Искусство любить

Скажи кто-нибудь шесть лет назад, что он будет нестерпимо скучать по магам, Фенрис бы его на смех поднял. Ах, точно… В ту пору он не очень-то знал, как это вообще — смеяться. Этому незамысловатому искусству он научился здесь, в Киркволле, плечом к плечу с двумя сумасбродными магами, да ещё саркастичным гномом в придачу. А теперь маги, вечный источник споров и проблем, покинули город, а вместе с ними и два самых родных для него человека. И если в тоске по Мариан, давней подруге и осознанно выбранной семье, он без труда мог признаться, то про Андерса даже думать было страшно. Страшно от мысли, что ещё один человек вошёл в его сердце и остался не гостем, а постоянным жителем. И если б просто человек! Андерс отличался от него буквально всем, чем только можно было отличаться. Первые годы знакомства их споры не затихали ни на минуту. Варрик подзуживал то одного, то другого. Мариан закатывала глаза и фыркала: «Уединитесь там уже». А Фенрис, безрадостно отшучиваясь, втайне мечтал, чтобы неугомонного борца за права магов прибили в какой-нибудь стычке. Но чем больше проходило времени, тем меньше становилось искренности в этом нелепом пожелании. И вот теперь, когда Фенрис наконец-то научился доверять и открываться, когда он почти что захотел «уединиться там уже», Андерс, демон его раздери, смылся из города. И Фенрису, сколько он ни пытался пристыдить самого себя, теперь было страшно уже за него. Ну куда этот одержимый пойдёт, как он будет защищаться? В последние годы дух Справедливости оставил мало от самого Андерса. Из понимающего друга и мягкосердечного целителя он превратился в бескомпромиссного революционера. Его больше не радовали партия в шахматы или шутки про котят. Сознание отступника сузилось до единственной мысли: поднять мятеж. С Фенрисом он, конечно, эти планы не обсуждал, как не делилась ими и Мариан, но за минувшие годы он научился видеть то, от чего его заботливо старались оградить. Он, пожалуй, поддержал бы обоих, обратись они к нему напрямую. Но они не обращались, и Фенрис вынужден был со стороны наблюдать наползающие на их лица тени и разжигающийся всё сильнее злой огонь в глазах. Ему хотелось верить, что свершившаяся революция в Киркволле подарит покой его друзьям, но сами значения этих слов противоречили друг другу. В глазах Мариан, спешно уводящей магов из города, он видел панический страх: что они наделали, чему положили начало? А Андерс… разве мог он обрести покой теперь, зная, что отнял его у целого города, целого мира? Остановится ли Справедливость на взрыве церкви или захочет ещё что-нибудь уничтожить? И как долго Мариан сможет защищать его от недовольства других магов… Что-то подсказывало ему, что Андерс вскоре останется один. И как же сильно он хотел быть рядом! Фенрис даже не представлял, чем бы он смог помочь, но просто хотел оставаться где-то поблизости. Он на собственном опыте знал, как ценно бывает понимающее молчание того, кому на тебя не плевать. Но маги были далеко… а он кое-что пообещал Мариан перед решающей битвой.

