Глава №24 - Копии

      Чарли помещает нейтрализатор в магический инвентарь, заведомо зная, что ещё вернётся за ним. Бутыль слишком ценен, ей нельзя разбить его в ходе случайной неуклюжести.       Дрожь никак не стихает, вибрирует в пальцах и ладонях, обдавая неприятным покалыванием и холодом. Слова Вокса всё ещё резонируют в голове, в мыслях; звенят тревожным колоколом.       Она по-прежнему должна выбрать.       Папа или мама.       Кто ей дороже?       Кто умрёт?       Кто останется с ней?       «Я не хочу делать этот выбор». — Сокрушается Чарли в объятиях Аластора. — «Но и разделить нейтрализатор никак нельзя. Дозы может не хватить для полного исцеления и тогда, вероятно, я обреку на смерть их обоих». — Она зажмуривается, стискивает зубы, теснее вжимаясь в грудь Аластора, будто могла бросить всё и спрятаться в тепле его пиджака. — «Что мне делать?» — Я не убью никого из них. Это мои родители, они… только воссоединились. Они были так счастливы, а я собираюсь… Я не смогу.       Аластор мягко отстраняет её от себя, но лишь затем, чтобы посмотреть в напуганные предстоящим глаза.       Он замечает, как она смотрит на него.       Так, будто это он должен сделать выбор.       Взять тонкую девичью руку в свою и управлять, убивать, пока она будет безвольной, но красивой куклой.       Было бы слишком просто.       Если бы её бремя можно было принять на себя — Аластор бы это сделал без всякого сомнения. Но не ценой её любви к нему. Не ценой за то, что он поднимет руку на кого-то из тех, кто подарил ей жизнь. Возможно, не самую лучшую, но живую, полную эмоций, за которыми Чарли была и оставалась в вечной погоне. Потому она и казалась такой счастливой — всё её радовало, и её жизнерадостность перебрасывалась на других, всех тех, кем она себя окружила, и на него в том числе, в чём он, конечно же, не признается вслух. — Не мне гладить тебя по макушке, дорогая. И не мне делать этот выбор — мы оба понимаем, что никто не сделает его за тебя. Но я мог бы одарить тебя сладкой ложью, поддержать в том, что точно окажется провалом и в конечном итоге словами дать надежду. Но как бы сильно я не был влюблён, Чарли, кому-то из нас нужно остаться реалистом. Один из них обречён.       Это звучит резко, жестоко, но Чарли кивает. Конечно же он прав. В глубине души она и так это знала. Едва увидев Вокса с одним нейтрализатором в руках — она поняла, что кто-то умрёт. Сегодня или завтра. Кто-то обязательно умрёт. — Но будь этот выбор моим… — Продолжает он, едва Чарли открывает рот, чтобы ответить, — то я бы лишил спасения именно Лилит. — Глаза девушки широко распахиваются в удивлении, но она не перебивает, слушает. — Она пробыла на Небесах около семи лет. Бросила семью, оправдавшись страхом искупить вину и бесконечно решаясь на шаг. Она не была с тобой в твои трудные годы, дорогая. Она не помогала с отелем и, мне предельно точно помнится, никогда не брала трубку, когда ты звонила. Иногда, стоя за дверью, я слышал, как ты плачешь. — Аластор улыбается. — В то время это было смешно.       Чарли хмурится. Вес его слов справедлив, но тяжёл.       И в чём-то из сказанного он был прав, но…       Она вспоминает то хорошее время до и после. До того, как она покинула их и после того, как снова появилась в её жизни.       Мама. Тёплое слово грело душу оттого, что она снова могла её так называть. И Чарли помнит, как она пыталась, как она старательно ломала ту выстроенную между ними стену, чтобы сблизиться. В любом моменте. Когда она сбежала из отеля и жила с ними, когда прикрывала кражу гримуара и вылазку в земной лес, когда поддерживала её в любовной драме, пока сама Чарли металась между Воксом и Аластором; когда помогала подбирать наряд на бал, когда каялась в своих проступках. Она старалась. Она делала всё возможное, чтобы снова иметь право называть себя мамой.       Но папа. Он тоже был рядом, пускай и отсутствовал несколько лет из-за прогрессирующей депрессии. Ему было тяжело и, быть может, тут уже вина Чарли, как его дочери, в том, что она не оказалась рядом? Может, в то время они могли исцелить друг друга? Он бы помог ей с отелем, а она — осталась бы с ним, помогая пережить потерю Лилит с помощью поддержки и усердной работы. Не появись Аластор на пороге её отеля однажды, после стычки с Кэти Киллджой в прямом эфире, она бы позвала Люцифера стать её совладельцем, и кто знает, как бы они справлялись. Вдруг… было бы всё иначе?       «Но тогда бы Аластор никогда не оказался рядом со мной. Или же он был, но у нас никогда не сложилось бы такой дружбы, как коллег, партнёров по любовным делам, которые в конечном итоге лишь толкнули нас в объятия друг к другу». — Я не могу решить и никогда не думала, чтобы один из них умер. Моя мама отнюдь не подарок, но, Аластор, она мама. Несмотря ни на что, я всегда буду любить её. Просто… когда я встречусь с родителями вновь, то доверюсь обстоятельствам. И буду надеяться на глупое чудо. — Отвечает Чарли. — Имение хотя бы одного нейтрализатора — уже чудо. Поэтому я всё ещё верю в то, что оно может случиться чуть позже. В самый ответственный момент.       Аластор гладит её по макушке, его когти подхватывают и скользят по длине её светлых волос, в которые впиваются лучи восходящего красного солнца. — Как скажешь, дорогая.       Спустя около тридцати секунд тишины на их фигуры падает огромная тень.       Она поглощает свет и блеск на волосах Чарли, и тогда они с Аластором поднимают головы.       На крыше «Маяка» Вокс — огромный, похожий на паукообразного паразита.       Его большие руки впились в углы здания, сжимая их до массивных трещин.       Экран испещрён красными глазами, один из них — квадрат, выходящий за пределы рамы, с концентрической спиралью по центру. Оверлорд обрамлён электрическим треском, застыв там, наверху, и глядя на принцессу и её радио-демона сверху вниз с выражением искренней подавленности. Вокс застывает, не совершая рывка, пока Чарли там. Он не посмеет. — Ты справишься, дорогая. — Говорит Аластор, глядя ей в глаза. — Ты сделаешь правильный выбор.       Она улыбается ему, внутренне трясясь от поднимающегося адреналина. Их руки сцеплены, крепко держат друг друга, готовясь отпустить. Она едва не сказала ему, что в данной ситуации правильного выбора просто нет. — Не умирай, Аластор. Это всё, о чём я попрошу тебя. — Моя просьба такая же, Чарли. Живи. Для меня.       