Глава 2.3

Ай позволила Амай подхватить себя под руку, её шаги заплетались, как пьяная. Кровь капала на плитку — кап-кап-кап — будто отсчитывая секунды до чего-то ужасного. — Держись... совсем немного... — Амай бормотал, бледнея от вида алых пятен на рукаве своей формы. Она не слушала. В ушах стоял гул, а перед глазами снова и снова проигрывался тот образ: Она. Нож. Мёртвый Амай. И чувство... удовлетворения? «Ты хочешь, чтобы я стала такой же как ты?» Они свернули за угол, и тут Ай увидела его. Аято стоял в конце коридора, прислонившись к шкафчикам. В руках он вертел тот самый нож из видения — обычный кухонный, с зазубренным краем. Он поймал её взгляд — и медленно провёл лезвием по собственному запястью. Крови не было. Только намёк. — Эй, ты... ты вообще со мной? — Амай потряс её за плечо, перекрыв видение. Ай зажмурилась. — Да... просто... Когда она снова открыла глаза — коридор был пуст. Только на полу лежала та самая салфетка с её кровью. И... Новый нож. Начищенный до зеркального блеска. «Выбор за тобой» — словно шептал кто-то в её сознании. «Да он совсем ебанулся...» Ай шла, опираясь на Амай, но её мысли были далеко. В голове крутились обрывки видений — нож, кровь, эти проклятые глаза, которые смотрели на неё даже сквозь стены. — Ты хоть понимаешь, что сейчас было? — пробормотала она, больше себе, чем ему. Амай напрягся, но продолжал вести её по коридору. — Выглядело так, будто у тебя... ну, типа, паническая атака. Или что-то вроде того. — Ага, паническая атака, — Ай фыркнула, вытирая остатки крови с губ. — С ножами и галлюцинациями. Классика. Она украдкой посмотрела через плечо. Там, в конце коридора, мелькнула тень. Белая рубашка. Чёрные волны. И этот взгляд... Ай резко отвернулась. — Слушай, Амай... — она остановилась, хватая его за рукав. — Если вдруг... «И что я могу ему сказать? Если вдруг я нападу на тебя с ножом, просто убеги и доложи в полицию?» — Неважно... Давай просто быстрее доберёмся до медпункта... — Ай зажала нос. Ай шаркала ногами по школьному коридору, опираясь на Амай, когда в голове пронеслось: «Чёрт, такое чувство, будто сейчас потеряю сознание... Неловко выйдет.» Кровь сочилась сквозь пальцы, капая на плитку. — Амай... Давай побыстрее, мне что-то совсем плохо становится... — её голос прозвучал резко, почти истерично. Амай вздрогнул, но ускорил шаг: — Может... Мне вызвать скорую? — Не стоит... Просто доведи до медсестры. — Ай старалась отвечать ровно и спокойно, но сама понимала, как её слова звучат неубедительно. Они свернули за угол — и тут Ай увидела. Дверь медпункта была приоткрыта. На полу — длинная тень. Белая рубашка. Чёрные волосы. Аято уже ждал. «Твою мать...» — Знаешь что, Амай, а давай лучше... Ай не успевает договорить, как Аято хватает её за локоть, нежно, но крепко. — Ай-чан, ты выглядишь ужасно! Пальцы Аято впились в её руку с показной заботливостью, но сила, с которой он держал, не оставляла шансов вырваться. Он уже повернулся к Амай, его голос звучал сладко и ядовито: — Спасибо за помощь, дальше я сам позабочусь о ней. Ай попыталась дернуться, но мир вдруг поплыл перед глазами. Кровь хлынула из носа с новой силой, капли алого падали на белоснежный рукав Аято, растекаясь, как крошечные розы. — Нет... — прошептала она, но её голос был едва слышен. Амай заколебался, его взгляд метнулся от бледного лица Ай к безупречной маске Аято. — Но она хотела... — Всё в порядке, правда! — Аято перебил его, уже подтягивая Ай к себе. — Я отведу её к медсестре. Беги на урок, а то опоздаешь. Его улыбка была идеальной. Глаза — ледяными. Ай попыталась сопротивляться, но ноги предательски подкосились. «Нет... не сейчас... не так...» Тьма уже накрывала её, как волна. Последнее, что она увидела — Амай, неуверенно отступающего назад, и побелевшие от ужаса пальцы. И Аято... который улыбался. Темнота сомкнулась над ней, но перед тем, как сознание окончательно отключилось, она услышала его шёпот: — Не волнуйся, любимая... Я позабочусь о тебе. Ай медленно поднялась, ощущая под пальцами шершавую поверхность детских качелей. Солнце слепило глаза, смех