Грехопадение

Ослепительный блеск обрамленных золотом и серебром белоснежных мраморных стен вынудил Кармиллу прищуриться, стоило ей только пересечь порог вслед хозяйке дома, что непринужденно вела за собой непрошенных гостей. Помещение, в котором они оказались, было колоссальных размеров, и нисколько не вписывалось ни в какие ожидания, какие могли быть у владычицы над оружием при виде захирелой виллы снаружи. Это был громоздкий круглый зал, больше напоминавший ботанический сад: вдоль стен стояло бесчисленное множество растений всех форм и размеров, многие из них Кармайн и вовсе не узнавала, с потолка свисали змееподобные лозы, а в самом центре царственно раскинулась огромная яблоня, чья могучая крона почти полностью закрывала собой вид на потолок; в воздухе же витал сладковатый цветочный запах с терпкой древесной ноткой. Оверлорд было взглянула на Еву, совершенно беззаботно идущую впереди. Словно ничего и не было. Словно сейчас по её идеально отполированному полу не стучит чужая обувь, оставляя после себя след из грязи и капель крови, словно она сама не пригрозила убить их, стоило хриплому голосу чудовища, плетущегося ныне позади, взмолиться о помощи. Вопрос об их связи, что, очевидно, терзал любопытство Кармиллы, застрял в глотке, сколько раз она ни пыталась заговорить. Несколько раз выстроенное в голове предложение: «Кто вы ему?» упорно путалось на языке, и осталось лишь молчать. В своем саду, Ева и сама «расцвела»: её белоснежные, выцветшие волосы, налились силой и теперь имели яркий пшеничный цвет, на месте огненной бездны в глазницах появилось два больших, безмятежных голубых глаза, а кожа потеряла трупный оттенок. Демон, возвышавшаяся над присутствующими, теперь превратилась в компактную, едва достающую макушкой до подбородка Вильгельма, миловидную женщину. — Думаю, Вашим… — Ева мельком глянула на Одетту и Клару, и выдавила из себя подобие гостеприимной улыбки, что было больше похоже на едкий оскал, — не-детям стоит принять ванну. Её улыбка дрогнула, предавая раздражение, стоило какой-то соринке упасть с Клары на идеально вычищенный пол. Из ниоткуда вылез сотканный из тёмного тумана дворецкий с совком и метлой, тотчас начавший уборку. — Мы нашли их сегодня. Но, в остальном, не могу не согласиться. — кивнула Кармилла, пока девочки сильнее прижались к ней, стиснув в своих ладошках по одному её пальцу. — Полагаю, я могу доверить их Вашей прислуге? Ева рассмеялась, щёлкнула пальцами — и в стене открылся проход, за которым скрывалась ванная комната. В тот же миг там возникло несколько безликих слуг. Кто-то держал мочалку, кто-то губку, кто-то тёплые пушистые полотенца. Кармайн бросила беглый взгляд на немца, по-прежнему вынужденного носить «намордник», коим его заткнула Ева. Но, вместо ответа, она видела на его лице, израненном и вымотанном, эмоцию, на которую, как ей казалось, он не был способен. Слуга, так яро ненавидевший всё, что касалось его жизни до встречи с ней, его госпожой, вдруг глядел в сторону Евы с бесконечной тоской в единственном уцелевшем глазу. Умей это существо плакать — Кармилла уверена, он бы пустил далеко не одну «скупую мужскую слезу». Лишь поймав на себе взгляд своей повелительницы, монстр с трудом придал себе вид равнодушный, что давалось ему до жути трудно. И всё же, она отпускает детей, позволяя безликой прислуге увести их. Клара, не совсем согласная принимать ванну, с воинственным возгласом пырнула тень и победно взглянула вверх, лишь для того, чтобы безликий невозмутимо забрал из её ручонки эту железку и увел вслед за сестрой в ванную. — Что ж, раз детей теперь нет, полагаю, можно и посплетничать, — живо замечает Ева, позволяя проходу закрыться.        