Они отпускают друг друга.       Чарли практически сразу срывается на бег, огибая мужчину, и их взгляды последний раз пересекаются. В них на мгновение вспыхивает проблески надежды, любви, измотанности. Веры в лучшее.       Аластор принимает свою демоническую ипостась, когда принцесса становится едва различимой точкой вдали. Он наконец позволяет силе расти, обезображивать его так, как он не смел показываться перед Чарли хотя бы раз. Он растёт, его кости удлиняются, конечности выгибаются. Глаза — пелена чёрного с двумя красными точками, внутри которых бешено и заезженно движутся стрелки циферблатов. Талия истончается, будто грудная клетка лишается по две пары рёбер, а затем стягивается зелёными швами. Пасть полна острых зубов, а нити слюны натягиваются между ними от желания впиться в Вокса и выгрызть хотя бы небольшой кусок плоти.       Избить букетом роз в порыве ревности — детская, мальчишеская игра, и Аластор никогда не шёл дальше этого, поскольку знал, как больно будет принцессе. Но теперь он мог не сдерживаться и дать бой Воксу за всё, что в прошлом причинило ему боль. За то, какую боль в итоге понесла и понесёт Чарли. По его вине.       За обман.       За афродизиак, ставший испорченным началом, что могло бы быть совсем другим, более естественным и не испошлённым.       За браконьеров в лесу.       За подорванный отель.       За пулю в ключице Чарли.       За то, что он касался её, пробовал на вкус её губы.       За всё.       …       Вокс спрыгивает с «Маяка», оттолкнувшись огромными ногами от крыши. Его тело быстрое, перебирает конечностями, подобно огромной мокрице, и несётся вперёд.       Аластор принимает оборонительную стойку, готовясь к его появлению вблизи, и они сталкиваются в первом ударе.       Вокс посылает волну, поднявшую пыль вокруг них. Воздух становится тяжёлым, напитывается электрическим треском. Аластор перехватывает его занесённую для следующего удара руку, поднимает взгляд на противника. Экран Вокса глючит, рот — криво собранные пиксели с шумом внутри; издают протяжный звук, похожий на глитч. Радио-демон не может сдержаться — внутреннее удовлетворение разливается теплом в груди от осознания, что атака Вокса ничто иное, как отчаяние. Последний рывок. Попытка уничтожить его, как всегда мечтал.       Чарли лишь стала ещё одной причиной.       Тени Аластора охватывают Вокса и тянут назад. В его небольшом сопротивлении Аластор не теряет момент и бьёт его в живот. Не кулаком — замахом руки, но когти неминуемо пронзают его. Одежда рвётся слишком быстро и лёгко, когти радио-демона сгребают кожу и немного того, что под ней.       Кровь. Она взмывает между ними, зависнув в воздухе на долю секунды — практически размывается перед глазами. Оба оверлорда слышат этот омерзительный влажный звук, с которым Аластор одёргивает кровавую руку. Вокса отталкивает назад, тени впиваются в него и впечатывают огромное тело в «Маяк».       Стены покрываются множеством трещин, распространившихся до самого верхнего этажа.       Но «Маяк», на удивление, не рухнул, как карточный домик. Устоял. — Что с тобой, Вокс? — спрашивает Аластор искажённым голосом, соответствующим его демоническому облику. Низкие частоты впиваются в динамики Вокса даже на расстоянии. — Неужели ты так и не нарастил мощь с того раза, как я впервые поставил тебя на место? Слабак.       Распалённый его словами, Вокс нечеловеческим рывком пробивается к нему сквозь серую пелену.       Аластор не сразу видит его перед собой, но он рядом, перемещается вместе с электрическими вспышками. Радио-демон ощущает их — волосы неприятно шевелятся и издают тихий трескучий звук. Он успевает уклониться от удара сверху, но не успевает снизу. Кулак Вокса бьёт его в живот, отчего мир мгновенно пошатывается, трясётся. Вслед за ударом, с которым его дыхание замирает, Аластор также чувствует подачу тока через кожу. Отвратительная волна окатывает его сверху вниз: ток разносится по телу и на мучительное мгновение удерживает его на месте. — Ты пр0 стR€лЬ​бу иЗ​ вИн†0вкИ? 0, иЗ​вини, Ал@т0р, у м€ня былИ ДРУГИ€ З@б0†ы! — Вокс усиливает подачу тока. — П0†0му я и нЕ 0б-бр-р@†ил н@ †ебя вним@ния!       Аластор морщится в ответ на болезненные импульсы, ток прибавляется в вольтах и давит на мозг, усиливая давление в нём и глазах. Стрелки циферблатов бешено двигаются, вспыхивают ярким обсидиановым цветом.       Он призывает теневых миньонов, чтобы выиграть для себя время. Они вгрызаются в руку телевизионного оверлорда, сквозь которую подаётся электричество. Ток бьёт их ответно, причиняя боль, но это срабатывает, когда их острые зубы пронзают тёмную кожу сквозь огромные рукава. Вокс вздрагивает, с шипением отпуская Аластора. — Е$лИ уд@ча п0вернЁ†ся к0 мн€ лИц0м, и с€г0дня †ы умрёшь — мне будеТ в р@д0$ТЬ у†ЕшИ†Ь Ч@рлИ. — Вокс стягивает жгут из проводов выше тех участков, где остались следы от зубов миньонов, чтобы остановить несильное кровотечение. Он смотрит на Аластора с вновь образовавшегося расстояния. Губы на экране тянутся в ухмылке. — Только бы скорбь была не долгой.       Аластора подогревают эти слова, казалось, кровь сама по себе закипает и наполняет его силой.       Однако где-то в глубине души Аластор знал, что их с Воксом силы равны — вот истинная причина, почему никто из них не мог убить, чтобы покончить с этой бессмысленной борьбой. За время их разлуки — после того, как радио-демон машет на них рукой и покидает команду — они оба взращивали влияние в Аду и хватались за перспективные возможности. Заключали сделки, обманывали души, искушали их, если приходилось. И всё ради того, чтобы сразиться ещё раз. Из-за девушки, которую желали. Из-за закоренившейся в сердце ненависти друг к другу.       Вокс в один прыжок забирается на «Маяк» и тут же спрыгивает, но с обратной стороны. Аластор несётся за ним, прослеживая тот же путь, но не спешит спускаться — он замирает там, на высоте, глядя вниз, на Вокса посреди поля.       «Ловушка», — мгновенно понимает Аластор. Его безумный взгляд мечется по знакам — коричневым бугоркам в земле, подозрительно свежим. Земля выглядит влажной, немного рыхлой. — «Расставил мины?»       Аластор глубоко дышит, не решаясь спускаться. Ему следовало догадаться, что Вокс залёг на дно не для того, чтобы бездельничать. На самом деле он готовился, чтобы поймать его. Но проблема Вокса всегда заключалась в его самонадеяности, самоуверенности, что всё получится так, как он задумал. Как глупо.       