Последняя воля Вильгельма фон...

Дом, установившийся на фундаменте того, кем был её самый верный слуга, рухнул, не успев толком устояться. Принять — нет, понять это — представлялось ещё более невероятной задачей. И всё же факты — упрямая вещь: верь или же нет, они останутся стоять особняком. Мир не рассыпался прахом: Вильгельм всё ещё сидел рядом и курил, Ева же старательно утирала свежие слёзы, что упрямым потоком стекали по щекам и падали на пол, мгновенно прорастая в крохотные подснежники. Протяни руку — и вот они. Живые, настоящие, и всё равно до ужаса невозможные. Нацистский преступник и Матерь всего человечества; раскаявшееся зло во плоти и корень, это зло породивший. В воцарившейся тишине повисли тысячи несказанных слов. Их незримый, неподъёмный груз давил на виски, отравлял воздух, тугой петлёй обвивал шеи. Лишь тихие всхлипы да шелест листвы напоминали о том, насколько всеобъемлющим стало молчание. Горстка пепла в пепельнице медленно росла; редко щёлкала старая бензиновая зажигалка. — Посплетничали… — невесело нарушила тишину Ева, и её губы тут же дёрнула наигранная попытка улыбнуться, но уголки губ напрочь отказались подниматься. — Ну, — она шмыгнула носом, — теперь вы знаете, что ваше ручное чудовище когда-то было человеком. — Он и не был чудовищем, — возразила Кармилла. — Не в моих глазах. — Да? И кто же он? — Человек, — не сомневаясь ни секунды, ответила Кармилла и взглянула на своего слугу. — Человек, сотворивший ужасные вещи и теперь справедливо за них страдающий в адской бездне. А учитывая ваш рассказ… ещё и человек, потерявший в один миг всё, что любил, и обезумевший от горя. — Вам двоим не надоело вешать на меня ярлыки? — вдруг вмешался Вильгельм, с раздражением раздавив сигарету о единственное свободное место в пепельнице. — Чудовище или оступившийся в бездну человек, какая, к чёрту, разница? Я — это я. «Вилли», которому ты читала стихи, сидит перед тобой, Ева. Он не умер в той больнице. Тебе так удобно отделять ту идеальную версию любящего мужа от общей картины, что реальность вводит тебя в истерику. — Как глубокомысленно! — прошипела Ева, её голос слегка сорвался от выступивших слёз. — Ну же, поделись, что ещё я делаю не так? — Ну, во-первых, — голос немца приобрёл опасную резкую нотку обиды и потаённой злобы, — ты не удосужилась рассказать мне о том, кто ты. Кто ты на самом деле. Почти двадцать лет в браке, и ты даже намёка не дала на то, что ты — та самая. Что Ад, сука, реален. Ева то ли громко и презрительно усмехнулась, то ли взвизгнула от возмущения. — И ты бы точно мне поверил, — голос Праматери стал издевательским. — «Вилли, mein Liebling , я, вообще-то, Ева из Библии и жена Адама. Ой, mein Schatz , зачем тебе смирительная рубашка?» — Может, и не поверил бы, — раздался в ответ рык. — Но ты лишила меня этого выбора: верить или нет, и оставила гнить в незнании, а теперь играешь в обиженную отшельницу. Яд, стекающий с уст бывших супругов, приобретал материальное воплощение. Он ложился на пол густым чёрным туманом возле ног Евы, рос, обвивал ноги Вильгельма полупрозрачными культями и угрожал в любой момент заполнить собой всю комнату. Немец, по чьей грубой коже от подобного прикосновения даже сквозь плотную ткань формы пробежал холодок, не собирался отступать. Изувеченный ящер с некогда виноватым выражением морды ощетинился, его когтистая металлическая лапа со скрежетом впилась в стол — одним движением оставив в нём глубокие царапины. Его чёрная фигура казалась огромной на фоне Евы, стоило только встать. Туман, окончательно принявший материальный вид, стал последней попыткой удержать немца на стуле — безрезультатно. Лишь сейчас Кармилла поняла, что все эти унижения до сих пор Вильгельм попросту терпел и позволял Еве измываться над ним. — Я люблю тебя, — прорычал зверь вопреки угрожающему, мрачному виду. — И это — моё наказание в этой дыре. Любить эгоистку, для которой нет никого, кроме неё самой. Ева отшатнулась, как от удара. — Тебе захотелось поиграть с чувствами семнадцатилетнего мальчишки. Потешила своё самолюбие, молодец. — Я не играла… — Тогда ты ещё большая эгоистка, чем я думал. Вильгельм стряхнул с ног ещё пытавшиеся удержать его туманные путы и рыкнул, когда те с новой силой впились ему в голень. — Я не просила тебя воздвигать меня чуть ли не в богини! Это твоя работа! — Ева, наконец, поднялась со стула; яркая фиолетовая вспышка вновь зажгла пламя в её глазницах, а конечности вытянулись. Она шагнула к Вильгельму, встав почти вплотную к немцу. — Мне всё вскружило голову не меньше, чем тебе. Ты сам сотворил себе богиню, даже не зная правды, а потом? Обратился к новому идолу! — Да скажи ты мне, что Ад реален, я бы пустил