детей звенел в ушах слишком громко, слишком жизнерадостно для того ада, который она только что покинула. И тогда она увидела его. Маленький мальчик, сидящий на верхней площадке горки. Его ноги болтались в воздухе, руки лежали на коленях — слишком аккуратно, слишком неестественно для ребенка. Черные волосы, чуть длиннее, чем нужно, падали на лицо, но даже с расстояния Ай видела — Те самые глаза. Бездонные. Пустые. Как у куклы, которую забыли научить улыбаться. Ай непроизвольно сделала шаг вперед. — Аято...? Мальчик не ответил. Не повернул голову. Только его пальцы слегка сжали край горки, когда мимо пробежала группа детей, не обращая на него внимания. «Он всегда был один...» Мысль пронзила Ай неожиданной болью. Она подошла ближе, ступеньки скрипели под ее ногами. — Эй... Мальчик наконец поднял взгляд. И в тот же миг мир вокруг исказился: Дети замерли, их лица стерлись, как размытые пятна. Небо почернело, солнце стало кроваво-красным. А из-за спины маленького Аято выросла тень — высокая, с безупречной школьной формой и знакомой ухмылкой. — Нравится мое детство, любимая? — прошептал взрослый Аято, кладя руки на плечи своего "маленького я". — Я мог бы показывать тебе его вечно. Маленький Аято вдруг улыбнулся — точь-в-точь как взрослый. — Но тогда ты будешь жалеть меня. А я не хочу твоей жалости. Я хочу твоей любви. — Очень примитивный способ получения чьей то любви, пользуясь своей маленькой версией. Да ты гениальный манипулятор, Аято. — Примитивный? Взрослый Аято медленно наклонил голову, его ухмылка стала шире, неестественно растягиваясь, будто клоунский грим. Маленький Аято поднял руку — его тонкие пальцы вдруг удлинились, превратившись в бледные щупальца, которые обвили запястье Ай. — Ты ошибаешься, любимая, — прошептал взрослый Аято, его тень поглощала свет, растягиваясь по всей площадке. — Это не манипуляция. Маленький Аято встал. Его детская форма начала растворяться, превращаясь в школьную. — Это доверие. Детская площадка треснула — качели сломались пополам с металлическим визгом, горка сложилась, как карточный домик. Ай попыталась отпрянуть, но маленькие пальцы уже впились в её кожу, оставляя синяки в форме отпечатков детских ногтей. — Я показываю тебе правду, — продолжал взрослый Аято, его голос теперь звучал изо рта ребенка. — То, что сделало меня таким. Разве это не высшая форма доверия? Кровь начала сочиться из-под ногтей маленького Аято, но когда капли падали на землю, они превращались в бабочек — алых, с узором в форме глаз на крыльях. — Жалость — для слабых, — сказал ребенок, его голос теперь был идеальной смесью детского и взрослого. — Но любовь... Взрослый Аято наклонился, его губы почти коснулись уха Ай: — Любовь должна родиться из понимания. Ты ведь видишь меня теперь, да? Маленький Аято внезапно обнял её — жест одновременно детский и жутко неловкий, как будто он копировал движения из плохого фильма. — Полюби меня, Ай-чан, — прошептал он, и его дыхание пахло лекарствами и больничной стерильностью. — Полюби, и я наконец смогу вырасти. — Если я тебя полюблю, ты не выпустишь меня с этой игры. — Выпустить? Взрослый Аято замер, его тень дрогнула, как будто кто-то вставил кадр из фильма. Маленький Аято в её объятиях вдруг стал тяжелее — холодным, липким, как кукла, набитая мокрым песком. — Разве ты не понимаешь? — шепнул ребёнок, его голосок треснул посередине, словно старый диск. — Я уже не могу тебя отпустить. Его пальцы впились в её спину, крошечные ногти протыкали ткань, достигая кожи. Взрослый Аято медленно провёл пальцем по её щеке: — Ты первая, кто увидел. Разве это не прекрасно — быть понятым наконец? Маленький Аято вдруг зашевелился в её руках — его тело начало расти, кости хрустели, как сухие ветки. — Я не прошу любви... — шептал взрослый, пока его детская версия вытягивалась, превращаясь в подростка, потом — в него нынешнего. — ...