Аластор принимает обычный демонический облик.       Если он прав, и это всё-таки мины — придётся лавировать между ними и атаковать одновременно. И, вероятно, он сможет использовать их и против самого Вокса.       В ту же минуту, что он тратит, взвешивая решение, тень Аластора появляется рядом, выпрямляясь и вытягиваясь во весь его рост.       Их красные взгляды пересекаются всего на мгновение, прежде чем тень молча тает и проносится перед ним чёрной вспышкой.       Она замирает на уровне его груди, когда радио-демон подставляет руки в момент, когда на ладони падает тяжёлое оружие.       Винтовка.       Он не сразу соображает, что это не его излюбленная винтовка. От неё исходит знакомая, но искажённая энергия, источником которой была отнюдь не та сила, которой обладал он сам. И тогда Аластор понимает…       Это его тень.       Его уродливая, тёмная, эгоистичная тень, что была, как он думал, просто его частью — дополнением к прочим способностям.       И сегодня она обещает быть его оружием.

***

      Примерно в то же время.       В такую рань сложно заметить, но, пройдя множество улиц, Эвелин, наконец, тормозит и осматривается. Потухшие вывески магазинов, не работающие или неисправные фонари. Абсолютная тишина. Пентаграмм-Сити будто бы резко стал безжизненным, опустошённым. Под ногами стелится туман. — А мы точно находимся не в «Сайлент Хилле»? — неуместно шутит Билл, но на этот раз Эвелин не делает никаких замечаний. Пожалуй, безобидная шутка могла бы стать своего рода отвлечением, потому что липкий страх уже полз по позвонкам. — А сейчас, по идее, повыползают всякие мерзкие твари и медсёстры с трубами и ножами? — Ой, я была бы рада их увидеть! — хихикает Ниффти. — Ещё чего. — Фыркает Хаск.       Все остальные тоже перестают идти. Останавливаются посреди пустой дороги. Вэгги наклоняется, упирая ладони в колени. Сердце нещадно бьётся, до вызывающей дрожь паники. Она широко распахивает глаза и заставляет себя дышать, вбирать ртом воздух, в то время как Энджел, явно обеспокоенный, обходит её и опускается на корточки. — Всё нормально?       Она не успевает ответить, хоть как-то отреагировать, даже взглянуть на него, как вздрагивает при резкой вспышке света. Все имеющиеся экраны на улице включаются, издают помехи, настраиваясь на определённую частоту. Вэгги хочет спросить что происходит, но, подняв голову, сразу же опускает взгляд в землю. — Не смотрите!       Энджел первым смотрит вниз. Его глаза мечутся от шока. Эвелин и Сильвер следуют их примеру. Проходит какое-то время — мучительно долгое, пока шипение и звуки гипнотического видео не стихают. Вэгги первая осмеливается посмотреть наверх, на один из экранов. К счастью, они вновь потухли. — Нужно поспешить. — Говорит Хаск. — Это всё…       «Вокс».       Энджел берёт Вэгги за руку, чтобы увести, но она тормозит. Они оба оборачиваются на грешников, на Эвелин и Сильвера рядом с Биллом. Биллом. Замершим, лишённым чувств. Его руки безвольно повисли, губы чуть приоткрыты, а глаза покрылись красной пеленой, с вращающимися спиралями в них. — В чём дело? — Эвелин встряхивает его. — Чего встал, как идиот? Идём!       Билл слегка отталкивает жену, но больше ничего не предпринимает. Он продолжает стоять там, будто ждёт чьего-то приказа. — Гипноз. Вокс… должно быть, загипнотизировал весь город? — предполагает Вэгги, тревожно оглядываясь вокруг. И, наконец, её глаз замечает грешников, оверлордов — застывших, как статуи. На лавочках, в магазинах, просто посреди улицы, когда туман немного рассеивается. У всех глаза покрыты этой чёртовой пеленой. А экраны, очевидно, периодично транслируют гипнотическую запись.       «Чтобы они вдруг не пришли в себя? Зачем?..» — И… и что теперь делать? Мы же не можем оставить его тут, да? — Эвелин ещё раз дёргает Билла за рукав, и он снова отстраняется, вырываясь из её хватки. — Оставим его. Он будет в порядке! Если не поспешим — все впадём в это овощное состояние! — Энджел нервно сглатывает, словно ему отдалённо было знакомо это чувство. Он мотнул головой, крепче сжав пальцы Вэгги своими. — Уходим.       Эвелин заметалась между тем, чтобы остаться с Биллом и тем, чтобы оставить его. Она раздражённо бубнит себе под нос и стремительно приближается к мужу, её рука опускается в карман и наскоро вытаскивает что-то шуршащее между пальцами. Она хватает Билла и суёт ему в ладонь сложенную бумагу. — Возьми. Если слышишь меня откуда-то из своего нового мозгового «убежища», то вот — сила слова, специально для тебя. Прочти, когда перестанешь быть придурком, и… — Она отстраняется, потирая предплечье, — …и, может, мы обсудим вариант не расставаться. Наверное. — Эвелин краснеет, разворачивается, чтобы уйти и бормочет — пожалуй, слишком мягкое, но короткое: — Ненавижу тебя.       Они идут ещё какое-то время. Минуют знакомые Вэгги и Энджелу улицы, пока перед ними наконец не возвышается вилла Морнингстаров. Вэгги была там лишь единожды, когда Чарли помогала отцу с переездом в отель, и просила её присоединиться к ним. — Интересно, а Их Величества знают о том, что происходит? — Меня больше волнует, знает ли об этом Чарли. Она должна была вернуться с Фестиваля ещё утром. — Вэгги поправляет волосы, проходя через открытые ворота виллы за руку с Энджелом. Эвелин, Хаск, Сильвер и Ниффти следуют за ними, полные внутренних опасений и тревог. Они стучат в огромные двери, но за ними тишина, поэтому было принято решение войти без приглашения.       Мгла коридора радушно встречает их, а вскоре кажется бесконечной. Они бредут, пытаясь разобраться, где главная комната, и где сейчас могут находиться король и королева. Но едва рука Энджела касается ручки двери, ведущей в фойе, как Сильвер подаёт голос за его спиной. — Снова. — Шепчет мальчик.       Энджел клянётся себе убить его. Если сам выживет. Его глаза устремляются на ребёнка, все восемь, слегка подсвечиваясь розовым. Вэгги специально прижимается к пауку, чтобы унять порыв, и осторожно интересуется: — Плохое видение?       Сильвер касается головы, закрывая глаза. Ниффти ободряюще трогает его плечо. — Туда… нельзя заходить. — Ну началось. — Фыркает Хаск.       …              И прежде чем слова скатываются с его языка — двери распахиваются. Они едва не срываются с петель, открывшись во внутреннюю сторону, захлопав о стены.       Эвелин вскрикивает, отшатывается, но их всех неизбежно заносит внутрь.       Атмосфера мгновенно становится давящей, скверна витает в воздухе, будто хочет задушить их. Вэгги поднимается с болезненным стоном, её тошнит. Рука по-прежнему в руке Энджела, грешник поднимается вслед за ней, шипя от боли, омрачившей разум. Всё плывёт — обои, полы, силуэты рядом. В горле удушливый ком. — Вэг…       Двери снова живут своей жизнью. Захлопываются. Вэгги смотрит назад, успевая заметить быстрое смыкание и материализацию плотной железной плиты, прибивающейся к тому месту, где ранее были ручки. Фиолетовое свечение вьётся вокруг неё, накладывая на металл печать. Они заперты, в ловушке.       Стук каблуков разбивает пугающую тишину. — Бог даёт душам тело, но не защиту. Я не служу ему, как муж — вместо этого я хочу сдирать шкурки с несчастных. Добро пожаловать. — Тёмно-бордовые, почти чёрные, губы Лилит гнутся в широкой улыбке, когда она наклоняется к кучке грешников. Тусклый свет вдруг освещает её фигуру, очерчивает оранжевым её рога. — Как же вас много… Замечательно, прелестно.       Она подносит к себе бокал с чем-то, что, как все надеялись, не было кровью, и с характерным хрустом откусывает его край. Почти не пережёвывая, королева глотает стекло и даже не морщится от боли.       Эвелин издаёт сдавленное шипение и касается рукой горла, представив ощущения слишком ярко. — И это безопасность, обещанная Чарли? — возмущённо шепчет Энджел. — Мать твою, ангелочек! А она хотя бы была в курсе, что её мать тоже больна? — Я… я не знаю… — Расстерянно шепчет она в ответ.       Лилит предлагает ей бокал. Красная жидкость — чем бы это ни было — бьётся о прозрачные стенки, покрывшиеся трещинами после укуса. Бокал оказывается на уровне её лица, и её дыхание замедляется. Вэгги почти не моргает, медленно поднимая взгляд на улыбающуюся королеву. Она судорожно пытается что-нибудь придумать, накидывает варианты побега, думает про окно по ту сторону комнаты. Но какова вероятность, что все они успеют выбраться целыми? Лилит не станет стоять, как глупая овечка, дожидаясь, пока её жертвы разбегутся все до одной.       Рука медленно заводится за спину. Вэгги тянется к копью, закреплённому ремешком на её теле, но к несчастью, когда взгляд Эвелин — слишком выразительный, тревожный — смотрит на движение рядом, Лилит пресекает попытку нападения. Магические фиолетовые ленты связывают грешников и прибивают к ближайшей стене над потолком, как запутанных в паутину насекомых, обречённых ждать, когда паук явится полакомиться ими.       Настроение Лилит мгновенно портится, её улыбка падает, глаза вспыхивают демоническим свечением.       Пальцы крепче сжимают рукоять бокала, а затем она подносит его откусанный край к губам. Выпивает всё содержимое залпом, в то время как бордовая жидкость льётся ей на подбородок. Вскоре она выдыхает, выпуская бокал из пальцев, он разбивается рядом с носочком её туфли; на миг куски стекла блестят, разбрасываясь по помещению, и Вэгги внутренне содрогается: сейчас что-то случится. — На вашем месте я предпочла бы склонить голову и признать сильнейших, — её глаза смотрят от одного к другому, в них нет абсолютно ничего адекватного — сплошное безумие, необъяснимая одержимость. — Но вы всегда изворачиваетесь, вам мало всего того, что и так упало вам в руки. Жалкие… грязные… грешники…       Она подразумевает своё первое восхождение после падения с Небес вместе с Люцифером. Как то, что Лилит открыла способность одарять души магией, привело к ещё большей алчности, борьбе за власть и территории Ада. Они никогда не были благодарными, они требовали ещё и оставались недовольными приобретённым.       Её рука направляется на Вэгги. Девушка смотрит прямо на распахнутую ладонь, облачённую в перчатку, и это последнее, что она видит перед вырвиглазной мглой. Тело становится ватным, слабым и чужим; затем падает, немея от удара.       Она заставляет себя поднять голову, но перед ней Адам. Живой. С этой его уродливой ангельской маской, за которой он привык прятать лицо. Он выглядит как иллюзия, но его прикосновение приносит дискомфорт — пальцы хватают её за подбородок, больно сжимают и дёргают, как поломанную игрушку, которую он собирался выкинуть также, как когда отрывал ей крылья и тем самым изгнал в Ад.       Кошмар обращается в реальность.       «Куда бежать? Как мне достать копьё? Кто-нибудь!» — Она пытается вырваться. Скользкие грязные пальцы Адама трогают её повсюду. Отвратительно. Больно. Страшно. Вэгги дёргает головой. Ищет его. — «Энджел? Где ты? Энджел!»       Но страх Энджела в те же секунды стоит напротив него. Держит его за горло поверх цепи, красным взглядом прожигая душу. Без устали напоминая: — Ты мой! Ты всегда был моим! Грязная шлюха!       Второй рукой Валентино подносит пробирку экспериментального яда. Энджел стискивает его запястье двумя левыми руками, в то время как две правые хватаются за удерживающую горло руку сутенёра. Он сопротивляется, но почти не может дышать. Его рот распахнут, как у задыхающейся на берегу рыбы. Зрение плывёт, и вот он уже чувствует этот сладкий вкус розовой жидкости. Она раскатывается по языку, вскоре становясь чем-то горьким и гадким. — Вот так… Хорошо. — Смягчается голос. — С этим ты безусловно будешь слушаться меня. Смерть ещё никогда не разрушала сделки на души. Ты всё ещё мой. Я заставлю тебя убить всех, кто тебе дорог. Чтобы всё, что у тебя осталось — лишь память обо мне. О моих дущащих тебя руках, моём запахе… Ты, женоподобная тварь… Вспомни, кто ты такой! — В-Вал…       «Его нет. Его точно нет, ведь я почувствовал, как оборвалась наша связь ещё тогда, в отеле. Я не спутал бы это ни с чем». — Ребята? — заточённый в магическую ловушку Сильвер пытается дозваться остальных. Его голова вертится то влево, смотря на Эвелин, Ниффти и Хаска, то вправо — на Вэгги и Энджела. Они все не в сознании, глаза заволокло тёмными склерами. — Эй! Вы слышите? Что с вами? — его пальцы слабо шевелятся, но он ничего не может сделать. Он не оверлорд, он не сильный, но единственный, на кого не сработало проклятие королевы. — Брант… — тихо шепчет Эвелин.       Сильвер резко поворачивает голову на звук. Его глаза распахиваются шире, когда он понимает, чьё имя только что сорвалось с её губ.       