себе пулю в висок, когда ты испустила последний вздох, чтобы остаться с тобой! — отчаянно выпалил Вильгельм. Пауза, а за ней — отчаянный вскрик Евы, с которым она всплеснула руками и отвернулась от него прочь, схватившись за голову. — Идиот! — рыкнула она, сделала резкий разворот — тут же с громким звоном о землю разбился нечаянно задетый ею фарфор. — Ты думаешь, я ХОТЕЛА БЫ, чтобы ты наложил на себя руки?! — А чего ради мне было бы жить?! Я прожил жизнь так, как счёл нужным, и что? Тебе стало лучше?! Пощёчина — он даже не шелохнулся. Даже негромко, насмешливо вздохнул, пока Ева с тихим шипением потирала ушибленную об его лицо ладонь. — Легче? — Нет. Нет, не легче. Вильгельм кивнул. — Прекрасно. Отправь Кармиллу прочь к её новоиспечённым детям, и мы с тобой продолжим этот ёбанный спектакль наедине. Его взгляд даже не скользнул в сторону его госпожи — горевшая в чёрной пустоте склер ярко-алая искра осталась прикована к Еве. Ни жеста, ни обращения — она отошла на третий план, стала едва ли важнее мебели. Единственное, что выделяло её на фоне стульев и стола — она мешала им. Яд, копившийся десятилетиями, не был предназначен ей — ни капли не должно было упасть ей на губы, а она уже выпила целый бокал и тянулась за вторым, не со зла, но потому что считала себя частью этой драмы. Но нет, она — посредник, в лучшем случае — катализатор, а теперь — и вовсе лишнее звено. И она удалилась, молча следуя за тенями. — Почему ты не сказала? — Ты бы посчитал меня сумасшедшей, — упрямо повторилась уже знакомая ему ложь. Зверь рыкнул, как от ожога, и наклонился ближе к Еве. — Ударь меня ещё раз, — потребовал он. Праматерь фыркнула и вполсилы толкнула его прочь. — Ты бредишь, — констатировала она. — Или мазохизм стал для тебя новым способом эскапизма? Что ты… Он не позволил ей договорить и поцеловал её, резко подавшись вперёд. Губы, грубые, как наждачка, с привычным привкусом крепкого табака и чем-то, чего раньше не было: какой-то трупной ноткой разложения и смерти. Хлоп! Он тут же отстранился, даже отшатнулся. Из свежих царапин на здоровой скуле заструилась кровь, а широкий рот ящера обнажил передние острые зубы в подобии довольной улыбки. — Ещё, — с азартом потребовал он и подался было вперёд, но Ева толкнула его в грудь. — Да зачем тебе это?! — её недоумение было словно керосин, заботливо разлитый на открытое пламя его азарта и чего-то куда более тёмного: обиды. Зверь снова попытался двинуться вперёд — щёлк! — теневое щупальце хлыстом ударило его по спине. Чудище с болезненным рыком оступилось, упало на колено и, казалось, замерло. Лишь едва слышное требование — очередное «ещё» — раздалось в воздухе сквозь рваные вдохи. Рассечённая спина не беспокоила монстра, и он попытался спровоцировать Еву. Без толку. Его мощное тело стиснули цепи и щупальца, лозы и корни — она без разбора использовала всё, что только могла. — Хватит! — вскрикнула праматерь, рука горела от недавнего удара. — Что ты хочешь, а?! Чтобы я тебя насмерть замучила?! Вильгельм запрокинул голову и взглянул на неё снизу вверх, насколько позволяло положение, и криво улыбнулся. Он снова истекал кровью: положение, ставшее для него практически постоянным. Кровь сочилась отовсюду: из царапин на лице, из свежей раны от её хлыста, от колючек, что изрезали всё его тело. И всё равно чудище улыбалось. — Наконец-то… Без фарса, без этой заевшей пластинки про то, что я — сволочь со свастикой, без слёз по тому образу, что ты себе выдумала и нарекла «Вилли»… — он презрительно сплюнул, словно это имя было ему оскорбительным. — Наконец-то что-то настоящее. Как освежающе… Ну же… Он приподнялся, оставляя на колючках мелкие ошмётки собственной плоти. Из последних сил демон требовательно рыкнул: — Продолжай! — Прекрати. Хватит. Просто хватит! — Ева подняла его на ноги резким, но на удивление бережным движением. — Блядский мазохист. Честности захотел? — Нгх… А что? Неужели наконец-то впервые за сто лет услышу от тебя правду? — Хорошо, сволочь. Хочешь знать, почему не сказала тогда? Даже когда умирала? Да потому что, блять, не знала! Да, урод, не корчись! Не знала! — Бред! — хищно рыкнул Вильгельм и тут же получил по лицу. — Заткнись! Я долго искала лазейку в мир живых! Обошла весь Ад, испробовала все ритуалы, и когда сработало — осознала я это лишь когда снова умерла. Попав в твой мир — этот новый, странный мир — я осталась собой, но напрочь потеряла память. Не было никакой божественной силы, никакой магии, ничего. Я была простой девушкой, Евой шестнадцати лет. Устроилась с трудом, как смогла, а через два года? Встретила тебя. И влюбилась, как идиотка. Не потому что меня создали твоей женой и против воли с тобой связали, не