Она ведёт гостей к яблоне, к которой прислуга притащила стол и три стула. Не успели они подойти, как лозы хватают Вильгельма за все конечности и силой усаживают на стул, сковывая его по рукам и ногам, пока Ева невозмутимо устраивается напротив, закинув ногу на ногу, и указывает Кармилле сесть рядом с ней. Но, та не спешит, хмурится, не отрывая взгляда от своего слуги. Ева, похоже, почувствовав неодобрение гостьи, фыркает, и лозы отпускают Вильгельма. Вместо этого, из пола вырастает очередной слуга, что принялся в грубой манере обрабатывать рану мужчины. — Довольны? — язвительно спрашивает Ева, хотя её взгляд оставался прикован к гротескному чудовищу, что сидело напротив, и избегало даже мельком взглянуть на неё. — Нет, — отрезает Кармилла. — Развяжите ему рот. — Вам так принципиально? — изогнув светлую бровь переспросила Ева, но стоило ей поймать на себе недовольный прищур гостьи, она всё же сдается. Когда грешница, наконец, села по её левую руку, Ева подозвала тень. Тотчас на столе оказался поднос с кофейником, сдобными булочками, сахарницей и тремя фарфоровыми чашками. Слуга учтиво налил хозяйке дома свежий, ароматный кофе, чей чудный запах без труда затмевал собой все остальные. Затем, слуга наполнил чашку Кармиллы, и в самую последнюю очередь обслужил уже Вильгельма. Хозяйка глубоко вдыхает кофейный аромат прежде, чем делает маленький глоток, и блаженно причмокивает губами от вкуса. Вильгельм даже не потянул руки к чашке, а Кармилла бесцельно водила ложкой по фарфоровому донышку, размешивая давно растворившийся кубик. — Ну так кто же Вы, «госпожа Кармайн»? — наконец нарушила молчание Ева, одарив Кармиллу оценивающим взглядом. — Как Вас зовут? Вы же не ожидаете, что я тоже Вас называть буду госпожой? — Меня зовут Кармилла. — А! — Ева чуть оживилась, дожевала булочку, и добавила. — Как вампира-лесбиянку из новеллы Ле Фаню? — Боюсь, на имени и острых клыках наши сходства заканчиваются, — с мягким раздражением осадила хозяйку Кармилла, но та и взглядом не повела, больше увлечённая выпечкой. — Вы нечасто покидаете дом, не так ли? — Я его вообще не покидаю. Не люблю серную вонь и трупный запах, — Ева невозмутимо повела плечами. — Да и мне, честно говоря, плевать на то, что происходит среди грешников. Но, раз Вильгельм так пресмыкается перед Вами, думаю, позиция у Вас важная. Хотя, на фашистку Вы не тянете. Кармилла недовольно фыркнула, и окинула Вильгельма, чей вид сейчас напоминал побитую уличную собаку, сочувственным взглядом. Вот уже десятки лет она выслушивает возмущения от некоторых особо высокоморальных мародеров, варлордов, секс-работорговцев и наркобаронов о том, что на неё работает гитлеровец. Дошло до абсурда — пришлось выдумывать Вильгельму фальшивую биографию, мол, благородный солдат Кайзера, после войны коротавший век в Швеции, где и умер от старости. И теперь, эта заезженная пластинка снова давала о себе знать. Признаться, ей это уже действовало на нервы. — Вы зря считаете себя остроумной. Я наслушалась этих шуток за… — Кармилла повернулась к молчащему слуге. — С какого года мы с тобой работаем вместе? — С 72-го, моя госпожа. С 54-го, если считать с момента, когда я ещё не был Вашей правой рукой, — вяло отозвался Вильгельм. — Больше тридцати лет, как ни считай. — А разве я шучу? — вмешалась Ева, и даже усмехнулась колючей, горькой усмешкой. — Хотя, Вы другим его и не знали. Понятно, почему моя злость вас так раздражает. — А Вы, можно подумать, знали? — Кармилла, ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — вдруг шикнул на неё Вильгельм, но Ева, вопреки ожиданиям, лишь громко усмехается, чем приковывает к себе взгляд обоих гостей. С невозмутимым