Имя её сына.       Она и Билл рассказывали о нём в свободное от терапий время, и Сильвер запомнил, пускай и убеждал себя, что слушал всего в полуха, пока Ниффти показывала ему спектакль из мёртвых железных жуков и тараканов. — Ты эгоистка, мама! Ты не сохранила семью. Как женщина, ты должна была прощать отца за проступки, ты должна была быть мудрее, чтобы я с детства не ощущал себя отбросом! Мои друзья устали видеть вас, скандалящих, когда приходят в гости, а вы снова… — Он нервно махает рукой. — В-ваши ссоры заебали. Да вы оба… заебали! — Нет, Брант, нет… Мы всё ещё семья! Просто мы с Биллом… блять… ругаться — это нормально, понимаешь?       Её губы дрожат от волнения, когда произносят эти слова. Вот он, её сын — впервые говорит с ней после их с Биллом нелепой смерти. Однако Брант кажется многим младше с того раза, когда она последний раз видела его. Зелёные глаза, тёмно-русые волосы, худощавая фигура при не особо высоком росте. Его брови сведены у переносицы, пальцы сжаты в кулаки. Взгляд ненавидящий, презирающий, и в ответ ему Эвелин не могла найтись, чем отвечать.       Она виновата, но не считала себя единственной, кто приложил «усилия». Билл — не подарок. Иногда он самый худший человек на свете. Но… она любила его, даже когда кричала, что ненавидит, даже когда он отвечал тем же, а на следующий день приносил истрёпанный букет белых хризантем и дешёвое шампанское, моля о прощении — ни капли не трезвый, плачущий у дивана, на котором она сидела.       Эвелин поднимает полные слёз глаза на Бранта, смаргивает их. — Ну что ты замолчала, а? Когда тебе не угодишь — ты всегда знаешь чем упрекнуть! Мне никогда в тебе это не нравилось! И где снова носит моего бездарного отца-неудачника, а?       Это не по-настоящему. Это проекция её собственных мыслей, которыми она терзала себя после того, как очнулась в Аду. Брант — иллюзия, связанная с её глубокой, мучительной болью; виной, которую она так и не искупила. Но, к сожалению, она не может противостоять. Мрак, очерчивающий силуэт сына, увеличивается и покрывает собой всё пространство. Он вызывает сильную мигрень, слабость, и язык с трудом двигается во рту, силясь выплюнуть хотя бы слово. — Ах! — она вздрагивает, когда пространство покрывается белыми трещинами, лопается и взрывается, словно тысячи петард.       Вэгги, Хаск, Энджел и Ниффти ровно в ту же секунду трясут головами, пытаясь прийти в себя. Их рты распахнуты, будто их ударили в живот, но на самом деле они все видят одно и то же — врывающуюся сквозь окно принцессу. Стекло вдребезги разбивается от удара её ноги.       Чарли вваливается в помещение с трезубцем, и сбивает Лилит с ног, несмотря на то что сама вся шатается, снедаемая физической усталостью. — Мисс! — радостно выкрикивает Сильвер.       Его руки дёргаются в фиолетовых лентах и, наконец, они ослабевают из-за отвлечённости королевы. Все шестеро падают на пол с глухим стуком, ударяясь всем чем только можно было удариться. Ниффти с писклявым стоном потирает ушибленное место, а после как ни в чём не бывало говорит: — Мне приснилась тараканья свадьба! Скучно!       Сильвер завидует её оптимизму, уголки губ слегка приподнимаются, но лишь на жалкое мгновение, пока он окончательно не приходит в себя, и видит следующую картину: придавившую Лилит к полу Чарли. Она зажала длинную рукоять трезубца обеими руками и вжала куда-то под подбородком женщины на случай, если та вздумает вырваться.       Конечно же, это заведомый проигрыш: сама Чарли больше, чем кто-либо в этом зале, знает, что слабее своей матери.       Лилит сдавленно рычит, но особо не сопротивляется. Глаза вскоре находят лицо дочери и, словно гипнотизируя, впиваются взглядом в её. Она прилагает над собой усилие, чтобы расслабиться в поистине крепкой хватке, что отчасти вызывает и гордость, и злость. — Зачем ты это делаешь, Чарли? Ты — Морнингстар, моя плоть и кровь. Прими дар, отпусти бунтующее чужой воле сознание. Ты мой ребёнок! Я теб!..       Чарли сильнее давит на трезубец. Его рукоять плотно вжимается в кожу на горле королевы до удушающего давления.       Она не хочет, но заставляет себя держать её, ведь… отпусти она Лилит — неминуемо и быстро проиграет, подведёт всех. Подведёт Аластора. — Почему ты не сказала, что отравлена? Ты меня обманула!       Лилит дотягивается до её распущенных волос, прикасается к светлым прядям с материнской нежностью, отчего Чарли мутит, а разум утопает в сомнениях — какая Лилит перед ней настоящая? Кто говорит с ней её голосом? Чему можно верить? — Как я могла обмануть, цветочек?       Нежное прозвище, полученное почти сразу после её возвращения с Небес, посылает в грудь болезненные уколы. Они давят, колят кожу, готовые обернуться во что-то чудовищное, что заживо сдерёт с принцессы кожу. Чарли с трудом сглатывает слюну, во рту горько, словно она на грани от того, чтобы выпить тот самый яд. Хватка на трезубце ослабевает. Медленно, незаметно. — Я сказала только то, в чём лично была убеждена. — Вполне искренне отвечает королева. Её глаза светятся, взгляд «бегающий», говорящий, что она по-прежнему не в себе. — Но кто бы догадался, а? Когда я заставала твоего отца за приступами — они были и у меня. Сознание подвело, милая, ведь я прекрасно помню, как пускалась во все приёмы крови и стекла. О, они как Смертные Грехи! Красивые, властные и блестящие осколки, пускающие кровь, если их попробовать. Они дают силу, когда раскрываются внутри, когда хрустят и щёлкают на зубах. Так мы чувствуем себя могущественнее. Так Люцифер ближе к Богу — ему нужны жертвы, а я… близка к полному совершенству. Что касается тебя… — Лилит понижает голос, вкрадчиво добавляя: — Ты — наша Мессия. Ты избавляешь от грехов, ты наставляешь упавших на истинный путь, но вместе с тем ты ошибка. Ведь не может у двух гнилых душ родиться… Мессия. — Ты… — Задыхается Чарли. — Несёшь чушь!       Лилит будто того и ждала. Что Чарли замрёт, раскроет душу, как цветок, которому подарили вторую жизнь. Она пускает кошмар сквозь неё, наполняет её болью, отторжением ко всему и к себе, обернувшимся пылью в лёгких. Что-то глубокое и тяжёлое проникает в неё вместе с темнотой, которой нет сил сопротивляться. Пальцы девушки разжимаются на трезубце, и Лилит мягко отталкивает от себя дочь. Чарли падает на пол. — Чарли!       