потому что тешила своё эго. А потому что я тебя полюбила, сволочь. Вильгельм едва мог разобрать, кто был перед ним: избыток эмоций заставил Еву «заклинить», и она застряла где-то посередине между своими обличиями. Он потянулся было к ней и чуть не взвыл от боли от резкого щелчка хлыста. Сад умер. Даже слёзы, падавшие с глаз Евы, больше не расцветали в хрупкие подснежники. Яблоня начала гнить быстрее, чем опала листва; с глухими, влажными ударами разбивались рухнувшие с неё перезрелые и сгнившие яблоки. Потом с треском раскололся неестественно толстый ствол — и дерево развалилось. — Не было никакой богини, была я. Та, что жутко любила яблоки и боялась змей; та, что наотрез отказывалась ходить в церковь из-за какого-то странного, глубинного страха; та, что готова была есть твою вечно подгоревшую попытку что-то испечь и не морщиться; та, что каждую ночь видела во сне странный сад и мужчину, силой бравшего меня, и просыпалась, чтобы почувствовать рядом твоё хрупкое, тонкое тело, за которым мне не было страшно ничего. Та, что тайком бегала и искала себе работу, пока тебя не было дома, чтобы тебе было не так трудно. Та, что… Которая… — она опустилась на землю, обхватила голову руками и громко всхлипнула. — Ко-которая в-всё ещё жа-жалеет, что не… не смогла выжить…

Нет…

Нет, нет, нет!

Не может быть, чтобы всё было вот ТАК!

Горечь и горевшая уже не первый десяток лет взаимная обида ошпарили монстра, и это было больнее, чем сгореть заживо — уж он-то знал. В стальном гробу на Востоке пламя сожрало его за считанные минуты, а здесь боль не уходила, не притуплялась от того, что нервные окончания банально сгорели, не было сладкого облегчения смерти. Этот ожог был больнее всех пыток и измывательств гиммлеровских СС, когда тем стоило только поймать дезертира и превратить его в живой экспонат, который любой желающий мог ткнуть раскалённым прутом или ударить током. Перед ним была Ева — его Ева. И, к своему ужасу, он не был её Вильгельмом, хоть и не проводил черты между собой прошлым и собой нынешним. Форма была на нём. Не было рун СС, не было свастики, но это был тот самый чёрный мундир, на котором так удобно не было видно его крови, пятен от машинного масла или сажи, за которым не было видно и его самого. Первым инстинктом было податься вперёд, прижать её к груди, забыв про все обиды и вину, но он помедлил — и осторожно стал расстёгивать мундир непослушными пальцами. Ева вздрогнула, стоило чужой руке обвить её тело и мягко прижать к тёплой, пропахшей порохом и кровью груди. От шока она перестала даже плакать, хотя плечи продолжали вздрагивать. Огромная чёрная фигура исчезла, и её труп лежал чуть поодаль пустой оболочкой. Ева всем телом прижалась к чудовищу, обвила его обеими руками и вцепилась в спину, сжав свежерассечённый кусок плоти, что Вильгельм с трудом, но вынес, не издав ни звука. — Почему… Почему ты вообще надел его?! Ты обещал мне… Обещал! — задыхаясь, кричит блондинка. — Обещал… И надел… И столько лет творил ужасные вещи… Как ты мог… Сволочь! Сволочь… — Я его ненавижу, — признался Вильгельм. — Так брось его! — отчаянно выпалила Ева. — Брось его, останься тут, со мной. Я не прощу тебя, не смогу, но… Я скучала. Стоило только дать себе волю чувствовать что-то, кроме ненависти… И я поняла, как мне тебя не хватает. Останься. Он лишь покачал головой и попытался отстраниться, но Ева лишь сильнее впилась в него. — Не могу. Это уже ничего не изменит. Да и… — он замялся. — У меня есть обязательства. Перед Кармиллой. Я… Прости меня. — Ты не поменялся, — после короткой паузы заключила Ева. — Твой новый фюрер? — Считай, как хочешь. Я обязан ей жизнью, да и… много чем ещё. Я не могу просто уйти. Не от той, кто подобрала меня в худшее время моей жизни и поставила на ноги. — Хорошо. Как хочешь. Я сама тебя прогнала, не знаю, что на меня сейчас нашло… — она отстранилась от него, но ненадолго. Руки сами потянулись обхватить его лицо. Вильгельм дёрнулся, скорее от неожиданности, но прикрыл глаз и расслабленно выдохнул. Ева не гладила его, скорее изучала новый, незнакомый и причудливый рельеф грубой чешуи и свежей борозды от ангельской стали. — Что случилось? — тихо спросила Ева, круговыми движениями массируя его правый висок большим пальцем. — Одна из крылатых тварей. Копьё было предназначено Кармилле, но я вмешался и не рассчитал. — Ммм… Сильно болит? — До сих пор жжёт. — Хорошо. Ты заслужил. Ну, конечно, ей надо было позлорадствовать. Будь у Вильгельма оба глаза, он бы закатил их. Похоже, эмоции утихли, и теперь всё вот-вот вернётся на круги своя: она отстранится с каким-нибудь едким комментарием, махнёт рукой, сад воскреснет, а его утащат прочь её марионетки. Так будет