Я прошу разделить её. Два Аято слились в одного. Игральная площадка рассыпалась в пыль. — И ты ошиблась в одном, — он прижался к ней сильнее, из-за чего Ай почувствовала биение его сердца напротив её, — Игра закончится только когда ты полюбишь меня. А до тех пор... Мы будем играть вечно. Его губы прижались к её с болезненной нежностью, зубы слегка царапали кожу, как будто он боялся, что она растворится в этом туманном мире. Язык Аято требовал входа — не просил, требовал — горячий и навязчивый, с привкусом чего-то металлического. Ай попыталась отстраниться, но его руки уже сжимали её талию, пальцы впивались в бока сквозь тонкую ткань рубашки. — Ты чувствуешь? — он прошептал прямо в её губы, прерывая поцелуй на секунду. — Как оно бьётся только для тебя. Он прижал её ладонь к своей груди — под тонкой школьной рубашкой бешено стучало сердце. Слишком быстро. Слишком неровно. Как у птицы, пойманной в клетку. Туман вокруг них сгущался, принимая очертания школьного коридора, но что-то было не так. Стены дышали, расширяясь и сужаясь. Лампочки мерцали в такт его пульсу. Пол под ногами был тёплым, как живая плоть. Аято снова поцеловал её, на этот раз кусая — нижняя губа Ай заполнилась горячим железным вкусом. — Каждая капля крови... — он слизывал алую жидкость с её подбородка. — Каждая слеза... Его руки скользнули вверх, одна обвила её шею, другая вцепилась в волосы, заставляя смотреть в эти безумные серые глаза. — ...Приближает тебя ко мне. Ай со злостью толкнула его, так, что он упал на спину, а она оседлала его. Её пальцы вцепились ему в шею, в попытке задушить. — Я. Тебя. Ненавижу. — Ненависть – это тоже форма одержимости, моя дорогая. Его голос звучал спокойно, несмотря на пережатое горло. Губы растянулись в улыбке, обнажая слегка заостренные клыки, на которых еще блестела ее кровь. Ай сжала сильнее, чувствуя, как его кадык смещается под ее пальцами. Но Аято лишь прикрыл глаза с блаженным вздохом, словно это было долгожданной лаской. — Сильнее, – прошептал он, и его веки дрогнули. — Я хочу запомнить твои пальцы на своей коже, когда наконец заставлю тебя признаться... Внезапно его руки обхватили ее бедра с болезненной нежностью. — ...Что ты никогда не задушишь меня настолько сильно, чтобы я перестал дышать тобой. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки в форме отпечатков. Ай почувствовала, как её собственное дыхание участилось — не от усилий, а от чего-то другого. — Ты дрожишь, — прошептал Аято, его голос звучал так близко, что губы касались её кожи с каждым словом. Ай ощутила, как её ногти глубже вонзаются в его шею. — Это от ярости, — выдохнула она сквозь зубы. Но Аято лишь рассмеялся — тихо, как шелест ножа по бумаге. — Врёшь, — он приподнялся, несмотря на её хватку, пока их лица не оказались в сантиметре друг от друга. — Ты дрожишь, потому что впервые за все эти петли... ты чувствуешь. Его дыхание смешалось с её — горячее, неровное. — Ненависть, ярость, страх... Всё это лучше, чем пустота, не так ли? Ай хотела ответить. Хотела ударить, оттолкнуть, закричать. Но вместо этого... Она ощутила. Его пульс под пальцами. Бешеный, неровный, человеческий. И в этот момент что-то щёлкнуло. — Ты права... Его голос сорвался на хрип, когда её пальцы наконец ослабили хватку, но не для того, чтобы отпустить — а чтобы скользнуть ниже, под воротник рубашки. — Это действительно от ярости. Губы Ай прижались к его сонной артерии — не для поцелуя, а чтобы почувствовать как кровь бьётся в такт её собственному бешеному ритму. Аято резко вдохнул, его пальцы впились в её бёдра, когда она прикусила — достаточно сильно, чтобы остался след, но не чтобы ранить. Провела языком по оставленным следам зубов, ощущая как его мышцы напрягаются под кожей. Заметила, как его зрачки расширились — чёрные бездны, поглощающие всё остальное. — Но ярость — не единственное, что ты чувствуешь, да? Её рука скользнула между ними, ладонь прижалась к его груди — туда, где сердце выбивало неровный, сбитый ритм. — Ты... — Заткнись. В этот момент Ай сжала его рубашку в кулаке и резко перевернула их позиции — теперь он был прижат к полу, а она нависала над ним, её волосы создавали занавес, за которым существовали только они двое. Ее голос звучал низко, с новой, опасной интонацией. Пальцы все еще сжимали его рубашку, ногти