Сильвер и Энджел вскакивают одновременно, и тут же застывают в скрюченных и сгорбленных позах. Тех, кто ещё не мог встать после падения — как Вэгги и Эвелин — тоже чувствуют наступающий паралич. Он мягко проникает в конечности, окутывая туловище. Ком в горле кажется физически большим, как бильярдный шар, поэтому ни одно слово не срывается в воцарившейся тишине; звучат только удушливые стоны и шипения. — Ча… р… кх-а!       …       Принцесса на полу, взгляд устремлён перед собой. Будто мёртвый, до дрожи пугающий.       Жар лавового ущелья снова касается её щёк. Она обнаруживает себя в автомобиле Бакстера, несущегося на бешенной скорости. Его кожа на лбу покрыта испариной, а сам он дышит через рот. Он кричит, приводя её в чувства. — ЧАРЛИ! ОТВЛЕКИ ЕЁ! — К-кого?.. Что?.. — Она беспомощно повертела головой.       Она рада, что Бакстер жив, где бы они не были, но не могла испытать и капельки облегчения из-за страшного движения. Каким-то странным образом на её коленях материализовался трезубец. — ПОЧЕМУ ТЫ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЕШЬ, ПРИНЦЕССА?! — завопил демон-удильщик.       Дрожа от страха и непонимания всей ситуации, она наполовину высовывается из окна, сжимая липкими пальцами трезубец. Он дёргается в её хватке, словно Чарли поглощена нескончаемым приступом судорог.       «Что я должна сделать?! Время обернулось вспять? Что произошло?»       Чарли подняла взгляд и замерла. Ветер шумел в ушах, дышать из-за потока сложно, но она и не могла, когда увидела несущийся в параллель от них автомобиль. Там тоже открыто окно, и там тоже кто-то есть. Девушка. Наполовину высунувшаяся из салона, как и она.       Её руки безвольно повисли, голова наклонена, а светлые волосы спадали несколькими прядями на лицо, следуя за направлением горячего ветра.       В её лице Чарли узнала себя. Бледную, мёртвую. Потряхивающуюся и подпрыгивающую от движения по кочкам. В её лбу кровавая дыра от пули, красные дорожки с развилками разделяют её лицо пополам.       Чарли шепчет: — Б-Бакстер?..       Повернулась.       За рулём никого нет.       Автомобиль несётся куда-то сам по себе, отчего волна паники захлёстывает от груди до низа живота.       Она снова вперила взгляд в свою копию, невольно проводя сравнение с её тенью.       Но это не она. Она не светлая, она не имеет физическую оболочку, если не находится на грани. И она бы не умерла.       Копия распахивает глаза. Её бледные и почти белые, словно обескровленные, губы растягиваются в зловещей улыбке, из-за которой Чарли ощущает миллионы мурашек, окативших её руки. — А разве это не результат твоей работы, милочка? Взгляни! Взгляни на это! — та, другая Чарли, ткнула в рану на лбу. — Браконьеры стреляют! Ты знала, что они всё же попали в цель? — Что?..       Мир вокруг схлопнулся, подобно взрыву конфетти. Автомобиль занесло, он перевернулся, тряся Чарли внутри салона, пока она содрогалась в криках. Но когда, казалось, он должен был взорваться — наступила тишина. Чарли грудью прижималась к земле и из последних сил оттолкнулась руками, поднимая тяжёлое и будто налитое свинцом тело.       Вокруг неё — она сама.       Одна из них, с зеленоватым оттенком кожи, хихинула, накрыв красные губы ладонью. — Не стоило тебе принимать цветы. Глупая моя, в них же столько дурмана!       Чарли резко повернула голову к другой её копии, той, что неслась с ней вдоль ущелья — она приветственно улыбнулась, — а затем к другой, незнакомой. Её нога оторвана почти по колено, кривые и окровавленные лоскутки кожи безвольно повисли на уцелевшей конечности. — Ты никогда не смотришь себе под ноги. Посмотри, что ты сделала! — она указывает вниз. — Капкан оторвал ногу вместе с костью. Надеюсь, тебя устраивают протезы? Регенерация с этим не справилась!       Чарли не могла отвести от них глаз. После этой её ждала следующая, стоящая прямо за спиной.       Её конечности вывернуты, местами чёрные, но пахнущие свежей плотью и жжённым железом. Область лобной доли расколота, кости черепа разведены, оголяя покрытый красной слизью мозг. Потухшие глаза укоризненно впились взглядом в настоящую Чарли. — Ты доверилась Воксу, и вот что сделала с собой. Столько взрывных жуков… Разрушенный отель, что забрал тебя в объятия смерти. — Она смахнула мнимую слезу, с усмешкой. — Как жалко.       Последняя шагнула к ней, качнув бёдрами. Вся она покрыта лавой с бурлящими чёрными прожилками. Светящаяся, испускающая из себя жар; некоторые части её тела проглядывают сквозь магму — наполовину расплавленные кости. Эта Чарли опустилась перед ней на корточки, подставив ладонь под подбородок. — Ах-х, бедняжка. Тебя предпочёл утопить собственный отец? Что он за мужчина, который ненавидит порождённое им существо?       Чарли хлопнула ладонями по земле. — ЗАМОЛЧИТЕ!       Затем коснулась головы в тщетных попытках заглушить все эти голоса.       ...       Она поняла.       Это версии той Чарли, что не выжила; что не смогла выжить или изувечила себя методом проб и ошибок. Они столпились подле неё — единственной живой и здоровой — показывая, что могло случиться, не будь с ней рядом надёжных друзей и… Аластора. — Чарли… — Позвала ещё одна лжепринцесса.       Она коснулась её лица, направляя взгляд к себе, и Чарли не воспротивилась. Копия перед ней состояла из черноты, с переливающимися фиолетовыми венами, разросшимися по телу, как виноградные лозы. — Меня ты спасёшь. Непременно спасёшь.       Чарли судорожно и часто задышала. Ладонь легла на грудь, ища покоя, но вдруг сквозь тьму к ней прорывается чёрный силуэт, очерченный аккуратной белой обводкой.       Она бы узнала его из тысячи.       Он бежал издалека, пока другие копии наблюдали, застыв в идентичных позах. Бежал, подняв вверх худощавую когтистую руку. — Я здесь! — Её тёмные волосы путаются при беге, липнут к коже на шее. — ЗДЕСЬ!       Её тень.              Подавляя рвущееся рыдание, Чарли понеслась ей навстречу.       Спотыкаясь, закашливаясь от нехватки кислорода, побежала, желая искренне обняться с ней и обрести спасение. Но когда они столкнулись, тень...       …растворилась.       Чтоб стать с ней единым целым.       …       Чарли приходит в себя. Она по-прежнему на полу, но окружена, к несчастью, родителями. Они склонились над ней, как пара учёных над будущей жертвой экспериментов. Ей хочется разомкнуть губы, позвать их, услышать, что они в порядке. Но они отнюдь не в порядке. Это читается в их лицах, их движениях, обликах. Лилит до сих пор не спрятала рога, а Люцифер — всё тот же монстр с крыльями и хвостом; тот, из-за кого погиб Бакстер, утопив себя и творение загробной жизни в лаве.       «Где… где мой трезубец?..» — Чарли вяло озирается, ища потерянное оружие, но всё, что она видит, так это друзей, не имеющих возможности шевелиться.       Они напряжённо, не скрывая отразившегося на лицах страха и ужаса, наблюдают за происходящим. Вэгги одна из всех вдруг качает головой, слабо и медленно, будто давая понять, что трезубец она не вернёт. И она же, превозмогая какой-то непонятный приступ боли, кивает вниз. Туда, где лежит её ангельское копьё.       «Ты хочешь… чтобы я?..»       Лилит и Люцифер о чём-то заспорили. Их голоса становятся выше, порой переходя на истеричные визги, и Чарли решает воспользоваться возможностью. Ползёт. Правая рука пульсирует, кровь в ладони кипит так сильно, что кажется, будто подушечки пальцев вот-вот просто лопнут.       «Ещё немного… сейчас!..» — Пальцы касаются кончика острия, подтягивают копьё ближе. — «Есть!» — Она переваливается набок, сжимая в руках оружие, и поднимается на ватных ногах. Именно тогда её перекрикивающие друг друга родители вдруг смалкивают, и две пары обезумевших глаз врезаются в её лицо. — Моя вина, что я не дал тебе должного воспитания! Убери это! — вбешённый в ходе спора с женой, Люцифер ударной волной сбивает Чарли с ног и отталкивает назад; принцесса не успевает вдохнуть, как врезается в несколько своих друзей, вскоре прибивая их к полу телом.       Кто-то из них шевелится, потирает руку.       Чарли делает вывод, что паралич ослаб из-за полного отвлечения Лилит.       «О чём они спорят? Что не поделили?» — Сжимая копьё, Чарли встаёт. Она смотрит то на мать, то на отца, задумавшись на тот короткий миг, что у неё был. — «Может, сейчас самое время? Но…» — Лилит и Люцифер обмениваются злыми взглядами, между ними мечутся залпы невидимых молний, как у двух противостоящих сторон. — «Кого мне выбрать?» — Чарли?.. — Вэгги стоит на едва твёрдых ногах, ей стоит большого усилия не повиснуть на подруге ненужным балластом. Паралич всё ещё не отпускает, разливается дёгтем по внутренностям и костям, желая притянуть несчастных к полу, как крохотных букашек, которых так хотят раздавить. — Чарли, если мы тут умрём, я хочу, чтобы… — Нет! — Принцесса качает головой. — Когда я отвлеку их — бегите к окну. Мы не высоко, так что никто не покалечится. — Она бросает на девушку осторожный взгляд. — Я сниму паралич. А вы приведите помощь. Гоэтию, семью Фон Элдрич — кого-то, у кого есть сильная магия. — У тебя есть план?       Чарли до боли кусает нижнюю губу. Вкус металла раскатывается на языке, и она понимает, что ещё жива. В её воспоминаниях вспышка видения с той склонившейся к ней принцессой, утверждающей, что эту — её и себя — она непременно спасёт. — Половина плана. — Быстро шепчет Чарли, вновь терзаемая тем, что выбор определит жизнь или смерть только для одного родителя. Она выставляет вперёд копьё, судорожно думая как влить нейтрализатор.       «Проще всего, конечно, если они придут в себя». — Богу нужна великая жертва во имя искупления грехов, Лилит! Что я могу преподнести выше, чем труп своего дитя? Чарли — порождение адского проклятия, суккуб, родившийся мёртвым и должен быть мёртвым!       Лилит взмахивает руками, волосы лохматятся от магической энергии, бьющейся вокруг её тела, как барьер. — Принести в жертву ребёнка, которого ты и воскресил? Я выходила замуж за мужчину, любящего детей, желающего обрести самую настоящую злодейскую семью назло всем божьим прихвостням! А теперь ты сам им станешь? Мне противно, Люцифер. Я испила твоей крови, поклялась укрепить наши узы… и я думала, мы разделим дар с дочерью!       Она призывает что-то маленькое, зависшее в сантиметре от ладони. Сахарный кубик, собранный из песчинок сахара. Чарли сощуривается, силясь понять, как сахар связан с ядом. Ведь максимум, что приходит на ум — замудрённая колба с жидкой отравой, либо вино, что они испили на балу в честь возвращения Лилит. Но сахар? Когда…       Чарли медленно моргает, вспоминая сцену на кухне.       — Сахар? Или предпочитаешь без?       Аластор скучающе уставился на кружку с кофе и безразлично качнул головой.       — Нет, премного благодарен, Ваше Величество.       «Была ли мама уже тогда одержима? Она казалась вполне нормальной. И не была прикована к постели, как папа». — Этот ребёнок взял оружие и направил его против тебя! — Она не осознаёт, что делает! — Я не хочу вас убивать! — Чарли шагает к ним, но они недоверчиво кривят губы, потому что копьё по-прежнему крепко сжато пальцами. — В-вы… отравлены! Нам нужно придумать, как вернуть всё…       Люцифер щёлкает пальцами, и копьё мгновенно исчезает. Чарли в панике хватает воздух вместо длинной трости. Её шаг вперёд неуклюжий, выдающий всю её беззащитность, и тогда… появляется она.       Как и в любой другой критический момент, тень возвращается, чтобы спасти её; стремится стать силой своей хозяйки. Сначала она появляется на стене, затем ныряет в пол и обращается в бесформенную черноту. Плывёт по её голой ноге, бёдрам, животу и перетекает в правую руку.       Огонь, который раньше лишь на мгновение напоминал о себе, вспыхивает с новой силой. Тень проникает в кисть, в пальцы, заставляя их расти; рука увеличивается, у Чарли вырываются чёрные когти, в то время как всё предплечье покрывается цветом смолы. А в ней красные дорожки, напоминающие кровь. Ощущается, будто сами кости внутри кожи, сухожилий и мышечных тканей горят, как под воздействием кислоты — она не разъедает, но наполняет её чем-то, что хранилось глубоко под коркой того демона, которым Чарли была всю жизнь.       Люцифер сгибается, его неестественно длинное тело занимает позицию, после которой нападают. Он улыбается с видом на тонкие острые зубы, и Чарли содрогается от пугающего вида и последующего рычания — глубокого, низкочастотного, — что она уже слышала, когда Севиафан остался, а она… сбежала.       Лилит хватает его за руку. — Я сказала «нет», Люцифер!       Последний шанс.       