Вне иллюзий

Ходить всё проще. Сидеть — с этим пока проблемы. Повезло, что извращённое желание старого ублюдка оказалось сильнее отвращения, и всё закончилось быстро. Относительно быстро, потому что в моменте время тянулось бесконечно медленно... В голове то невыносимо много мыслей и эмоций, то абсолютная пустота. Как на линейной диаграмме, которую удалось выровнять лишь тройкой стаканов виски со льдом — прямо средь бела дня. Стоя в огромной кухне роскошного особняка, Громов Денис Олегович наливает из хрустального графина ещё стакан, кидает пару кубиков подтаявшего льда и залпом выпивает. Бросив равнодушный взгляд на камеру под потолком, он проходит дорого обставленную огромную гостиную. Здесь тихо: пуленепробиваемые стёкла не пропускают звуки с улицы, лишь негромко жужжит кондиционер. А из-за массивного деревянного карниза следит за комнатой очередная камера, которые тут повсюду — кроме спальни Симонова и, наверное, туалета. В последнем Громов не уверен. Обида постепенно отпускает. Порождённая моментом ненависть — тоже. Вчера он крупно облажался, за что был наказан — и наказан милосердно, потому как за подробное принято устранять, и Громов, Исаев — кем бы он ни был — это знает. В конце концов, будучи Поляковым/Решетниковым он лично выпустил пулю в сердце допустившему ряд ошибок Кесселю. А ведь он мог бы убить и Джей Джей Коллинз. Громов помнит диалог с генералом Васильевым, как будто это было вчера: «Да, я здесь. Вижу». «Вы знаете, что делать». «И женщина?» «Это твой выбор». Тогда Поляков/Решетников выбрал не стрелять, но не потому что поддался сентиментальности. Трансляция защиты SBX-1 сделала Джей Джей Коллинз национальной героиней, смерть которой вызвала бы вопросы не только у спецслужб США, но и у всей мировой общественности. А повышенное внимание боссам ни к чему. Меньшему числу боссов, поскольку генерала Васильева — человека, превратившего невзрачного паренька с Дальнего Востока в профессионального исполнителя разного рода миссий — этот самый паренёк, давно ставший мужчиной, отравил своими руками. И это было несложно: как оказалось, проще, чем ликвидировать Кесселя. Надев шлем, Громов садится на мотоцикл: оригинальный Yamaha Tracer 900 GT, по старинке перегнанный из Японии — совсем как в молодости, которая сейчас кажется такой далёкой... Стоит покинуть закрытую территорию и близлежащую дорогу — и накатывает шум с шоссе. Въехав на трассу, Громов разгоняет мотоцикл до 99 км/ч меньше, чем за 4 секунды: игнорируемый беспомощными видеокамерами, он мчит мимо фур, легковушек, небольших грузовиков, окончательно приходя в себя. Симонов мудак. Образцовый муж, чья супруга вышла из окна два года назад и которую он не отпустил даже после смерти, вырастив из её праха алмаз и вставив его в кольцо, с которым теперь не расстаётся. Убеждённый патриот с зажигалкой Zippo и сокрушитель Америки, готовый заполнить её руины своим оружием, проданным втридорога по установленным им же самим ценам. Но каким бы Симонов ни был, его правоту в некоторых вопросах невозможно отрицать. Последовательное расширение НАТО на восток, которое обещали не проводить, по факту началось сразу после падения Берлинской стены, когда бывшая ГДР, соединившись с ФРГ, автоматически стала частью Альянса... ... Неудачно двинувшись на сиденье, Громов покрывается мурашками. Пальцы крепче сжимают руль. Чёртов Симонов... так, нахер, было и было. Неважно. Главное, что после резкого расширения в девяносто девятом, НАТО, вопреки всем договорённостям, разрастается как раковая опухоль. Чтобы этого не заметить, мало быть просто слепым: надо намеренно не желать видеть... Симонов видит. Ёбаный насильник, но он видит. Его граничащее с фанатизмом презрение, к Америке, переплетённое с жаждой наживы на ней же могут раздражать, но всё же пользы от его решимости несравнимо больше. Ведь за пафосными речами США о демократии скрываются два типа давления. Захват ресурсов страны Ближнего Востока, и скрытая от большинства