***

Выполнять это обещание теперь, когда ярость боя улеглась, было невероятно тяжело. В глазах Варрика он видел ту же тоску, что сковала собственное сердце. Он скучал, сомневался, боялся потерять. И стремительно раскисал, всё чаще запираясь в особняке Хоук и запивая печаль вином. И Фенрис, полностью осознавая, что он худший друг на свете, занимался тем же самым. — Надевай повязку, — не терпящим возражений голосом капитана стражи скомандовала Авелин. А ведь он просто заглянул в казармы проведать Ласку: любимица Мариан проводила всё больше времени здесь, у Авелин, развлекаясь с новобранцами. Ох и нескоро она снова сможет закинуть мощные лапы на плечи хозяйке… — Зачем? — Он поймал брошенный кусок ткани кончиками пальцев и сжал в кулаке без всякого энтузиазма. — Тренировки ещё никому не вредили, — надменно бросила Авелин и устремилась прочь из кабинета. Фенрис вяло последовал за ней. За казармами располагалось огороженное поле с мишенями и деревянными чучелами. Авелин подхватила со стойки тренировочный меч и, натянув на глаза повязку, стремительно бросилась на него. Он едва успел отпрыгнуть в сторону. Совсем недавно во время совместных боёв он с лёгкостью вынуждал Авелин переходить в оборону, а затем загонял в угол. Теперь же обороняться приходилось ему. Меч, казалось, совсем не слушался его пальцев, а лёгкое, но перманентное похмелье путало мысли. Фенрис пропустил столько ударов, что и считать было стыдно. И даже когда они сняли повязки, он не сумел одолеть капитана стражи в поединке. — Ну и как ты собрался защищать себя в дороге? — не без жалости поинтересовалась Авелин. — Разве я куда-то собираюсь? — пробурчал Фенрис. Его злил этот сочувствующий взгляд. Отбитые пальцы едва держали тренировочный меч, и ему пришлось дважды за ним нагибаться. Собственная слабость, столь явно продемонстрированная ему, лишь укрепила тоскливое настроение. — Собираешься. Куда угодно, но подальше отсюда, — твёрдо сказала Авелин. — Фенрис, я прошу, хоть ты-то не будь ребёнком. Бери Варрика — и уезжайте. Желательно молча, чтоб меня потом ни о чём не спрашивали. Я не смогу защитить вас, понимаешь? Ну не хватит моего авторитета на то, чтобы всех храмовников и Искателей Истины от вас отвадить! — А ты отваживаешь? — удивлённо спросил Фенрис. — Ну ты дурья башка! А почему ж ещё, ты думаешь, вас до сих пор не уволокли на допрос? Он притих, виновато понурив голову. Тоска на миг отступила, оставив место благодарности за непрошенную и, в общем-то, незаслуженную заботу. На Авелин и так свалилась гора проблем, но она не забыла прикрыть друзей. В то время как сам Фенрис забыл и себя, и собственное обещание. Полученная трёпка прочистила ему мозги, наконец-то заставив посмотреть на вещи трезво. Киркволл не мог оставаться для них с Варриком домом, уж точно не в ближайшие годы. Да и что здесь делать, кроме как оплакивать утраченное? — Я понял. Завтра нас уже не будет, — с трудом выдавил он из себя, борясь со вставшим в горле комом. — Вот так, умничка. — Авелин потрепала его по плечу и слабо улыбнулась. Ей тоже было нелегко выпроваживать последние частички привычного мира — Фенрис это видел. — Ласку я бы хотела оставить у себя. Мариан всегда заботилась о её безопасности, так что вряд ли рассердится. Да и немолода она уже, наша слюнявая девочка… Она нежно погладила мускулистого волкодава по холке, стремительно теряя в суровости. Фенрис опустился перед мабари на колени, крепко обнял её и поцеловал в лоб, не без труда уклонившись от горячего розового языка. Может быть, из-за понимания того, что он прощается не только за себя, но и за Мариан, его глаза застлала предательская влага.

