Глава 2. Что осталось после него

Тик-так, тик-так. Мерно отбивают фамильные часы, предаваясь прозаичному подобию маршевого ритма. Трейси довольно оглядывает своё маленькое сокровище, над которым копошилась под покровом ночи последние полтора часа, не меньше. Если честно, для девушки они пролетели совершенно незаметно. Оно всегда так происходит, когда за дело берётся человек, действительно пламенно увлечённый своим хобби. Красоту подобных мимолётных проявлений способен оценить далеко не каждый... ...но Лука оценил. Он не сразу отдаёт себе отчёт в том, что, хоть и разбуженный назойливым металлическим клацаньем и перебором специальных щипчиков по шестерне (с характерным не более приятным звуком), наблюдает за мастерицей уже порядочно. Действия её четкие и слаженные, как у подведённых ею ходиков. Взгляд сосредоточенный и даже чуть хмурый; Трейси то и дело сдвигает белесые брови к переносице, стараясь разглядеть при тусклом свете керосиновой лампы все тонкости миниатюрного механизма. Губы, обычно сложенные "ниточкой", надуты, а щёки не на шутку разрумянились. Завершает сие картину вишенка в виде забавно ниспадающей на лоб кудряшки. Бальза ёрзает и принимает вертикальное положение, усевшись на край кровати. Трейси, сгорбившаяся над откидным столиком в три погибели, испуганно подскакивает. – Ай!.. Аккуратнее, Лука. В могилу сведёшь, того гляди. Тот тихо посмеивается себе на уме. – Красивые часы, – парень неосознанно резво тянется в сторону Святого Грааля попутчицы, и тут же схватывает несильный, но увесистый и запоминающийся шлепок по руке. Трейси неловко закашливается: – Они очень хрупкие. – Да, извини. – И довольно ценные. – Я... Я сглупил спросони. – Ничего страшного, – подытоживает она. – Но в следующий раз лучше заранее спросить. Лука растерянно потирает заспанные веки. – Понимаешь, они очень важны для меня. Что-то вроде семейного достояния. Некогда. – Вот как? Трейси аккуратно придвигает искусное медное изделие в сторону Бальзы, как бы ненароком намекая на то, что рассмотреть его можно, но осторожно. – Да. Мой отец заведовал собственной лавкой, предпочитая громкой карьере скромное самозабвенное созидание. Хотя он в полной мере обладал всеми теми чертами, что присущи знаменитым механикам из культурных центров, ему больше доставляла мысль о маленьком семейном бизнесе. Он был вроде волшебника со склонностью к исключительной приземлённости. Удивительный человек. Внутри Луки что-то громко ёкнуло, по ощущениям как короткое замыкание в области груди. Удивительный человек, так сказала Трейси? Несмотря на полное отсутствие кричащей карьеры и прилюдных успехов. – Вот как? Парень обращается в слух, отрываясь от изучения разномастных часовых рельефов. – Да. И... Я очень любила наблюдать, как он трудится в мастерской. Таскала запылившиеся толстые энциклопедии оттуда же. Папа был моим кумиром. "Пока мама погибала на больничной койке". Резник шумно сглатывает слюну, переводит дух и продолжает тараторить, чуть менее уверенно: – И примерно тогда же, в возрасте восьми лет, я создала эти часы. Собственноручно, без намёка на чью-либо помощь. Папа твердил, что у его крохотной дочурки исключительный талант, и я упивалась в эйфории, которую мне приносили день за днём его слова. Я хочу беречь их, эти часы. Потому и подвожу их в любом состоянии, даже если инструментов нет под рукой, трачу на это столько времени. – Это не просто часы, – вздыхает Лука несколько удручённо. – Да. (. . .) – Трейси, скажи... Ты вечно говоришь об отце в прошедшем времени. Я правильно понял, что он..? Собеседница в ответ лишь отводит взгляд. – Ясно, я не хотел, – тупо повторяет Лука. Девушка придвигается чуть ближе и кладёт свою неестественно для зимней поры вспотевшую, раскрасневшуюся ладонь поверх заледеневшей чужой, как бы немо донося мысль о ненадобности извинений. – Загрузила я тебя по полной. – Ничего-ничего, мне приятно, что мне доверяют. Трейси хмыкает: – Мы знакомы всего несколько часов. – Для меня и несколько часов – непомерно много. Я давненько ни с кем не общался и уж тем более не знакомился. – Ох, ну раз так, то это действительно имеет смысл. – Естественно это имеет смысл! – Лука робко ведёт "захваченной" рукой. – Это же важно для тебя. – ...