Чарли оборачивается, прожигая Вэгги вызывающим, многозначительным взглядом, и все её друзья, что слышали их разговор, посмотрели на неё. Как бы Вэгги ни пыталась показать, что они останутся, отчаянный и здравый внутренний голос почти кричал послушаться. Губы дрожат, когда девушка-мотылёк с трудом размыкает их, а затем медленно кивает. Они готовы.       Чарли направляет сноп магии, больше похожий на огненный шар, к винтажному окну. Стекло взрывается. Цветное и переливающееся в красном свете, оно раскатывается и по залу, и со стороны улицы. Лилит и Люцифер отвлекаются на звук, в то время как Чарли, следуя плану, разрывает оковы паралича. Её друзья подрываются с пола и бегут навстречу открывшемуся выходу. — Вы никуда не пойдёте! — Лилит заносит руку.       Чарли перехватывает её левой, толкая женщину к стене. Она собирается сделать всё возможное, чтобы друзья выжили и привели хоть какую-то поддержку, с помощью которой они придумают как временно заточить властителей. Быть может, лекарство есть. Быть может, Вокс ошибается…       С другой стороны на неё нападает Люцифер. Его огромные руки впиваются в её — ту, что с тенью, — и она даёт отпор, выставив её навстречу удару. Ноги сводит в коленях, когда Люцифер начинает давить; Чарли вся сгибается, поражённая мощью его сил. Она знала, с чем будет иметь дело, но не представляла, насколько тяжело будет выдержать самую первую атаку.       «Я не смогу…»       Чарли стискивает зубы. Давление в руке такое сильное, что кажется, будто разорвёт её на лоскутки.       В её сознании всплывает «Маяк», тёмное небо над ним; а там Аластор, в объятиях которого она клянётся себе выбирать его. Всегда. Что бы между ними не случилось.       — Не умирай, Аластор. Это всё, о чём я попрошу тебя.       — Моя просьба такая же, Чарли. Живи. Для меня.       Ком быстро забивается в её горле и неумолимо душит. В носу щиплет, поэтому она зажмуривается, чтобы не расплакаться, и плечом пробивается вперёд. Через «не могу», через боль, из-за которой бредится, что сломаются обе ноги. Она даже не сразу замечает, что с её губ срывается крик, полный остервенелости и решимости дать отпор.       Люцифер отшатывается, его бешеные и покрытые беспросветной красной пеленой глаза ненавидяще прожигают её. И тут из его тела вырываются ещё две руки, с влажным хрустом, с треском рвущейся одежды. Вэгги, последняя срывающаяся с рамы окна, успевает лишь на долю секунды оценить ситуацию, прежде чем её белая макушка скрывается где-то по ту сторону виллы.       Чарли успевает заметить Лилит у стены, почему-то так и не двинувшуюся после того, как она её оттолкнула. Женщина морщится, впившись ладонями в виски. Она трясёт головой со стонами боли. Это и становится ответом на то, как грешники смогли выбраться, ведь Лилит вполне могла задержать их или ранить. — Мам?..       Она не дожидается ответа, Люцифер, закончив полную трансформацию, бросается на Чарли. Когти режут её лицо, плечи, ноги до глубоких дыр. Она успевает только вздрагивать в ответ на каждый нанесённый удар, кровь собирается во рту вязкой жижей, срывается с губ с хриплым мокрым кашлем. Люцифер располосовал её живот, чёрная ткань платья изрезается на полосы, под которыми зияют дыры в коже — они почти сразу вздуваются и обильно кровоточат, из-за чего принцессу тошнит. Она борется с тем, чтобы не накрыть рот рукой. Кажется, что внутренности просятся наружу, а сознание уплывает. В глазах двоится.       Соберись и ударь его! — пробирается к ней голос тени. — Ты же не слабачка!       «Он мой отец, как я могу бить его?» — ответная мысль. Чарли может отражать атаки, задерживать Люцифера, выигрывать время как бы то ни было, но пытаться ранить его, убить… она слишком мягкая для этого. Она убила Валентино и чуть не сошла с ума из-за вины, она позволила себе сорваться и без всякого яда, так что… — «Я не стану больше убивать…»       Она падает на колени после ещё одного удара.       Лёгкие сдавлены, дыхания критически не хватает. Одежда, кожа, волосы… всё в крови.       «Всё в крови…»       Люцифер не разбрасывается словами, занося одну из рук для последнего удара, и Чарли сжимается со всхлипом, предвкушающим новую вспышку боли.       Но как раз вовремя фиолетовое свечение раскатом возникает между ней и отцом, как щит. Лилит защищает её и притягивает все четыре руки короля к барьеру, пуская магические путы в его кожу. Тьма пожирает его по самые локти, бьёт чем-то гнилостным, сильным, отчего он разражается в рычании, переходящим в крик.       Чарли смотрит на происходящее неверящим взглядом. Глаза полны слёз, когда она и Лилит поворачивают головы друг к другу. — Т-ты… пришла в себя? М… ма… — Чарли задыхается, заходится в кашле, после которого её рвёт кровью себе в ноги.       «Нужно поспешить». — Принцесса материализовывает нейтрализатор. Её бьющиеся в треморе пальцы бережно обхватывают бутылёк. — «Раз папа под таким сильным влиянием яда, то, даже если взвесить все риски, есть ли вообще шанс, что он исцелится полностью?..»       Она качает головой.       «Я должна выбрать маму. Пока не поздно…»       Чарли сжимает горлышко бутыля, собираясь протянуть его ей; женщина понимает всё без слов, одна её рука тянется навстречу, но Люцифер внезапно прибивает её к полу. Она дёргается в его хватке, глаза широко распахнуты, глядя на мужа, нависшего над ней с распахнутой зубастой пастью.       Её движения скованы из-за множества ран, но рука, в которой сейчас тень, достаточно сильна, чтобы передать нейтрализатор. Чарли шипит сквозь зубы, передвигаясь по полу из последних сил, но внезапно замирает, когда одной из своих рук король создаёт в воздухе нож и, схватив его, заносит над королевой. — НЕ НАДО! — кричит Чарли и вздрагивает.       Нож из ангельской стали впивается в половицы слева от головы Лилит. Рот распахнут, когда глаза находят его, но спустя секунду голос Люцифера вновь призывает её посмотреть на него. Его глаза — настоящие глаза — то появляются, выходя из красной пелены, то снова скрываются за ней, будто его демоническое состояние нестабильно. — Лилит… Не… — Он прерывается, а Чарли усерднее вслушивается в тяжёлый хрип. — Не мешкай… Возьми… — Его голос срывается, снова становится помесью голоса человека и чудовища. — Возьми! — Он качает головой, избавляясь от наваждения. — Лилит. Прошу тебя, дорогая. Я больше не могу…       Чарли застывает с нейтрализатором в руке.       И она не может избавиться от ощущения, что тот выбор, который она так боится принять, сейчас будет сделан за неё.