легко. Так будет правильно. Мягкий поцелуй — вот уж что точно не входило в его план. Зачем? Он не отстранился, но и не подался ей навстречу — что она делает, чёрт возьми? Та, чувствуя его замешательство, фыркнула в поцелуй и отпрянула. — Ты разучился целоваться за пять минут, или ты теперь способен на это лишь чтобы позлить меня, а на настоящий поцелуй сил нет? — буркнула Ева. — Раздевайся. — Пардон? — Раздевайся, — чуть более требовательно повторила Ева. — Я не отдам тебя в руки твоего нового фюрера ещё более сломанным, чем ты был, когда пришёл. Твой мазохизм стоил мне всего сада, но чёрт бы с ним, разберусь потом. Вильгельм закатил взгляд. Ну разумеется, просто сказать: «Давай помогу» или «Давай подлечу тебя» нельзя — надо обязательно сформулировать всё именно так, да ещё и после неудачного поцелуя. Механические пальцы медленно расстёгивали одну позолоченную пуговицу за другой, пока с бесполезно повисшей левой руки на пол капала кровь. Чужие нетерпеливые пальцы раздражённо пихнули в сторону грубоватые металлические когти и небрежно расправились с оставшимися пуговицами, а после небрежно дёрнули рубашку прочь. — Есть на тебе хоть одно здоровое место?.. — беззлобно буркнула Ева. Торс Вильгельма — один большой шрам. Он уже забыл, какие из них оставили его бесконечные стычки с бывшими товарищами, а какие — последствия нескольких лет пыток. Лишь несколько из них он мог с уверенностью назвать: огромный рубец под правым лёгким — последняя попытка Гейдриха защитить своего рейхсфюрера, прежде чем Вильгельм размозжил Рейнхарду череп, и, по совместительству, самый свежий шрам из всех — ну, вплоть до сегодняшнего дня; клеймо в виде чёрного солнца чуть выше сердца — работа лично Гиммлера, стоило только попасться в лапы СС; а самый большой из них — грубо вырезанное на груди слово «Verräter» — «Предатель». Это вырезал один уж очень фанатичный унтерштурмфюрер спустя где-то полгода, которые Вильгельм провёл в клетке. — Сядь на землю и не шевелись. Стоило подчиниться — как Ева тут же села ему на колени, закинув ноги по обе стороны его торса. Первым делом она взяла его руку, несильно сжала, но, когда за этим последовало болезненное шипение, отпустила и сменила хватку, теперь уже за запястье. Она наклонилась и накрыла рассечённую плоть губами. Вкус заставил её поморщиться: вместо привычного металлического вкуса крови, что был не слишком приятен, но терпим, Ева почувствовала нечто, что скорее напоминало серу и мускус, а металл был отдалённой, почти сладкой на этом фоне ноткой. Но отпрянуть она себе не позволила. Рана начала срастаться под рваные вздохи немца, и в считанные секунды на коже осталась лишь тонкая полоска, да и та вскоре растаяла, не оставив и шрама. Следом — маленькие ранки от колючек. Ева целовала каждую из них. Каждое касание её губ отзывалось жгучей, но терпимой болью. На самом деле было почти приятно — напоминало расплавленный воск, капающий со свечи. Сам того не заметив, Вильгельм положил здоровую руку на спину Евы и подался вперёд. Она не оттолкнула и в ответ положила руки ему на плечи. — Тебе же не обязательно целовать меня, чтобы вылечить, ведь так? — догадка была озвучена вполголоса. Ева тут же укусила его. Зубы не пробили толстую, покрытую чешуёй кожу, но Вильгельм всё же притих. — Хватит жаловаться, — Ева прижалась к нему почти вплотную и завела руки за спину, осторожно накрыв ладонями рассечённую спину. — Будет больно. Поцелуй меня. Чудовище поддалось, и как только их губы соприкоснулись, из его глаз брызнули искры, всё тело выгнулось, но белые, на вид хрупкие, словно фарфор, руки прижали его только сильнее. Рану не просто жгло — это были уже не свечки. Никакая боль во всём Аду до сих пор не была и близко к тому, чтобы повторить его смерть. Он беспомощно рыкнул, но Ева лишь углубила поцелуй. Каждый болезненный стон и рык, любой звук, что выдавал его боль и слабость — она заглушала. Всепожирающее пламя агонии наконец сменилось глухой, пульсирующей волной, а затем — невероятным, оглушающим облегчением. Вильгельм тотчас обмяк, не в силах больше поддерживать привычный образ непрошибаемой скалы, об которую крошились клинки и рикошетили пули, откинулся назад, а его стальная рука послужила ему опорой — в отличие от него, механика не знала усталости. Метка предателя сошла на удивление легко — приятное жжение заметно контрастировало с той адской болью, что ещё так недавно разъедала его до самого ядра. Чёрное солнце пропало почти безболезненно. Теперь оставалось только лицо. — Ты такой огромный… — с ноткой горечи прошептала Ева, прикоснувшись к его прессу. — Этого не было. У тебя всегда был небольшой живот, даже когда ты постоянно был на ногах и на