людской массы угроза сверхдержавам в частности через расширение треклятого НАТО. Либо пожирать, либо — кого нельзя сожрать — уничтожать, таков их путь. Мигнув поворотником, Громов сворачивает с МКАДа. Yamaha мчит по дороге, всё сильнее теряющей в качестве с каждым десятком километров. В какой-то момент асфальт заканчивается, но мотоцикл преодолевает застывшую в солнечные дни грязь. Управлять становится труднее, но не слишком. Ехать можно — тем более, за деревьями уже виднеется местный гаражный кооператив, стоящий здесь ещё с советских времён и переживший часть своих пользователей. Громов направляет мотоцикл туда: к пустой сторожевой будке с заколоченными окнами и открытым железным воротам. Свернув в нужный ряд, он едет мимо одинаковых пронумерованных гаражей с бордово-ржавыми воротами. Увесистые навесные замки на них защищены колпаками из обрезанных пластиковых бутылок. И ни одной камеры как минимум в радиусе десяти километров. Идеально. «Тридцать четыре... тридцать пять...» Заехав в гараж под номером сорок два, Громов глушит двигатель мотоцикла и пересаживается в чёрную Калину, проворачивает ключ зажигания... и с рыком вцепляется в руль, атакованный мерзким воспоминанием, которое приходится запихивать в подкорку. Можно как угодно относиться к Симонову и пропитанному жаждой наживы патриотизму — в который тот, кстати, искренне верит. Можно как угодно воспринимать тех, кто стоит за Симоновым. Однако, ни градация «добрый-злой», ни эмоциональные реакции не изменят сути: война будет идти всегда. Таков закон человечества: в обществе кто-то должен доминировать, а доминант издревле определяется силой. Государства же созданы людьми и по законам человеческих взаимоотношений: просто масштаб иной. Однако, кто-то должен быть главным, и за эту возможность на мировой арене ведётся борьба. Всегда велась, но с появлением ядерного оружия ставки стали выше. Вывезти автомобиль. Закрыть мотоцикл в гараже. Вернуться за руль — и опустить боковое стекло прежде, чем ехать. Главное только не убить подвеску на бездорожье... Машина переваливается на грунтовке. От радио тошнит почти физически: хочется быть в тишине и думать... но что тут думать, когда всё очевидно? Главный может быть только один, и за эту возможность государства сражаются всеми доступными методами. Люди? Всегда были и будут расходным материалом — и это ни хорошо, ни плохо, это — часть мирового порядка. Те, кто считают иначе — лицемеры или неженки, которым не место в политике. Ядерные удары по США — не прихоть, а необходимость. Наиболее эффективный метод, который нужно использовать первыми, не дожидаясь вторых Хиросимы и Нагасаки. В конце концов, люди — это тоже ресурс, а чем меньше ресурсов, тем слабее противник. Поэтому Симонов нужен. Ненавидеть его — право, но поддерживать — обязанность. Жить в иллюзиях, будто одними переговорами можно что-то решить — непозволительно. Дипломатия без физической мощи — это бесполезное словоблудие, с которым не считаются, а потому нужно иметь силу и не бояться её применить. Давить шестёрок НАТО. Бить ядерными ракетами, как ударил Кессель. Использовать любые средства для подавления противника, забыв слово «милосердие», ибо противник, появись у него возможность для фатального удара, милосердия не проявит. Те же, кто препятствует превентивному удару — предатели. В чужой стране их наличие выгодно, в своей — недопустимо, благо, законодательство выдавливает их как гной. «Недоноски», — лицо кривится от презрения и ненависти, и Громов себя не останавливает. Снова МКАД. Набирая скорость, автомобиль несётся на северо-восток, но вскоре останавливается: на съезде, как обычно, пробка. Пока что небольшая. Рабочие звонки — на автомате. Пара денежных переводов — потом может быть некогда. И снова в путь. ... Старый деревянный домик встречает тишиной снаружи и тихими голосами внутри. Две команды — и обе облажались. Восемь мужиков, только час назад вернувших на место микроавтобусы Мосгаза смотрят как побитые