видом, она закуривает сигарету, струйки дыма обвивают её лицо, подобно змеям. Она почти понимающе улыбается Кармилле, чем вводит оверлорда в ступор. — Значит, он не рассказал, — наконец заключила она, поджав нижнюю губу. — Правильно. Я бы тоже на его месте не стала. Хотя, чёрт возьми, обидно. Ева выдохнула струйку табачного дыма, но, вопреки общему ожиданию, она, почему-то, избегает шанса снова показать Вильгельму свое презрение, и дует в сторону. Она замолкла. И впервые за день, она посмотрела на Вильгельма. Взгляд прошёлся по глубокой борозде свежих шрамов, ненадолго остановился на пустой глазнице, а потом замер на единственном ярко-алом вертикальном зрачке, полыхавшем в чёрной склере, будто тлеющий уголёк. — Хотите знать о нашем знакомстве? — голос хозяйки раздался неожиданно, и Кармилла готова была поклясться, что та на мгновение улыбнулась. Оверлорд коротко кивнула, поглядывая на выражение лица слуги, что, к удивлению, больше не возражал. Представьте себе, Бонн, август 1914 года. Война только началась, и в воздухе витало патриотическое безумие: немцы разгуливали по городу в предвкушении, что уже вот-вот придут новости о взятии Парижа. Отовсюду слышались патриотические лозунги, юноши толпились у призывных пунктов, мечтая успеть на фронт и ступить во французскую столицу, люди раскупали газеты так быстро, что тираж кончался ещё утром, и после те несчастные, кто не успел прочесть новости, бежали к друзьям, лишь бы быть в курсе. И вот, в один из таких дней, я, скорее из привычки, коротала часы в чудесном кафе, где я всегда занимала дальний столик, очень похожий на этот, и оттуда было видно всех посетителей. Мне так нравилось заказать чашку крепкого кофе, и часами следить за людской жизнью. Все их тревоги и волнения, радости и печали, не сосчитать, сколько я их видела, сидя за этим столиком. Так волнительно! Это было словно читать книгу, только вместо букв я читала людские лица и голоса. Но, мой покой рухнул, когда в кафе ворвалось четверо молодых кадетов. Шум чужих разговоров сменяется их смехом, они чуть ли не кричат друг другу, хотя, мне кажется, им скорее хотелось похвалиться всем присутствующим. — Мы идем на войну! Можешь себе поверить, Вилли? — один кадет сорвал с головы товарища фуражку, громко рассмеялся и охнул, когда его несильно ударили в плечо кулаком. — Не волнуйся, мы принесем тебе кусочек мостовой из Парижа к твоему восемнадцатилетнию! — подхватил второй, и все четверо разразились смехом пуще прежнего. Казалось, это не четыре юных кадета — а целая дивизия солдат! Не представляете, как мне хотелось их всех задушить. — Лучше бы симпатичную француженку, Франц. Но, если тебе так нравятся камни, я знаю одну чудесную одинокую статую. Вы будете прекрасно смотреться вместе! — пошутил в ответ кадет без фуражки, и снова вызвал взрыв хохота. То был Вилли. Пока ещё просто Вилли, мальчишка, не Вильгельм. Он был некрасивым. Нескладным. Форма сидела на нем не так идеально, как на других, он был худоват для своего роста. Слишком большой лоб, волосы уложены таким количеством крема, что казались засаленными, а бледное лицо с левой стороны щедро было покрыто родинками. Он был младшим, тогда всего 17 лет. Не было даже намека на усы или бороду. Улыбка была какая-то фальшивая. Я так четко это запомнила, как натужно он смеялся с другими — завидовал. Завидовал дуракам, что не идёт с ними, а остается в тылу. Когда они с друзьями шли к столику, он, осматриваясь, замечает мой взгляд на себе — и улыбка становится искренней. Он подмигнул мне, и тут же ушел к своим друзьям. Какой наглец… На следующий день я и думать забыла о кадетах. Снова устроилась на свое любимое место, заказала яблочный