***

Он стал для Варрика столь же необходимой отрезвляющей оплеухой, какую ему отвесила Авелин. Сборы были быстрыми, прощания — немногословными. И вот они в чистом поле, неумело расставляют палатку и с тоской поглядывают назад, туда, где за множеством поворотов уже и не виден такой родной, но совершенно чуждый город. И каждый, конечно, отворачивается, едва наткнувшись на взгляд другого. Дорога навевала печаль ещё и потому, что именно по ней Фенрис пришёл в Киркволл впервые. Истощённый, тяжело раненный, он едва волочил ноги, когда впереди показались высокие башни с золотыми рисунками на пурпурных флагах. Тогда беглый раб ещё не знал, что так издалека выглядит крепость наместника. Недружелюбно ощерившийся город цепей стал для него нежданным спасением, подарив не только временное убежище, но дом, семью и надежду. Конечно, Фенрис понимал, что всем хорошим обязан вовсе не самому Киркволлу, а тем, кого повстречал внутри. И всё же его не покидало болезненное ощущение, будто он снова в бегах, а тихой гавани больше нигде не сыскать. Он не знал, какие мысли навевает дорога Варрику, но по его унылой физиономии и затяжному молчанию без труда обо всём догадывался. Для гнома ситуация осложнялась ещё и тем, что он никогда прежде не уезжал из Киркволла надолго. Его максимумом были несколько недель совместных плутаний на Глубинных тропах. А ведь его народу вообще свойственен страх перед переменами. Фенрис понимал, что Варрику, вероятно, хуже, чем ему, и хотел бы суметь помочь. Но за шесть лет, проведённых рядом, он так и не стал мастером утешений. Этот гном с постоянными шуточками и зарядом выдуманных историй за спиной оставался для него загадкой. Мариан научилась понимать его, сняла маску насмешливой беззаботности с его широких скул и сломанного носа, отыскала теплоту и искренность на дне светлых карих глаз. Фенрису такое было не под силу, да он не очень-то и стремился. Должно быть, Варрик, по-прежнему внимательный к другим, несмотря на снедающую его печаль, что-то разглядел в глазах Фенриса. Догадался о смутном желании помочь при неготовности изменять своим привычкам. И начал говорить сам. — Скажи-ка, какой твой самый любимый уголок в Киркволле? — поинтересовался он на очередном привале. Они уже подбирались к Оствику. — Дом Хоук? — даже не задумавшись, предположил Фенрис. — А тебе зачем? — Пытаюсь писать. Или, вернее, пытаюсь подумать о том, чтобы начать писать, — невесело усмехнулся Варрик. — Ну давай, вспомни. Помимо домов, где тебе нравилось проводить время? Какое место радовало или успокаивало тебя? Теперь Фенрис призадумался. На ум сразу приходила большая гостиная в его особняке, где они с Мариан часами сидели бок о бок на диване, вглядываясь в язычки пламени в камине. Следом — неуютная, но тоже родная лечебница Андерса, которую маг вечно пытался сделать чуть более сносной, расставляя цветы и зажигая ароматические свечи. Фенрису нравилось наблюдать за его работой. Именно там он впервые узнал, что магия может не только ранить, но и исцелять. Но Варрик спрашивал о другом. И вскоре Фенрис, к собственному удивлению, нашёл подходящий для него ответ. — Есть пристань в Нижнем городе. Та, где почти не останавливаются корабли, одни только убогие лодчонки. Мне нравилось сидеть на пирсе и разглядывать море. То спокойное, то взволнованное, а иногда настолько грозное, что весь мокрый домой возвращался. Изначально мне Изабелла показала это место, мы там даже… кхм… неважно. — Фенрис закашлялся собственной болтливостью, чувствуя, как краска ударила в щёки. — А потом я приходил уже один. Морю нет до нас никакого дела, и эта мысль почему-то успокаивает. Варрик, казалось, не обратил никакого внимания на его смущение. Он поспешно выудил из-за пазухи толстую тетрадь в кожаной обложке и принялся что-то зарисовывать угольком от костра. — Как думаешь, а Изабеллу вообще стоит вписывать в историю? — не отрывая глаз от листа, спросил он спустя какое-то время. — Всё-таки она пробыла с нами совсем недолго и оставила много шрамов. — Что-то мне подсказывает, что мы о ней ещё услышим, — фыркнул Фенрис, вспомнив наглую улыбку и озорные тёмные глаза пиратки. — Лучше впиши, а то будет трудно объяснить, откуда она взялась, когда ты возьмёшься за вторую часть книги. Варрик едва не подавился воздухом, услышав о его грандиозных планах. — Нам бы первую пережить, — с сомнением заметил он, не отрываясь от угольного наброска.