Лука! – Трейси вздрагивает, выдёргивая худенькую ладонь из образовавшегося хитросплетения, и на мгновение заставляет своего протеже усомниться, а не совершил ли он чего-либо непристойного. Но причина такого поведения была совершенно в другом, и следующий вопрос лишь пуще сбивает бедного юношу с толку: – Ты ведь учёный, ты смыслишь что-нибудь в роботах? Забавный вопрос. Какой-то по-детски наивный, что ли. Трейси, будучи специалистом в одной области, кажется, не имела ни малейшего представления о строении и работе остальных жизненных стезь. Но такой неприкрытой надеждой сверкают сейчас её очи. В них отражаются, похоже, многочисленные соляные крупинки звёзд, рассыпавшиеся по ночному небу за окном. – Ну, смотря что от меня требуется. – Отлично. – девчонка порывистым движением выхватывает свёрток пергамента из сумочки. Тот выглядит, мягко говоря, древним; сухой, даже иссохший, аки мумия фараона, лист миллиметровой бумаги, трескающийся по краям и хрустящий при малейшем воздействии. Трейси бережно, но не без излишней расторопности раскрывает "карту", накрывая ею поверхность скромного откидного столика без остатка. – Это тоже мой отец сделал. ...и правда удивительный человек. Лука сконфуженно моргает пару мгновений, затем склоняется к чертежу поближе, желая рассмотреть каждый махонький нюанс. Подробная схема механической куклы начертана академическими штрихами, словно человеком, прошедшим годы кропотливого художественного образования. А подробности, вроде изображения срезов особенно важных и особенно колоритных в своём устройстве элементов, поражали глубиной познаний в механике. – Гений, – Лука пространно ведёт плечом, не отрывая заворожённого взгляда от открывшегося перед ним великолепия. – Он мог бы сделать такой вклад в науку... – Мог бы, – отчуждённо соглашается Трейси. Голос как у в воду опущенной. – Но сложилось так, как сложилось. А я безрукая, ничегошеньки не понимаю в паровых механизмах, коими так горел отец. У них с часовыми, как назло, общего нет совсем. – М-да, – парень горбится. – Послушай, Трейси, я скажу так: я не механик. Совсем. Понимаю в этом едва ли больше твоего. Однако я физик, и раздела механики пусть не подробно, но касался. Думаю, даже совсем простецкие основы, заложенные в частном пансионате, способны подсобить в данной ситуации. – Частный пансионат? – Трейси реагирует слегка заторможенно, но лицо её выражает исключительный интерес. – Что-то вроде. Они рекомендовали себя как элитный университет, и я уверен, что получил образование достаточно высокого уровня, чтобы дерзать и обещать тебе процент прогресса. – Ты правда сделаешь это? – Я... Я очень постараюсь, – к горлу вдруг подкатила ядовитая желчь. Сможет ли он? Частичная (даже значительная) потеря памяти ведь играет немаловажную роль, стоит подумать несколько раз, прежде чем давать такие смелые обещания отчаявшемуся человеку. Но предвкушение новых открытий слишком соблазнительно, чтобы мучительно взвешивать все "за" и "против". – У меня есть с собой пара книг. Мы что-нибудь придумаем. – Боюсь, у нас слишком мало времени, Лука. Каким бы ты ни был рукастым, рано или поздно кто-то из нас покинет вагон локомотива. – Немного, но хоть что-то. До моей станции ещё этак четыре остановки. Трейси вдруг хмурится, нарочито внимательно вглядываясь в угловатое, словно выточенное наспех из камня, худощавое лицо товарища. На его скулах от перенапряжения неосознанно играют желваки. – Поместье Олетус? Лука ошарашенно таращит глаза, очерчивая их по контуру ажурными веерами густых каштановых ресниц: – Неужели?.. Трейси чувствует, как и её сердце волнительно пропускает удар. И ещё один. И ещё. Тук-тук-тук, как мерный перестук рельс. Тук-тук-тук, как мерное биение стареньких фамильных ходиков.