работе. Это было мило. А сейчас ты… не греческая статуя, конечно, но… уже точно не тот мальчик, — она провела рукой по грудным мышцам, и ладонь замерла над бешено колотившимся сердцем. — Смотри-ка… Оно всё-таки у тебя есть, и бьётся. От груди её ладонь двинулась к шее, оттуда — к лицу и легла на щеку. Жар от раны не был естественным: от него несло смрадом святости. Ева поморщилась от этого небесного тепла, чужого тепла, посмевшего ранить что-то, принадлежащее ей. Даже спустя тысячи лет Адам травил ей жизнь. — Скажи это снова. — Сказать что?.. — слабым голосом удивился Вильгельм. — Что я — твоё наказание. Что ты любишь меня, — повторила Ева, обхватив лицо Вильгельма обеими руками. — Скажи. Он попытался отвернуться — как типично. Обвинить её в неискренности и тотчас прятать рожу в песок, стоит ей начать играть по его правилам. Ева заставляет его смотреть прямо, но Вильгельм продолжал упрямиться. — Что это изменит? — Ничего. Я всё ещё собираюсь выгнать тебя ко всем чертям на рассвете. Но… я хочу от тебя правды. Вильгельм рыкнул — последняя попытка придать себе привычный облик чудовища, но это выглядело скорее жалко, чем пугающе. Особенно когда чёрный труп лежал в паре метров от них, а то, что осталось в руках Евы — это та мизерная крупица человека, которую ему не удалось убить за долгие годы. — Я люблю тебя, — сквозь стиснутые клыки выдавил из себя ящер, каждое слово отдавало на языке чем-то ядовито-горьким. Губы Евы дрогнули, их уголок приподнялся, и вышло что-то вроде ухмылки. Она привстала, но, когда Вильгельм двинулся вслед за ней, она мягко толкнула его от себя. «Сиди на месте» — говорил этот жест. Её одежда растворилась в чёрный туман, который Вильгельм уже проклинал каждой клеточкой своего существа, тем самым обнажив женское тело, аккуратное и упругое. Тень медленно опустилась на пол, обдала немца холодом, но не исчезла, а приняла сначала вид лужи, потом — руки, что потянулась к металлической пряжке на ремне. — Нет, — рыкнул Вильгельм и тут же сдавил запястье тени. — Сделай это сама. Хватит с меня на сегодня магии. — Намекаешь, что ночи со мной были не такими волшебными, как я помню? — Это не то, что я имел в виду. Ева поддалась его приказу. Тяжёлая золотая пряжка сначала не поддалась ей, будто поддерживая неуверенность хозяина в правильности этого поступка, но, довольно скоро, брюки всё равно оказались спущены ниже колена. — Чёрный да красный, какой кошмар. Для разнообразия мог бы хоть трусы белые носить. С сердечками. — Очень смешно. — Да, смешно, — кивнула Ева и, не удержавшись от соблазна, положила руку ему на пах, чуть ахнула от удивления, но сразу с довольной, даже ехидной улыбкой потянулась к резинке нижнего белья. — Ну представь себе, такой хмурый и опасный грешник, а трусы — белые с сердечками. И ведь никто не поверит. — Боже, женщина, сотни лет в одиночестве убили в тебе юмориста, — мягко ворчал мужчина. Он придерживал её за спину, а стоило ей вздрогнуть, издав первый стон, подался вперёд и осторожно поцеловал в ключицу, оставив на ней небольшой слегка красный след. С каждым новым толчком бёдер и каждым новым стоном он оставлял новый поцелуй, пока, наконец, Ева не справилась с тем, чтобы сесть на него полностью. — Чёрт… — выдохнула блондинка, коротко рассмеялась и подняла взгляд на Вильгельма, не прекращая ёрзать в попытках найти сколько-нибудь удобное положение. — Он точно стал больше, чем я помню… — У меня их было два, когда я попал сюда, — с едкой ухмылкой прошептал Вильгельм и с упоением проследил за тем, как ярко-голубые глаза Евы становятся похожи на блюдца. — Врёшь! — Не-а. Ты просто не видела меня в 44-ом. Я больше напоминал дракона, чем человека. И да, у меня было два члена, — буднично заявил немец, наклонившись к лицу Евы, чтобы в очередной раз поцеловать её. — А крылья были? — в промежутке между поцелуями не унималась Ева, и он кивнул. — Какой ужас. И где же тот дракончик сейчас? — Наш общий знакомый сотворил это со мной. Пытался сделать немцев более «арийскими», вернув нам человеческие черты, — буркнул Вильгельм и сделал толчок вверх, выбив воздух из лёгких Евы. Она хлопнула его по груди и отстранилась. Новой точкой опоры послужили его икры: наклонив назад спину, Ева схватилась за них и стала осторожно поднимать и опускать бёдра, из-за чего слышались негромкие хлопки. — Дай привыкнуть, сволочь… — шикнула она почти обиженным голосом, но не смогла сдержать мягкий стон. Спешить было некуда: за окном ещё только вечерело. Бойня подождёт, особенно в этом месте, где уже пролилось достаточно крови за сегодня. Гнилой запах быстро выветрился, но без него сад, казалось, окончательно пришёл в запустение. Была лишь сухая трава и мёртвая, развалившаяся