собаки, девятый сидит с повязкой на выколотых Смирновым глазах. Он же первый начинает бормотать: — Хата капитана вычищена, я вызвал кого надо, как ты сказал. Трупы пацанов разрублены и вынесены: их не найдут, а кухня и всё остальное теперь чище, чем до нашего прихода. Ультрафиолет ни капли не выявил, мужики проверяли. Тараторя, он дёргает ногой, из-за чего старая половая доска раздражающе поскрипывает. Остальные ёрзают в продавленных тканевых креслах, на сломанном диване. Душно, но открывать деревянные, десятилетиями немытые и покрытые толстыми слоями паутины и пыли окна, не стоит. Отчёт второй группы, наполненный бесполезными подробностями и оправданиями, абсолютно неинформативен. Квартира, где скрывались Коллинз и Кессель, обыскана вдоль и поперёк, но никто понятия не имеет, куда делись американцы и где прячется Смирнов. — Ищите. Его самого, его родственников — неважно. А ты, — несколькими шагами Громов пересекает небольшое расстояние и вцепляется в плечо парня, ослеплённого Смирновым, — идёшь со мной. Этот типок, чьё имя выветрилось из памяти за ненадобностью, сглатывает слюну. От него веет нарастающим страхом. Отодвинув продавленный ковёр, Громов берёт с заменяющей крючок проволоки на кухне маленький ржавый ключ и открывает деревянный люк. Затем приказывает ослеплённому спускаться по шатающейся деревянной лестнице и двигается следом. Щёлкает висящей на проводах кнопке. Под балками загорается тусклая одинокая лампочка. Неудачник шумно дышит. Сглатывает слюну. Громов почти слышит, как колотится сердце под залитой засохшей кровью футболкой. Ничтожество. Бесполезное отродье, неспособное задержать стареющего подводника, что-то лепечет, пятится, чувствуя чужой гнев. Его тонкая ладонь робко ложится на ступеньку. — Не смей. —Зуб даю, мы его п-поймаем. Дочку отыщем, жёнку — он приползёт как миленький. Может, и пиндосов с собой притащит. Дайте только пару дней — всё б-будет. — Разумеется, будет, — окинув взглядом тесный погреб, Громов замечает среди старых банок с непонятным содержимым, бутылки средства для прочистки труб и прочего хозяйственного хлама топор. Наклонившись, сжимает рукоять. — Вот... в-вы только не злитесь, ладно? Всякое быва-а-а-а!!! Рывок, короткий удар обухом по голове — и визжащее тело оседает на пол. Сжигаемый собственным гневом, Громов избивает скулящее существо ногами, ломает рёбра — и с каждым ударом ярость становится сильнее, но Громов не останавливается, потому что не может себе этого позволить. Унижение, гнев, боль, обида — он даёт выход всему, что в противном случае разорвало бы его изнутри. Рыча и брызжа слюной, он переворачивает плачущее, залитое соплями ничтожество на спину, садится сверху и вгоняет воронку в распахнутый рот. Рука дотягивается до бутылки с пожелтевшей от старости этикеткой. Пальцы срывают пробку. А через несколько секунд Громов выливает содержимое — то самое средство для прочистки труб — в воронку. Ничего личного: чтобы сохранять функциональность, он должен успокоиться, и сделанное действительно помогает. Когда чужая жизнь, прекратив отчаянно трепыхаться, наконец угасает, Громов действительно чувствует себя лучше. Он вытирает о джинсы вспотевшие ладони и вылезает наверх. Теперь можно работать. Отдать приказ парням навести тут порядок. Узнать, можно ли получить доступ к системе «Умный город», а через неё — ко всем видеокамерам Москвы, и если нет — то хотя бы неофициально объявить в розыск Range Rover Смирнова. И, конечно же, связаться с американской стороной. Громов ухмыляется и достаёт мобильник. Внизу идёт работа: скоро тело будет ликвидировано, но сейчас его это не заботит. Громов набирает номер, и пока идут длинные гудки, сердце наполняется предвкушением. Следующий шаг должен принести эффект. Ибо страшнее кошмара может только его повторение — и Джей Джей Коллинз узнает об этом совсем скоро. Когда отряд вооружённых людей явится в Дом престарелых, чтобы похитить, пытать, а затем при необходимости убить её отца.