисс..? – Мисс Резник. Трейси Резник. Хочу, – мягко кивает она. По нутру незадачливого учёного студёным зимним утром в мгновение разливается целебное тепло. Он и сам не замечает, как начинает скромно, но всё же улыбаться новому знакомству. (. . .) Как наверняка уже успел понять дорогой читатель, поезд начал своё движение. Постепенно набирая скорость, локомотив вспарывает бурные потоки воздуха, словно пробиваясь чрез тернии к звёздам, – красивая метафора применительно ужасов и тайн, ожидающих молодых людей по прибытии в злосчастное поместье. Но мы забегаем вперёд. Ещё ни о чём не подозревающий Бальза, юный и чрезвычайно наивный, принимает решение отключить голову и утешить свой голод по живому общению. Когда ещё представится такая возможность? Неизвестно. А путь предстоит неблизкий... – Мадам, – залихватски констатирует Лука, водружая пышущий паром стакан в серебряной витой подставке, в лучших традициях бульварных романчиков, на стол перед Трейси. Та прыскает, явно непривыкшая к столь галантным действиям в сторону своей отнюдь не женственной натуры. – Итак, monsieur, вы не представились в ответ. – О, где мои манеры, – парень присаживается за откидной столик с другой стороны. Так, чтобы не составляло труда при желании заглянуть в глаза собеседницы. – Лука Бальза. Да-да, тот самый, но не стоит бить тревогу, моё пребывание в "Европейской звезде" абсолютно законно. – ...прошу простить, но я никогда не слышала о вас прежде, – неловко отзывается Трейси, потупив глаза и мимолётно потирая грани раскалённого кипятком стакана. Затем резко отпрянула, – видимо, обожглась. Вот чёрт. – А чего же о вас, собственно, стоит опасаться? – Да так, мелочи. Неугомонный круговорот жизни занёс меня в весьма неприятные обстоятельства, вследствие которых на мои плечи легло с десяток ложных обвинений, – Лука кривит душой в страхе отпугнуть и без того смутившуюся гостью, ложными обвинения не были. Однако он был оправдан несмотря ни на что, и то неоспоримый факт. – Не особо хочется об этом вспоминать. – Я понимаю, – коротко соглашается Трейси. – Со мной случалось нечто подобное. Да и до сих пор тяготит, чего скрывать. – Меня тоже. Я стал совсем слаб и безволен, – извечный хитрый прищур парня постепенно испаряется по мере разговора, а ухмылка становится какой-то до боли горькой. – Но мне не хочется бросать науку. – Лука, вы учёный? – Я... Я не знаю. Был когда-то, вероятно. А вас, Трейси, интересует наука? – Вроде того, я механик, – но тут же спешит поправиться. – Вернее, часовых дел мастер. Я ничего не смыслю в иных механизмах. – Вы выглядите весьма антуражно для часовых дел мастера, – глаза Луки теряют лихорадочный блеск, и в них вновь селятся весёлые бесенята. Он с интересом придвигается ближе. – Признаться, очень даже. Ваша манера себя преподносить как нельзя кстати сопрягается с вашим родом деятельности. – А ваша – нет, – хихикает барышня. – Вы больше похожи на художника или уличного музыканта... Писателя, точно! В близких-близких отношениях с бутылкой. Лука взрывается заливистым гортанным смехом. Задорным, молодым, дышащим свежестью. – Вы мне льстите! – Отнюдь! Давай на "ты". – Конечно. На том и порешили.