яблоня. Исправить это — дело щелчка пальцев. Уцелели лишь петунии за окном: из всех детищ Евы они, пожалуй, цвели ярче всего с каждым словом в их ссоре, с каждым ударом, пришедшимся по Вильгельму, с каждой слезой на щеках Евы. И всё же была у них компания: сухие розовые кусты, что не ожили даже при появлении самой Праматери ранее этим днём, вдруг начали наливаться жизнью. Первые почки лопнули, стоило только заветному «Я люблю тебя» сорваться с губ Вильгельма во второй раз. Следом, когда первые стоны прозвучали в опустевшем саду, один за другим появились бутоны — и с первым оргазмом Евы они расцвели. Это были маленькие цветы, потерявшиеся среди зелёной листвы. Яркие красные лепестки отцвели в считанные секунды — никто не успел их заметить, и уж тем более никто не успел насладиться их запахом. Маленькая, чудесная слабость — прекрасная, но столь недолговечная. — Ты в порядке? По ощущениям, голос доносился откуда-то за пару метров от неё, а не от человека, который наклонился к самому её уху и поглаживал её в попытках как-то расслабить напряжение. Ева сдавленно стонет, подаётся вперёд и ложится головой на грудь Вильгельму. Мысли, подобно сонным мухам, врезались в паутину сознания и не спешили формировать что-то вменяемое, и поэтому вместо едкого комментария немец услышал тихое «Угу…». — Мы можем закончить. — Боже, какой у тебя ужасный голос в Аду стал… — сонно буркнула Ева. — Ну так уж вышло. — Ты не кончил, — Ева чуть отпрянула и взглянула в лицо супругу. — А ты трясёшься, как осиновый лист. Вильгельм не собирался спорить: просто взял её за бёдра и мягко заставил подняться, но позволил ослабшей супруге просто сесть к нему на колени. Прерывать этот краткий — и наверняка последний — момент близости было бы кощунством. Они сидели, обнявшись. На мгновение Еве почудилось, что его змеиные черты исчезли, тело стало более хрупким — он будто стал снова её. Но нет: монстр был по-прежнему здесь. — И что теперь? Уйдёшь к своему фюреру в юбке? — её голос прозвучал обречённо, и она тут же про себя выругалась. Это должен был быть простой вопрос, а прозвучало почти так же, как тогда, в феврале 1915-го, когда после его дня рождения, стоило им остаться наедине, она спросила: «Теперь ты пойдёшь на фронт?», и ответ ей не понравился. — Не зови её так, — вдруг запротестовал Вильгельм, перебирая в руках её золотые волосы. — Но да. К ней. И, видимо, этим чёртовым детям… — последние слова он сказал с такой кислой миной, что, если бы в саду выжило хоть какое-то растение, так оно тут же бы завяло от его физиономии. — Хорошо. Ладно, — она закусила щеку изнутри и покачала головой, но не стала оспаривать его выбор. Кто она такая, чтобы диктовать, как ему жить? Та, что отказала ему в шансе повесить форму на гвоздь семьдесят лет назад — вот кто. Ева выбралась из его рук и встала на ноги. Платье само собой вернулось на её голое тело, на что Вильгельм опять прошипел что-то про «чёртову магию». — Пойдём. Ну, чего сидишь? Или мне начать орать приказы на немецком, чтобы ты слушался? — Не дай бог, я слишком привык к английскому. Когда тот поднялся и потянулся за своей формой, Ева тут же схватила его за запястье и дёрнула на себя. Немец оступился, но не потерял баланс и одарил супругу вопросительным взглядом. — Нет. Пока ты под моей крышей, ты не будешь носить это. Это… тряпьё. Его зашьют, отмоют, но до тех пор… Тени окутали Вильгельма под его почти отчаянное «Ева, блять!», и стоило ему попытаться стряхнуть их, они уже прилипли к торсу и ногам. На ощупь — смесь болотной тины и мокрой, холодной грязи. Не хватало ещё запаха разложения — и было бы точь-в-точь, как в окопах Пашендейля. В общем — мерзость. Эта мерзость спустя пару мгновений превратилась в одежду, но ощущение чего-то липкого ещё добрых пять минут не отпускало его. Теперь на нём были простые, тёмно-серые штаны из плотной, мягкой ткани и белая рубашка с длинными рукавами, свободного покроя, без каких-либо нашивок, знаков различия или пуговиц. На нём не было даже привычных сапог — на ногах оказались простые чёрные ботинки. Такая лёгкость была ему невероятно чуждой — находиться в чём-то кроме военной формы было сродни ходьбе голышом. Даже вне службы он лишь снимал плащ, под которым скрывал механическую руку, а в жаркие дни, скрежеща зубами, всё-таки снимал и тяжёлый, прошитый слоями кевлара мундир. — Мерзость, — скрывать своё презрение к гражданской одежде он не стал, а Ева попросту пожала плечами. — Переживёшь. Или пара часов в гражданском с твоей женой — непосильная ноша для тебя, герр штурмбаннфюрер? — Ох, да ради всего святого… — Пошли уже. Поспишь хоть по-человечески. Со мной. Напоследок, пока не убежал за своей фюрершей.

