Глава 6. Бесконечной любви прощение

      – Я не всё рассказала вам о своей смерти. Есть ещё кое-что. Много всего, если быть полностью откровенной, – Герберт обернулся на неё, не до конца веря. Финал его мучений был так близок, но сейчас уносился всё дальше, будто подброшенный ветром кленовый лист, – Прошу, отойдите от края. Я замираю от ужаса всякий раз, стоит подуть ветру.        Герберт подчинился, усмехаясь, и уселся на выступ. Молчал, выжидая, когда наконец услышит долгожданную правду, и Амаранта продолжила:        – Полагаю, стоит начать издалека. Всё началось, когда мне было около пятнадцати. Отец тогда умер, и я осталась на попечении своего непутёвого братца. Матери я не знала, а он уже не помнил. Всё было неплохо, ведь у нас оставалось наследство, и были земли. Мы жили неплохо. Все эти светские вечера, ужины на каждой неделе. Брат заботился обо мне, так мне казалось тогда. Он покупал наряды, знакомил с графами и маркизами, которые позже оказывали мне внимание. Я была не последней невестой в графстве, это правда. Только вот брату было мало, теперь он, а не отец, хотел разменять меня и наши деньги на титул. Чтобы ему пусто было! К двадцати он так меня припёк, что заставил выйти за этого мерзкого прохвоста, графа Гофмана. Тут-то и началась сладкая жизнь. Они оба насели на меня, велели делать всё, как сказано ими, как угодно, лишь им. Мне нечем гордится, я знаю свой характер. Мой муж был скуп и злобен, а брат под его влиянием стал таким же. Это был уже не тот человек, который лечил меня от потливой горячки, не тот человек, кто плакал вместе со мной у могилы отца. По крайней мере, я так оправдывала себя тогда, убеждала себя, что делаю лучше для всех. Я уже говорила вам, что самолично подлила в вино для себя яд... – голос Амаранты прервался, будто она задохнулась в рыданиях, но на её лице, пусть грустном и обречённом, не было и капельки слёз. Она продолжила твёрдо и сухо, уберегая себя от излишней эмоциональности, – То вино я приготовила для своего брата. Я и сейчас помню всё до малейшего мига, как наливала вино, как он пил, а я отводила глаза, как отказывалась пить, ссылаясь на недуг. Я всегда буду помнить его застывшее покрасневшее лицо. Для этого мне отведена вечность.        Она замолчала, погрузившись в свои мрачные мысли. Герберт тоже молчал, онемевший от такого откровения. Спросил охрипшим от холода и смятения голосом:        – Так как же умерли вы? – Амаранта подняла на него взгляд, мягко улыбнулась, будто это была простая светская беседа о пресловутой погоде, и сказала.       – Я ведь уже говорила, каким был мой муж. Я, конечно, планировала отравить и его, меня он досаждал смертельно. Тогда бы, ко всему прочему, у меня был бы и статус, и деньги. Но к моему прискорбию, он достал раньше меня, чем я его. Я отравилась тем же вином, что и брат, – Амаранта заговорщицки ухмыльнулась, что-то, вспоминая, – Вы не переживайте, Герберт. Я являлась к нему в этом обличие каждый божий день и будила ото сна стеная. Уж я-то ему отомстила за всё, пусть и не так, как планировала. Сердце его кончилось от моих стараний ещё через год после нашей с братом смерти, уж я-то не дала ему издеваться над бедной Аурелией, моей прелестной племяшкой.        – Аурелией? – Герберт встрепенулся, услышав знакомое имя, – Аурелией Мари Монвиль?        – Да, да! – взволновано подтвердила Амаранта, снова вынырнув из пучины воспоминаний, – Граф после моей кончины, единственной наследницы брата, решил отобрать всё. Приданного ему было мало... Женился на вашей прабабке, единственной оставшейся наследницы моего брата. К счастью, она оказалась живой девчонкой! Извела муженька и вернула всё себе.        Герберт усмехнулся. По рассказам отца, Аурелия была бойкой и смелой старушкой, строившей и мужа, и сыновей. Что-то хотел сказать, но Амаранта перебила его вспомнив:        – Я рассказала вам всё. Теперь и вы расскажите мне. Как всё прошло с поместьем? Это ведь всё удалось провернуть из-за Аврелии и моего глупого муженька.        Герберт совсем забыл о поместье, голову последние часы занимало другое. Он улыбнулся, доставая из внутреннего кармана пиджака письмо, и развернул.        – Есть кое-какие неурядицы, но судья обещал сделать всё чисто. От меня требовалось только подтвердить прецедент, всё отправиться в Лондонский парламент свежей почтой. Казначейство не хотело списывать особняк в счёт наследственного налога, но теперь-то, когда поместье и так принадлежит Эдуарду... Не с себя же налоги взыскивать, – и Герберт ехидно и грустно усмехнулся, – Теперь-то понятно, почему нужно было отказаться от фамилии, здесь не помог бы даже майорат. Словом, всё сложилось не так уж, и плохо. Скорее всего, они сделают здесь школу.       – Вы счастливы? – робко спросила Амаранта, вглядываясь в его лицо.       – Да, похоже на то. Не лучший исход — признать, что твои предки обманом завладели землёй, в конце концов, по праву принадлежащей им. Но всё лучше, чем снести этого Белого слона, или распродать по кусочкам на аукционе. К тому же вместе с поместьем ушли и долги. А за мной обещали сохранить права проживать здесь до самой смерти, – Герберт ещё раз оглядел прилегающий парк и поместье, и улыбка, вызванная воспоминаниями о счастливом детстве в этих стенах, раскрасила его холодное лицо.        – Тогда я счастлива тоже, – прошептала Амаранта, стоя рядом и глядя холодной рукой его щеку.        – Если я правильно понял ваш рассказ, чтобы стать призраком, нужно убить брата и совершить самоубийство? Или быть убитой мужем? Или всё это вместе?        – Не знаю, – отозвалась Амаранта и прошептала на грани слышимости, будто ветер, – Господь, как ты похож на моего брата.        Герберт молчал, и сердце его сжалось от боли и тоски, и от странных слов.        – Зато я, кажется, знаю, как вам избавиться от вашей тюрьмы. Вы хотите?        – Да, – в сонном неверии прошептала Амаранта.        – Тогда я прощаю вас. Прощаю от своего имени и от имени своего прадеда, от имени нашего с вами рода прощаю вас. Верю, и он бы простил. Простил, потому что тоже любил.        Герберт не сразу понял, что она плачет. Плачет не просто слезами. Красные рубины сыпались из её глаз, переливаясь в сумеречных красных всплесках. Он обнял её, впервые не пройдя сквозь воздух, и не почувствовал холода. Горячая, как кровь, горечь разливалась в нём. Руки его пустели, как вытекает из часов песок, как утекало время.        Распахнув глаза, он не увидел Амаранту, ни силуэта, ни духа. Лишь небо теперь напоминало о ней.        Подхваченный порывом ветра, её чистый голос шептал напоследок: «Я дождусь вас, как придёт ваше время. Не смейте торопиться».         У его ног остался лежать кровавый цветок бессмертного амаранта.