штрудель со сливками, кофе, и начала было завтрак, как в полупустое кафе заходит он. Тот же некрасивый кадет в форме, без друзей на сей раз. Он окидывает взглядом кучу свободных столиков, но, заметив меня, идет напрямую к моему маленькому кусочку рая на земле. — Позвольте сесть к вам? — невинно интересуется он, и в его глубоких карих глазах я увидела ту хрупкую гордость, что есть только у беднейших аристократов, чей род уже давно забыли. И что думаете? Я позволила. Он держался уверенно, живо, и я сама не заметила, как он увлёк меня в беседу. Пока мы говорили, его родинки, казалось, разглаживались, а лицо, поначалу казавшееся мне некрасивым, вдруг обретало ряд незримых достоинств. Представьте, это было то время, когда Вильгельм мог смеяться. Искренне, с душой, каким я его почти никогда не видела. Я даже не помню, сколько мы тогда провели вместе, но, когда он уходил, он назначил мне свидание. Сама не понимаю, как он смог тогда так быстро захватить мое внимание, но я согласилась. Мы встретились вечером того же дня. А потом ещё. И ещё. Вскоре, нам надоело, что с закатом мы расставались, и мы стали видеться и ночью — он сбегал ко мне, и мы проводили их вместе. Я читала ему Стендаля, он цитировал мне Бисмарка. Он с таким возбуждением рассказывал о войнах, о Наполеоне, о Карле Великом, о Евгении Савойском, всех имен я не вспомню, они путались в моей голове. Он так восхищался войной, будто это была не кровавая баня — а нечто великое. Смешно, я всё ещё помню наш первый раз. Столь нелепый, но такой чувственный, что я бы отдала многое, чтобы снова почувствовать его неловкие поцелуи. Увидеть, как он почти беспомощно смотрит на меня своими карими глазами, пока я направляю его. Он ставил моё удовольствие выше своего, и, чёрт, у него получалось. Так шли месяцы. Он давал мне кусочки своего мира, я — своего. И нам было хорошо. – А потом… — голос Евы вдруг дрогнул, и она впервые за день накрыла глаза, и с обреченным видом покачала головой, — Потом этот дурак… — она глянула на Вильгельма, тень прошлого презрения испарилась на мгновение. — Пошёл вслед за товарищами на фронт. Блядская сволочь… Он обещал скоро вернуться. Писал мне с фронта. Но шло время, письма приходили реже, и я внезапно нашла себя среди толпившихся за газетой людей — лишь бы прочесть сводки и не найти его имени в списках погибших. Я плакала. Два года волнений, слёз и редких писем. Бравады моего Вилли хватило ненадолго, уже через месяц восторженные мысли о скорой победе сменились сухой констатацией фактов. «Сыро». «Вчера был обстрел». «В окопе завелись крысы». Письма, каких много, но это всё мне писал Вилли, мой Вилли, что так по-детски был влюблён в идею благородной войны, а теперь гнил заживо под свист пулемёта и артиллерийский грохот. Она разбила ему сердце, и забрала дорогу назад. Мой бедный Вилли… Кармилла заметила, как Ева дёрнулась на месте, и с трудом уселась на стул. Ей хотелось подорваться с места и прижаться к тому, кто когда-то был только её. Улыбка на лице той давно растаяла, но лишь сейчас казалось, что та с трудом сдерживает слёзы. Голос стал слегка дрожать. Она тушит сигарету и судорожно зажигает вторую, глубоко затягивая в лёгкие табачный дым. — Я потерял всех, кого считал друзьями, — вдруг донёсся хриплый змеиный голос слуги, до сих пор бывшего всего лишь слушателем. Ева не противилась, и позволила ему ненадолго перенять бразды рассказчика, хотя, по её взгляду пробежала тень, — Те кадеты… Я попал с ними в одно подразделение. Чудо, что мы прожили с ними так долго. Я не буду рассказывать про то, как там было. Захотите детали — возьмите Ремарка. Скажу лишь то, как ты привыкаешь к этому аду. Но эта привычка