***

И в этом Варрик оказался совершенно прав. Засады разбойников, поджидающие караваны или одиноких путников, заставили их немало попотеть в борьбе за собственные жизни. Конечно, бездумная алчность бандитов не шла ни в какое сравнение с праведным возмущением капитана стражи. И всё равно, отбиваясь от неумелых атак, Фенрис слышал в голове язвительный голосок Авелин: «И это всё, на что ты теперь способен?» После нескольких стычек он был вынужден признаться самому себе в том, что совершенно размяк. Годы боёв плечом к плечу с магами приучили полагаться на их разрушительную мощь. Не хватало умело пущенного в толпу огненного шара или льда, сковывающего ноги противников. А постоянное присутствие Андерса подточило его бдительность, поселив в голове наглую мысль о том, что любое полученное ранение не станет проблемой в умелых руках целителя. Многому предстояло научиться заново… Тем же самым выводом, зубами затягивая бинт на предплечье, с ним поделился и Варрик. Угроза смерти по неосторожности здорово пробудила в них вкус к жизни. Этим вечером они сытно поужинали похлёбкой из подстреленного Варриком зайца и выкопанных Фенрисом корнеплодов, а потом долго-долго говорили. Обмен неловкими шутками постепенно перерос в настоящую беседу, и Фенрис с удивлением осознал, что они никогда толком и не общались — наедине, а не в компании остальных шутников. Тот случай в замке Эн был исключением, о котором он предпочитал не вспоминать. — Значит, ты начал влюбляться в Мариан ещё до Экспедиции, а? — с ухмылкой спросил он, рассматривая звёзды над головой и краешек русой шевелюры, заслоняющий обзор. — Я припоминаю твою «игру в истории», после которой меня два дня похмелье не отпускало. Ты тогда… — Нет, — попытался остановить Варрик, потянувшись ладонью к его рту. Но Фенрис без труда откатился в сторону. — Ты говорил о прекрасной женщине, в которую был влюблён, но опасался отказа. Я-то подумал, что речь о какой-нибудь гномке… но ты уже тогда не отрывал глаз от Мариан. Он не ожидал, что вогнать остроумного шутника в краску будет так легко, но Варрик явно смутился. — Зато ты, пока я жевал сопли в сторонке, успел не только подружиться с ней, но и в романтику попытаться, — пробурчал он, старательно отводя взгляд. — Может, в этом и была моя ошибка? — тихо засмеялся Фенрис. — Это было слишком рано. Может, предложи я позже, когда в нас обоих улеглась боль предыдущих потерь… Варрик резко сел и уставился на него. Каждая его чёрточка — от перебитого носа до отросшей светлой щетины — выражала недоумение. — Так ты… жалеешь? Что это — чувство вины, словно отнял у него желанную конфету? Нет… больше похоже на страх. Даже после нескольких лет, проведённых вместе с Мариан, Варрик по-прежнему боялся оказаться её недостойным. И размышлял, не подходит ли он, Фенрис, лучше для этой роли. — Эх, Варрик, тебе над самооценкой ещё работать и работать, — со смешком заметил он. — Если и жалел, то совсем недолго. Понимаешь, я никогда не искал в Мариан того, что увидел ты. Думаю, я и не смог бы любить её так, как ты любишь. И она бы тоже не смогла. Ты вряд ли согласишься, но мы с Мариан очень похожи. — Так ведь я именно это и вижу! — горячо воскликнул Варрик. — Вы похоже мыслите, у вас одинаковый мрачный юмор, оба не любите говорить о боли и оба ищете свободы. Вы как… — Отражения в зеркале, — помог ему Фенрис. — Да. И я не знаю, кем нужно быть, чтобы любить своё отражение. Любить романтически, я имею в виду. — Но ты можешь дать ей то, чего нет у меня. Твой лириум, ваше взаимопонимание… вы словно созданы друг для друга. Горечь в