***

Стоило заглянуть в спальню Евы, сердце Вильгельма заныло. Сложно было сказать, нарочно ли это сделано, или для неё это — обыденная действительность, но эта комната — точная копия той, что была в их съёмной квартире. И ведь всё было воссоздано до мелочей: вон там, в углу, отходили обои, и их вечно приходилось подпирать к стене, ведь старуха-хозяйка напрочь отказывалась делать ремонт; на месте была и паутина над массивным шкафом, который занимал добрую половину комнаты и из-за которого два человека не могли бы разойтись в узком пространстве. Дешёвый ковёр с проплешинами, Вильгельм готов был поспорить на свою жалкую душу, всё так же пах лилиями из-за того, что однажды он по неосторожности уронил на него открытый флакончик с духами Евы. Под потолком висела гудящая лампа с импровизированным абажуром, сделанным из газеты. И, конечно, была кровать. Тогда он был уверен, что матрас наполовину наполнен клопами, но сейчас ему как никогда хотелось свалиться на него и не вставать целую вечность. Ева прошмыгнула мимо его застывшей в стойке «смирно» фигуры и подставила к шкафу табуретку с кривыми ножками. Она пробежалась глазами по десяткам книжных корешков, пока, наконец, не выудила небольшую книжку. — Давно хотела её прочесть, но без слушателя как-то не то, — призналась Ева, спускаясь на пол. Но, развернувшись, она лишь сейчас заметила, что Вильгельм не двинулся. — Эй, ты чего? Завис? Он не шелохнулся. Ева опустила взгляд — левую ладонь монстра охватил тремор. Привычка, хотя, скорее, болезнь, бывшая с ним почти весь их брак: стоило ему начать нервничать, рука переставала его слушаться. Сначала — только в кончиках пальцев, едва уловимая дрожь. Потом — в запястье. А затем — полная потеря контроля. Он имел привычку складывать руки за спиной, лишь бы никто не заметил, а сейчас? Прятаться было не от кого. — Вилли… Dummkopf , — её голос прозвучал неожиданно мягко. Она отложила книгу на кровать и взяла его за обе руки, и чуть не обожглась о ледяную сталь, которая теперь стала частью его. — Ложись. Она потянула мужчину за собой. Он стал податливым, как кукла, и послушно лёг на старый матрас — тот жалобно скрипнул под весом чудовища. Ева развязала ему обувь и толкнула ноги вслед за телом. В конце концов Вильгельм устроился у самой стены, сложил руки на груди и уставился в потолок. Ева снова взглянула на книгу — «Песнь о Нибелунгах» — и тут же сунула её под кровать. Нет, сегодня точно не тот день. Семейные драмы, драконоубийца и мстительная жена… Ну нет. — Помнишь, как мы сюда переехали? Я всё ворчала, предлагала подкопить и найти жильё получше этой халупы, — она коротко рассмеялась. — А ты упёрся. Мол, здесь ближе к городу, чтобы работать. — И что? Разве я был не прав? — Ага, прав. Только за всю ругань с хозяйкой, что пришлось терпеть, я бы лучше тебя сама хоть через полстраны на спине тащила, чем слушала её вопли. — Мы всё равно тут полгода прожили всего-то. — Полгода… — мечтательно повторила Ева, потянулась за одеялом и накрыла обоих. — Вернуть бы эти чёртовы полгода. Он не ответил, лишь тяжело выдохнул и обнял её. Почти как тогда. Почти как дома. И как будто с тех пор не прошёл век, будто перед ней всё ещё тот Вилли. Ева уткнулась носом в его грудь, закинула ногу через его бедро и расслабленно выдохнула — он был тёплый, словно печка. — Ты мне снилась. В этой квартире, — неторопливо прошептал демон, и Ева изогнула бровь, чуть приподнялась и уставилась на него, будто он бредил. — Иногда, когда я сплю, вместо бесформенного кошмара из пулемётного треска, свиста пуль и грохота снарядов, криков и мольбы и бесчисленных фигур тех… — он осёкся. — тех, кого я отправлял в лагеря смерти, иногда, раз в месяц, я вижу тебя. Воспоминания о днях, которых не было. Мы ругались. Из-за мелочи, дурацкой мелочи, но я не успевал сказать: «Прости» прежде, чем просыпался. Так что… прости меня. — Я не могу тебя простить, Вилли. Да и ты, я вижу, тоже не можешь. Тебя гнетёт то, что