Часть 1

Утро было серым, как сталь. Мелкий дождь цеплялся за шинели французских солдат, но никто не обращал внимания — колонна двигалась на восток, туда, где начиналась Германия. Полковник Дюмарше поднял бинокль. На горизонте виднелись дым и разбросанные укрепления Зигфридовой линии. Но они уже не выглядели неприступными. — Они уходят, мсье полковник, — сказал адъютант, молодой лейтенант Бержье. — Сопротивление почти нет. — Они не ожидали, — сухо ответил Дюмарше. — Думали, мы спрячемся за линией Мажино, как кролики за норой. Колонна вступила в приграничные сёла Саарланда. Немецкие караульные оставили позиции в беспорядке — разбросанные ящики, неразобранные пулемёты. Лишь редкие затяжные очереди из лесополосы прерывали тишину. Французские сапёры осторожно продвигались, но всё чаще находили укрепления пустыми. К полудню части 3-й армии Лефевра пересекли Рейн. Это было немыслимо ещё неделю назад. В штабе, устроенном в бывшей немецкой пожарной станции, генералы склонились над картой. — Разведка подтверждает, — говорил офицер связи. — Силы противника разрознены, переброшены на восток против Польши. Здесь только прикрытие. Лефевр провёл пальцем вдоль штрихов немецкой оборонительной линии. — Тогда берём Карлсруэ. Без промедления. Пусть Берлин почувствует, что война — не только на чужих землях. На передовой механизированные части двигались быстро. Танки "Рено" грохотали по мокрой дороге, выжимая из моторов всё, на что они способны. Капрал Рено Монден видел, как немецкие артиллеристы, бросив пушки, исчезают в лесу. — Так вот она какая, германская армада, — усмехнулся он. — Не успели даже прицелиться. Сосед, сержант Дени, поправил каску. — Не радуйся раньше времени. Немцы плохими солдатами не бывают. Но удар мы нанесли, и это главное. Вечером Карлсруэ уже гремел боями на окраинах. Немцы пытались контратаковать, но малая численность и отсутствие танков делали их попытки отчаянными и обречёнными. Французская артиллерия ударила по железнодорожному узлу. В городе вспыхнул пожар. Городской бургомистр, седой чиновник, явился с белым флагом. Он дрожал, но держался прямо. — Наши войска ушли, — сказал он. — Я прошу пощадить жителей. Ответ Лефевра был коротким: — Германия сама принесла войну в Европу. Теперь война пришла к вам. Но мирные — останутся в живых. Над захваченными позициями реяли французские триколоры. Радио Парижа передавало: "Наши доблестные солдаты несут свободу и безопасность. Германия не всесильна — она уязвима". По улицам Карлсруэ двигались колонны пленённых солдат вермахта — уставших, потрясённых. Французские солдаты курили и смотрели на них без злобы, но с твёрдой уверенностью. — Может, всё закончится быстрее, чем думали, — сказал Монден. Но генерал Лефевр, читая отчёты разведки об ожесточённом сопротивлении на востоке, ответил своему штабу иначе: — Война только начинается. Они будут биться. Мы победили первый шаг — но впереди длинная дорога. И в этом мрачном сентябрьском закате, среди дыма и разрушенных линий обороны, французская армия впервые за двадцать лет чувствовала: история могла повернуть иначе — если бы только хватило воли идти вперёд.

***

За окнами тянулся тяжёлый, сырой вечер. Кремлёвский кабинет был наполнен табачным дымом, хрустом бумаг и тяжёлыми голосами. Сталин сидел у стола, медленно постукивая трубкой о край пепельницы. Ворошилов стоял у карты Европы, и горячился: — Наши войска сосредоточены, операции проработаны. Польша рухнет за две недели — если мы двинемся сейчас. Нужно лишь дать приказ! Молотов, аккуратный, холодный, поднял бровь: — Это самоубийство. Французы перешли Рейн и взяли Карлсруэ. Британцы перебрасывают экспедиционный корпус. Кто сказал, что они остановятся в Германии? Они могут прийти и на Восток. — Панику наводишь! — рявкнул Ворошилов. — Это буржуазный страх. Мы — Красная армия! Германия на коленях, и Польша наша граница. Нас никто не тронет. — Немцы уже бросают части с Востока на Запад. Они дерутся отчаянно. И если Франция войдёт в Рур, если британцы закрепятся, Берлин упадёт. И что потом? Они посмотрят на карту — и увидят нас. "Красная угроза", "война превентивная" — а повод у них будет: мы двинулись на Польшу. Сталин поднял взгляд. Трубка погасла. — Клим, — сказал он спокойно. — Надо уметь признавать поражение. Ворошилов побледнел. — Какое поражение, товарищ Сталин? Мы не начали! — Именно, — тихо ответил Сталин. — Мы хотели взять своё дешёво. Но эти трусы, как мы думали, — оказались не трусами. Французы показали зубы. Им понадобилось двадцать лет, чтобы решиться — но решились. А ты предлагаешь лезть под их пушку. Ворошилов упрямо качнул головой: — Но если мы не двинемся, Польша уйдёт им. И линия границы — под Львовом, под Минском... — Линия границы будет там, где мы её удержим, — резко оборвал Сталин. — Сейчас нам нужно армию учить, промышленность гнать. А не играть в блицкриг. Он поднялся, подошёл к карте, потушил её уголок пальцем. — Видите? Мы рассчитывали на слабость капиталистов. На их страх. А они... пошли вперёд. Сталин на секунду усмехнулся, но холодно: — Придётся смирить гордость. Они нас переиграли на первом ходу. Молчание тяжело повисло. Ворошилов уставился в пол — впервые без уверенности в взгляле. Молотов тихо сказал: — Значит, пока наблюдаем? — Наблюдаем, укрепляемся, готовимся, — ответил Сталин. — И ждём. Каждый сильный, который идёт вперёд, когда его не ждут, — даёт урок. А мы уроки усвоим. Он снова взял трубку, набил табаком. — Германия — не наша проблема сейчас. Наша проблема — не оказаться следующими. И кабинет замолчал, слушая, как дождь бьёт по кремлёвским стёклам — словно отмеряя новую эпоху, где победа Запада рушила привычные расчёты восточной политики.