словах Варрика была столь неподдельно сильной, что Фенрис невольно потянулся к нему ладонью, сжал плечо. — Расскажи, что ты чувствуешь, Варрик. Без шуток и уловок. А потом я расскажу тебе. Он притих, подбирая слова. Фенрис никогда не видел бойкого арбалетчика таким уязвимым. Быть может, именно к этому его облику и потянулась Мариан, увидев его в ту пору, когда сам Фенрис ещё не умел задумываться о чужих чувствах. Это было так странно, словно впервые осознаёшь, что под крепким доспехом сокрыта мягкая плоть. Но Фенрису понравилось это зрелище. Без привычных масок Варрик казался тем, кого он и сам легко мог полюбить. Частью семьи, частью маленькой стаи. — Я… наверное, как ты и говоришь, мне всегда недоставало уверенности в себе, — тихо выдохнул Варрик спустя несколько минут молчания. Он устремил взгляд на звёздное небо, словно обращался к нему за поддержкой. — Понимаешь, с Бьянкой… ну, той, которая не арбалет, — со сконфуженной усмешкой уточнил он, — я чувствовал себя запасным планом. Вариантом на случай, если она заскучает со своим муженьком. В те времена я и подумать не мог, что заслуживаю большего. Да и сейчас не всегда могу. Мариан — моё случайное чудо, непрошенный подарок, о котором я не смел и мечтать. Она могла выбрать тебя, настолько похожего, что вы чувствуете мысли друг друга. Или Андерса, воплощение доброты, которой её обделила судьба. Да хоть Изабеллу — её буйный нрав наверняка по душе Мариан. А что есть во мне такого, за что меня можно любить? Что я могу ей дать? Он притих, совершенно подавленный. А Фенрис не выдержал и засмеялся. Варрик оторвался от неба и бросил на него недоумённый взгляд. — Ты говоришь её словами, — с улыбкой объяснил Фенрис. — «Что я могу дать ему, такому умному, доброму, всегда спокойному? Зачем ему нужна моя тьма, моя боль? Я не прощу себе, если раню его». Я не так красноречив, но наш общий друг как-то раз спросил её: а почему обязательно надо что-нибудь давать? Разве смысл любви заключается в этом? Варрик не ответил, и тогда Фенрис, как и обещал, поделился собственными чувствами. Вышло не менее сумбурно. — Ты прав, я могу поделиться с Мариан силой. Мой лириум и её магия прекрасно сочетаются и дают нам нечто недоступное порознь. Это невероятно красиво: видеть, о чём она думает, творить магию вместе с ней. Но, веришь или нет, дело не в лириуме и не в магии. Мы, отражённые друг к друге, нашли взаимопонимание задолго то того, как проявилась эта странная способность. И всякий раз нам было этого достаточно. Не жалею ли я… нет, Варрик, я радуюсь, что мы не легли в постель как мужчина и женщина, потому что это лишило бы нас того, что есть сейчас. Для меня, для неё это ценнее, понимаешь? Но я рад, что могу делиться с Мариан силой. В последний раз она выжала меня до капли, чтобы защитить тебя, ты это знал? Пока ты был в Казематах, мы готовили план спасения. Ты привык видеть её сильной и несгибаемой, но в ту ночь Мариан казалась перепуганным ребёнком. Она не могла и мысли допустить о том, чтобы потерять тебя. Поэтому я отдал всё, что только мог, лишь бы ей хватило сил и она смогла вытащить тебя, а затем и магов. И ни на миг об этом не пожалел. — Так вот почему в ту ночь она буквально светилась энергией, — тихонько засмеялся Варрик, вспоминая. Он перевёл взгляд блестящих от влаги глаз на Фенриса. — Хорошо, дружище, я начинаю понимать. Не могу пока что по-настоящему поверить, но… я буду пытаться. Только ты всё-таки не удивляйся моему ревнивому взгляду, если мы снова встретимся все вместе. — А я и не планирую упрощать тебе задачу, — подмигнул Фенрис.