стоит тебе эмоций, простой человеческой радости. Да чему радоваться в окопе… Ты живешь на автоматизме. И надеешься, что не будет штурма. Ни врага, ни твоего. Для меня всё кончилось в Пашендейле. «Париж до Рождества» обернулся ранением ноги, на которую я хромал ещё пять лет спустя, бесконечными кошмарами и картиной уничтоженного врагом блиндажа, под которым оказались захоронены твои ближайшие друзья, которых ты считал братьями. Уже из госпиталя я начиркал Еве последнее военное письмо, буквы бегали перед глазами, но, как сейчас помню, там было пять слов: «Жив. Люблю тебя. Скоро вернусь». За все страдания моя страна щедро наградила меня Железным крестом 2 класса и мизерной пенсией, на которую без работы можно было бы только купить себе верёвку, а если сторговаться, то и кусок мыла в придачу. Я ушел в отставку и первым же поездом уехал в Бонн. — Мы поженились сразу. Не было никаких планов или долгих раздумий. Уже на следующий день после его возвращения, у меня на безымянном пальце появилось старое золотое кольцо с небольшим алмазом: свадебный подарок от его родителей незадолго до того, как их забрал возраст, — наконец-то подхватила Ева, протянув Вильгельму пачку своих сигарет. — Как думаете, каким будет брак людей, знавших друг друга так мало? Брак с мужчиной, что вернулся с войны психически нестабильным? — Навряд-ли счастливым, — сухо отозвалась Кармилла. — Не думаю, что в те годы брак вообще был для женщины счастьем. Если ничего не поменялось с тех пор, как я покинула мир живых. — О, как вы неправы. Вы плохо знаете своего слугу. — дразнит Ева. — Вы холодны с ним, боюсь, других догадок и быть не могло. Рада, что оказалась не права. — Я ненавижу его за другое, — фыркнула Ева, и мечтательно продолжила. — О нет, мой Вилли был чудесным супругом. Мы жили в небольшой съемной квартире, которую нам сдавала премерзкая беззубая старушонка, вечно искавшая повода нас оклеветать и поднять цену. Он постоянно проводил время на работе, брался за всё, что мог, лишь бы у нас было достаточно денег не просто на самое необходимое, но и на маленькие, чудесные прихоти. Те гроши, что нам удавалось откладывать, он тут же тратил на золото, что позже нам очень неплохо помогло. Но, длился этот период недолго — прошло около полугода перед тем, как отец Вильгельма умер от сердечного приступа, и Вилли тут же решил ехать в дом их семейства, чтобы присматривать за бедной матерью. Милейшая была женщина, мы проводили с ней целые дни, пока мой муж уезжал в город, чтобы заработать на проживание. Не поверите, Вилли однажды пришлось снимать с крыши дома, куда он забрался на спор! Не хмурься, мы оба знаем, что ты туда залез из мальчишеского упрямства! — Рана разболелась, — парировал Вильгельм. — Ага, — снисходительно пробормотала Ева, и тут же с прежней живостью вернулась к рассказу. — Он ни разу не поднял на меня руку. Да что руку — голоса! Ни разу я не помню, чтобы он оскорбил меня, или в порыве злости сорвался. Казалось, стоило мне осторожно взять его за запястье, и он таял, а гнев исчезал, как по щелчку. Постоянно радовал меня недорогими безделушками: иногда утром меня на столе встречал небольшой букет, а он отнекивался, говорил, что его мама ухаживала за садом и решила украсить дом, хотя я сама видела со второго этажа его спину, моя библиотека тоже пополнялась: к книгам, что я держала дома, он приносил новые. В хороших обложках, а не дешевую макулатуру. К моему дню рождения он всегда устраивал выходной, водил меня в кино. До ужасного милый супруг был мой Вилли… — её голос сорвался со сладкого тона ностальгии, и теперь, ей словно капнули ядом на кончик языка. — Вы же понимаете, к чему всё идет? — Увы, — кивнула