ты творил, как ты ни пытайся строить из себя винтик системы. Я чувствовала твою боль, когда лечила тебя. — Когда пыталась трахнуть меня, — поправил её немец, но его неуместная шутка заслужила лишь подзатыльник. — Не важно! — шикнула Ева. — Важно лишь то, что… Я люблю тебя. Даже таким. Ты монстр. Чудовище. Тварь и сволочь. Но ты — моя сволочь. Вилли… Я попрошу ещё раз. Брось форму. Кармиллу. Весь этот Ад. Останься здесь, со мной. Вильгельм вздохнул. Не от усталости, а от безысходности. Он медленно вылез из её рук, скинул одеяло и слез с кровати. Одинокая слеза упала по щеке Евы, ответ был дан. Дверь из спальни открылась сама собой — иди! Не мучай меня больше своим молчанием, просто уйди. Я всё поняла. А он всё не уходил. Он рассматривал её, Праматерь, свернувшуюся на старом матрасе, плачущую. И протянул ей руку. — Ева, — позвал он. Та обернулась, и ужас сковал черты её лица. Руны окутали стальную лапу Вильгельма, кровавый зрачок пропал, а длинные волосы взмыли вверх, переплетались, казалось, шептались между собой, как гадюки. — Что ты делаешь?.. — Моя душа. Я предлагаю тебе то немногое, что у меня осталось. То, чем я в силах владеть. — Ты спятил… Зачем?! — Я прошу тебя рассказать мне всё, что ты знаешь о Рае. Люцифере. Лилит. Адаме. О том, можно ли навредить ангелу. И дать мне силу — силу превзойти любого грешника, если тот угрожает Кармилле Кармайн и её семье. — Ты спятил, — в этот раз — не вопрос. Ева отодвинулась от него, в её глазах горело прежнее презрение. — Ты — не монстр, просто зло… — Про все грехи знаешь давно, — он подался к ней, требовательно вытянув руку. — Взамен я клянусь не навредить ни одной душе, что не угрожает мне, тебе или семейству Кармайн. И по прошествии двадцати лет, в день столетия твоей смерти, я сложу с себя мундир раз и навсегда. И вернусь к тебе, если ты захочешь меня забрать. — Почему?.. — бессильно, одними губами взмолилась Ева. — Потому что я увидел сегодня, что Бог далеко не такой любящий, как учит Библия, — голос сорвался на почти животный рык. — Что небеса в любой момент могут разверзнуться и осыпать нас неуязвимыми крылатыми убийцами с копьями из стали, что уничтожает не оболочку — саму душу, и отправляет в небытие. Я увидел геноцид, Ева. И на этот раз увидел его жертвой, — и тут бравада рухнула. Рык сорвался, и теперь оставалось только шептать. — Я прошу тебя дать мне шанс исправить свои ошибки. Дай мне шанс прекратить это. Пожалуйста. Ева поднялась — и образ, который он знал, рассыпался, как мираж. Пропала аккуратная, хрупкая блондинка с фарфоровой кожей — та, в которую он был влюблён. Та, что была для него идеалом. Та, кого он предал. На её месте возникла другая. Высокая, смуглая, с тяжёлыми тёмно-каштановыми кудрями с одной ярко-розовой прядью, в которые были вплетены нежные розовые цветы. Её черты стали резче, царственнее, язык уже не поворачивался назвать её серой мышкой. Её тело преобразилось, обретая непривычные ему соблазнительные формы, от которых веяло чем-то глубоко чуждым привычному виду — это было жутковатым отголоском Лилит. Той, по чьему подобию её создали, лишь бы унять капризного Адама. На правой ключице, груди, левом боку и чуть выше правого бедра проступали причудливые пятна витилиго — нежно-розовые, будто светящиеся изнутри. Присмотревшись, Вильгельм узнал в их контурах форму яблока. Когда её ладонь, теперь более крупная и сильная, наконец встретилась с его, лозы тут же стиснули стальную конечность, а их колючки потянулись к рунам. За спиной Евы распахнулись огромные розовые крылья — в комнате было тесно для них, и мощным взмахом Ева раскидала всё, что находилось в этом застывшем воплощении её воспоминаний. Она потянула немца на себя и страстно поцеловала в губы, не выпуская ни его руки, ни его самого. Это был жадный, агрессивный поцелуй, она не чуждалась кусать его. Время простой нежности ушло — теперь пришла пора дать ему понять, на что он подписался. — Теперь ты только мой. Сучка.