***

Он мало кого знал по-настоящему, но в тот вечер, без сомнений, рукотворная семья пополнилась одним неожиданно тёплым и искренним гномом. Они ещё много говорили в пути, вспоминая самые безумные авантюры или обмениваясь мнениями по таким вопросам, на которые вечно не хватало времени в пылу схваток. Варрик, поймав за хвост долгожданное вдохновение, часто писал в своей потрёпанной тетради. Когда он погружался в писательство, окружающий мир для него словно переставал существовать: были только полнящиеся неразборчивыми символами страницы, чёрное перо и его идеи. Фенрису было любопытно наблюдать за этим процессом, хотя друг и не подпускал его к содержанию. Лишь по редким вопросам о том или ином событии в Киркволле он мог отслеживать прогресс «Истории о Защитнице». Порой Варрик всё-таки выныривал в реальный мир, каждый раз так забавно удивляясь тому, что наступила глубокая ночь и все посетители очередной таверны на их пути давно разошлись по домам. Фенрису подумалось, что он, на самом деле, тоже обладает силой: удивительной магией создавать нечто из ничего, селить это нечто в чужие головы и тем самым менять реальный мир. Ведь он сам видел, как наполняются сочувствием и праведным возмущением лица тех, кто собирался вокруг Варрика, чтобы послушать историю о Защитнице магов. Но великий сказочник был так поглощён своим делом, что этот аргумент Фенрис решил приберечь для другого случая. И всё-таки, даже погружённый в писательство, Варрик оставался на удивление проницателен. Он умудрился увидеть то, о чём Фенрис ему не рассказывал, то, о чём даже Мариан не знала. Как-то раз, попивая чай на рассвете, он вдруг заметил, легко продолжив разговор двухмесячной давности: — А ведь есть ещё одна причина, по которой ты не жалеешь о том, что не вышло с Мариан. Кажется, я вчера как раз писал про добрые золотисто-карие глаза этой причины. Фенрис замер, не зная, что ответить. Начать спорить было всё равно что подтверждать удивительно меткую догадку Варрика. Но говорить об этом с ним — с кем угодно — он ещё не был готов. — Давай, берись за свою историю, а то утреннее вдохновение упустишь, — пробурчал он спустя минуту. За несколько месяцев совместных странствий он неплохо изучил привычки Варрика. А тот, успевший изучить его не меньше, понимающе кивнул и склонился над тетрадью, добродушно посмеиваясь.

***

Фенрис не был готов с кем-либо обсуждать возникшие в его душе чувства, он и самому себе пока ещё не мог ни в чём признаться. Но спустя ещё год, когда он в погоне за имперскими охотниками и маленькой перрепатэ ворвался в дом Гамлена в Тантервале, на душе у него словно распустились цветы. В глаза сразу бросился украшенный птичьими перьями знакомый плащ, который кто-то небрежно бросил на спинке стула. А ворчливое приветствие Гамлена лишь подтвердило вдруг сбывшиеся надежды: — Ну здрасте, ещё один примчался. Сегодня какой-то праздник или что? Этот вот, высокий и белобрысый, даже объяснить не соизволил. Фенрис не стал упрощать ему жизнь и тоже вылетел наружу без объяснений. Следуя за едва уловимым, но таким родным запахом, он пробежал через город и вскоре увидел всех тех, кого искал, в одном месте. Группа охотников за рабами со змеями Тевинтера на одеждах, яростно отбивающаяся от них девчушка-перрепатэ и замерший в нерешительности светловолосый маг со знакомым посохом наперевес. В тот миг, когда запыхавшийся Андерс обернулся и встретился с ним удивлённым взглядом, последняя непрочная преграда рухнула в душе Фенриса и он признался — признался самому себе. А это был самый главный шаг.