Кармилла. Она с трудом пыталась вообразить себе его — Вильгельма — в том обличии, в каком его так любовно описала Ева. Гротескное чудовище упорно отказывалось меняться, и, как Кармилла ни старалась, ей трудно было вообразить того мужчину, в которого была так бесконечно влюблена Ева. Нет, ей не трудно было поверить, что когда-то Вильгельм был совершенно другим, но фантазия не позволяла ей до конца прочувствовать рассказ Евы. — Это было незаметно. Слишком незаметно. Задержки после работы он объяснял встречами с друзьями — и я ему верила. Он любил меня слишком свято, чтобы завести любовницу. Некоторые из этих... Кхм... друзей посещали нас, и они с Вилли долго и упорно обсуждали политику. То, как трудно стало за последний год... Потом была пуговица на рубашке. Маленькая, на нагрудном кармане, она появилась спустя полгода его отлучек. Я тогда не видела, как эта мизерная бижутерия поразила моего Вилли до самого его сердца. Потом? Потом «Привет» и «Пока» с зачастившими друзьями сменились на «Хайль Гитлер». Эта фамилия вскоре оказалась на полке нашей с ним библиотеки. Подписанная копия. Из интереса, а не из тревоги, я взяла почитать эту книжку, чтобы приблизиться к той части мира своего мужа, которую он держал в тайне. Я надеялась, это было простое мальчишество. Я не жгла книг. Но с этой? Не дочитав и половины, я захлопнула её, побежала в гостиную, растопила камин и бросила этот талмуд туда, где ему место! И Вилли… Мой Вилли… В тот день он вернулся с кровавой повязкой на плече, и там гордо красовалась эта чертова свастика! И он впервые на меня накричал. Из-за книги. Из-за ужасной книги этого чудовища с усами-щеточкой, убогого уродца! Уже на утро он умолял о прощении, обнимая меня за ноги и опустив голову мне на колени, но я знала, что его нужно спасти. Жаль, что его мамы не было рядом, вдвоём, думаю, мы бы смогли его переубедить окончательно… — Он бросил Вас ради Гитлера? — в голосе Кармиллы впервые заиграла жалость к Еве, и она бросила на Вильгельма испепеляющий взгляд. — Мой Вилли не был геем. Либо выражайтесь лучше, либо не выражайтесь вовсе, — стараясь унять нервы пошутила блондинка, качая головой. — Нет. Он не бросал меня. Я убедила его ехать в Швейцарию. Ушло два месяца слёз, немых ужинов и раздельных спален. Но я смогла. И мы… Мы… — Она узнала, что беременна, — вклинился Вильгельм, мрачно закончив мысль за супругу, на что та кивнула. — Должен был родиться мальчик. Я умерла в конце 31 года. При родах. Мальчик не выжил. — прошептала Ева, утирая слезу тыльной стороной ладони. — Не выжил и Вилли… Тот Вилли, который приносил мне цветы и проводил в моих объятьях каждый вечер. Тот Вилли, что плакал лишь однажды, держа мою руку в родовом отделении. Остался только… Штурмбанфюрер СС Вильгельм фон NN… История любви оборвалась. Оба супруга смотрели в пол, одна утирала слезы, которые больше не могла сдерживать, а второй… Таким жалким, раздавленным и сломленным он не выглядел, пожалуй, даже в лапах Гиммлера, испытывавшего огромное удовольствие от пыток дезертира. Там у него оставалась капля собственного достоинства, тлеющий огонёк в глазах, дававший понять палачам, что он не жалеет о своем выборе. Здесь? Здесь ничего не было. Оболочка чудовища потеряла своего обладателя, и теперь это было просто тело, бесхозное, не нужное. — Одного не пойму, — протягивает Кармилла. — А за что Вы попали в Ад, Ева? — Вы так и не догадались, кто она? — с горькой усмешкой отвечает за супругу Вильгельм, — Признаться, я сам понял это только здесь. — Понял что, Вильгельм? — Перед Вами, моя Госпожа, сидит Ева. Праматерь рода людского. Жена Адама, и, как уж вышло… — он выдохнул дым сквозь ноздри-щёлочки, — моя жена.