царапали кожу сквозь тонкую ткань. — Ты так любишь контролировать каждый мой вздох... Каждое мое движение... Она наклонилась ближе, и ее темные волосы, как черный занавес, окончательно отрезали их от внешнего мира. — Но сейчас я решаю, как будет развиваться этот сценарий. Аято замер под ней. Его обычно безупречно холодные глаза расширились — впервые за все время петель в них читалось настоящее удивление. — Ты... — Я, — перебила она, один палец медленно провел по его горлу, чувствуя, как он сглотнул. — Та самая, которую ты запер в этой игре. Но, видишь ли... Её рука резко опустилась ниже, срывая пуговицы на его рубашке. — ...Ты совершил ошибку. Ты заставил меня выучить тебя. Каждый твой жест. Каждую реакцию. Аято попытался приподняться, но она была быстрее — коленом жестко прижала его бедро к полу. — И теперь... Её губы коснулись его уха, зубы слегка сжали мочку. — ...Я знаю, как заставить тебя дрожать. И в этот момент — впервые за все их бесконечные циклы — Аято действительно дрогнул. Его пальцы впились в ее талию, но это уже не было попыткой контролировать. Это было отчаяние. Потому что игра изменилась. И теперь он был в ловушке. В ловушке ее гнева. Её страсти. Ее внимания. И самое страшное — ему это нравилось. — Ты... не должна... — его голос сорвался, когда ее зубы впились в место, где шея переходит в плечо. — Но ты хотел этого, — прошептала она, чувствуя, как его сердце бешено колотится под ее ладонью. — Ты хотел, чтобы я любила. Вот я и люблю. Её пальцы скользнули под кожаный ремень, металлическая пряжка со звоном ударилась о пол. — ...Что готова разорвать на части. Фиолетовый отсвет в её глазах стал ярче, освещая его лицо — впервые за все циклы на нём читалось настоящее потрясение. Аято резко приподнялся, но она была быстрее, прикусила его нижнюю губу, пока не почувствовала вкус крови, пригвоздила его запястья к полу своими коленями, услышала, как его обычно ровное дыхание превратилось в прерывистые рывки — Ты... — Я, — её рука резко опустилась ниже, впиваясь ногтями в обнажённую кожу живота. — Та самая, кого ты пытался сломать. Но сломался сам. Его зрачки расширились до чёрных дыр, когда она сорвала пуговицы на его брюках одним движением, почувствовала, как он напрягся под её прикосновением — не в сопротивлении, а в неконтролируемой реакции. Усмехнулась, заметив, как дрожат его обычно безупречно холодные пальцы. — Вот Аято, это то, чего ты хотел. Ты хотел моей любви? Её голос звучал хрипло, пока пальцы медленно расстёгивали его брюки. Кожа под её ладонью была горячей, мускулы живота напрягались с каждым её движением. — Так получи её. Полностью. Она резко стянула с него одежду, ногти оставляя красные следы на бледной коже. Аято резко вдохнул, когда её рука обхватила его — уже твёрдого, горячего. — Ты... дрожишь, — прошептала она, чувствуя, как его член пульсирует в её ладони. Его пальцы впились в её бёдра, когда она провела языком по его соску, заставив его резко выгнуться. Укусила внутреннюю часть бедра, оставив тёмный след. Медленно опустилась на него, не давая времени привыкнуть. Аято закинул голову назад, его горло обнажилось — прекрасное, уязвимое. — Смотри на меня, — она схватила его за волосы, заставляя поднять взгляд. И когда их глаза встретились, она начала двигаться. Медленно. Жестоко. Фиолетовый свет в её глазах мерцал, отражаясь в его расширенных зрачках. — Вот так... Ты же этого хотел? Её ногти впились в его грудь, когда она ускорилась. Аято застонал — низко, хрипло, его пальцы вцепились в её бёдра, пытаясь задать ритм. Но она была неумолима. — Нет. Сегодня я веду. Она наклонилась, её губы коснулись его уха: — Кончай. Сейчас. И, к его собственному ужасу, тело послушалось её, а не его. Он вздрогнул, выгибаясь, с тихим стоном теряя контроль. Ай наблюдала, как его лицо искажается от наслаждения — такого настоящего, такого человеческого. — Красивый... — прошептала она, чувствуя, как он пульсирует внутри. Когда мир начал распадаться, Аято смотрел на неё с новым выражением — страхом. Не перед смертью. Перед тем, что она заставила его почувствовать.