Глава 1

***

      …Они лежали в неземном блаженстве под белыми папирусными фонариками, яркими тропическими цветами и мерцающими на стропилах праздничными гирляндами. Дыхание его наконец замедлилось, и Торп прижал Уэнсдей к себе. Она расслабилась на нём, прильнула тёплой щекой к его груди, её хрупкая рука с тонким обручальным кольцом на безымянном пальце покоилась на его колотящемся сердце.       Непроглядную тьму прогнал ловец снов… Она его жена теперь. Его любовь. Его свет. Вся его жизнь.       Мог ли он быть счастливее, чем сейчас? Нет!       Ксавье хотел бы навсегда запечатлеть эту сцену в памяти: мягкость песка, успокаивающий ритм плещущихся вод, зелень и яркость цветов и горящие огни.       Он закрыл глаза. Запоминая ощущение любимой женщины в его объятиях, её вес на его теле, как с каждым выдохом её спина опадала под его требовательными пальцами, переплетенье их ног. Торп вдыхал аромат женских волос, что вливался через ноздри, сглаживая его неожиданно вернувшуюся тревогу и обволакивая сознание покоем.       Это будет их счастливое место. Отец гордился бы им. Эта прекрасная женщина согласилась быть его. Во всех смыслах. Снова…

***

      Уэнсдей открыла дверь столовой и стояла, освещаемая сзади светом из кухни. На ней было «воздушное» платье из цветочной ткани, которое Торп ни разу не видел, прозрачное на свету. Все линии и изгибы её тела были четко очерчены, как у прекрасной скульптуры, очерчены только для него. У Ксавье от появления жены привычно захватило дух.       — Привет, — улыбнулась она.       — Привет, малыш. Красивое платье.       — Из старого гардероба, — она быстро повернулась, и юбка вначале взлетела, а потом обвила её ноги, и Ксавье понял, что она надела это платье специально для него. — Решила надеть его для тебя.       — А я жду не дождусь, когда смогу снять его с тебя, — Торп усмехнулся и протянул охапку розовых пионов, которые купил в «Пайк-плейс-маркет».       — Цветы? Мне? — её лицо засияло, когда она взяла букет и зарылась в него носом.       — Разве я не могу купить жене цветы?       — Можешь и должен. Хотя, насколько я понимаю, это первый раз, когда ты принес мне букет.       — Полагаю, ты права. Но, я начну исправляться. Обнимешь для начала?       Она рассмеялась, раскрывая руки, и Торп шагнул в её объятия и прижал к себе. Зарылся лицом в темные волосы и вдохнул головокружительный аромат. Его дом — там где Уэнсдей. Она — вся его жизнь теперь.       Торп нахмурил светлые брови, прижимая жену плотнее к себе.       — Всё хорошо? — Аддамс нежно обхватила ладошкой его щёку, вглядываясь в его лицо своими яркими карими глазами.       — Теперь да, — он наклонился для быстрого поцелуя.       Их губы встретились, и то, что задумывалось как легкий приветственный поцелуй, стало для них чем-то большим. Гораздо большим.       Пальцы её свободной руки обхватили его затылок, и она открылась ему, как редкий экзотический цветок, яркая, теплая и манящая. Уэнсдей резко втянула воздух, когда его ладонь требовательно заскользила вниз по тонкой ткани, льнущей к её телу, и стиснула округлые ягодицы. Её тело задрожало, когда их языки сплелись, а дыхание участилось, и страстное желание разливалось по жилам, ища выхода в действиях.       Ксавье испустил тихий стон, чуть отодвигаясь и заглядывая в прекрасное женское лицо. Она улыбалась, глядя на него темными как вишни глазами.       К его великому разочарованию, Уэнсдей неожиданно отпустила него.       — Надо поставить эти великолепные цветы в воду.       Торп наблюдал, как Уэнсдей передвигалась по кухне, и вспомнил прошлый раз, когда они были здесь, в старом нью-йоркском особняке, когда Аддамс стояла лицом к нему, далёкая, отстраненная и такая доступная одновременно. От этого воспоминания у него по спине пробежал холодок. Та ссора могла закончить их историю. И можно понять желание Аддамс провести здесь подольше времени. Он был уверен, ей хотелось вытеснить те воспоминания другими, гораздо более приятными. Слава богу, всё разрешилось тогда их страстным примирением.       — Тебе не по душе повышение, да? — вдруг спросила его Уэнсдей, внимательно глянув ему в лицо, ловко при этом подрезая стебли пионов.       — Мне по душе быть твоим мужем, — не то что бы он не хотел обсуждать служебные проблемы, но и вести серьезный разговор Торп был не особо настроен.       Она склонила голову набок, и Ксавье увидел, что его ответ её не удовлетворил. Он вздохнул.       — Ты права. Я никогда не любил быть в центре внимания, и это одна из причин, почему я женился на тебе.       Она недоуменно нахмурилась, и он провел костяшками пальцев по её щеке, потому что уже несколько минут не дотрагивался до неё.       — Как тебе новый кабинет в Управлении? — решила сменить тему Уэнсдей, быстро расставляя наполненные их ужином тарелки.       — Всё прекрасно. Алекс постарался. Он переезжает в кабинете Тейлора. Там собираются устроить настоящий бункер. Нажимаешь кнопку, и двери блокируются так, что их не открыть снаружи. Это дает достаточно времени для автономной работы управления. Во всяком случае, так задумано.       — Ох! — Уэнсдей побледнела. — Неужели все так серьёзно?       Ксавье сжал её руку.       — Это всего лишь предосторожность. Будем надеяться, что нам никогда не придется воспользоваться этим кабинетом. — Ксавье двинулся к шкафу, достал бутылку вина. Ловко провернул черную пробку и налил в бокалы. Поднял свой и приобнял Уэнсдей одной рукой.       — Давай просто выпьем за твое повышение! — она очаровательно сморщила нос и звонко тронула хрусталем его стакан.       — Не переживай так. Я сделаю всё от себя зависящее, чтобы уберечь тебя от плохих вестей.       — Я не о себе переживаю, Ксавье, ты же знаешь. Вспомни как ты бываешь увлечен своей работой. Как… как, кстати, продвигается новое расследование?       — Пока не слишком далеко, и это досадно. Но не думай об этом. Ребята из отдела делают всё возможное, — Ксавье не хотел тревожить Уэнсдей отсутствием хороших новостей по новому делу. — Стейк изумительный, — он доел последний кусочек и отложил нож и вилку.       — Спасибо, — улыбнулась Уэнсдей, отодвигая свою тарелку. — Я старалась.       — Чем теперь займемся? — спросил Торп и понизил голос в надежде, что его намерения ясны. Весь дом был в их распоряжении, Рамона и Эбигейл точно ушли на выходные.       Уэнсдей посмотрела на него сквозь пушистые ресницы.       — Есть у меня однa мысль. — голос у неё был мягкий, чувственный и возбуждающий. Она тронула кончиком языка верхнюю губу и положила ладонь Ксавье на колено. От ее простых движений воздух между ними раскалился от нахлынувшего на обоих желания и едва ли не потрескивал икрами между ними.       Уэнсдей! Боже, его прекрасная Уэнсдей!       Она наклонилась вперёд, позволяя ему полюбоваться аппетитной ложбинкой между её грудями в глубоком вырезе платья, и горячо зашепталa ему в ухо: Возможно, нам придётся намокнуть.       Ох… От её шепота мурашки предвкушения пронеслись по его телу, Торп стиснул её запястье, второй рукой скользнув за ткань выреза на платье. Уэнсдей большим пальцем начала поглаживать его бедро. Чёрт… Как же это было приятно!       — Да, есть одна идея, — она наклонилась ещё ниже, щекоча дыханием его мочку. — Мы можем… вместе помыть посуду.       — Что?! — брови Торпа резко взлетели вверх, и он сдавленно рассмеялся, — А ты оказывается та ещё выдумщица-озорница!       Что ж, это было неожиданно. И бодряще.       Ксавье, не сводя с неё глаз, легонько провёл указательным пальцем по её щеке к подбородку, пряча улыбку, и ладонь его снова спустилась по шее к вырезу платья. Женские губы приоткрылись, и дыхание её участилось. Торп мягко зажал тонкую ткань платья между большим и указательным пальцами и потянул на себя.       — У меня есть мысль поинтереснее.       Она резко втянула воздух.       — Намного приятнее, — продолжил он.       — Какая?       — Мы можем потрахаться.       — Ксавье Торп!       Он ухмыльнулся. Он обожал её шокировать.       — Или заняться любовью, — тихо добавил он. — «Будь с ней помягче, Торп. Нежнее», — мысленно решил он.       — Твои идеи мне нравятся больше, чем мои, — голос у неё был низкий и на этот раз по-настоящему осипший.       — В самом деле?       — Я выбираю первый вариант, — её темные бархатные глаза были затуманены желанием.       Боже, его Уэнсдей, его единоличная богиня!       — Хороший выбор, малыш. А теперь быстренько снимай это чертово платье. Хотя нет, сделай это медленно.       Она встала у него между ног, и Ксввье подумал, что она собирается подчиниться, но Уэнсдей наклонила голову набок, положила обе руки ему на бедра, приблизив свое лицо к его и лаская краешек мужского рта своими губами.       — Сделай это сам, — выдохнула она горячее желание на его кожу, и каждый его волосок встал дыбом от её шепота и его желания, разгоняющего кровь. — Ты знаешь, как я люблю!       — Как пожелаете, миссис Торп, — Ксавье усмехнулся, потянул за пояс её платья и медленно развязал узел, отчего полы сразу распахнулись.       Лифчика на Уэнсдей не было. Какой неожиданно приятный сюрприз!       Наклонившись, Торп закрыл глаза и поцеловал её. У неё были мягкие губы, манящий рот.       Он обхватил её голову руками, запустил пальцы в волосы и углубил поцелуй — он жаждал большего, хотел затеряться в ней. Она откликнулась сразу, приподнявшись, а руки блуждали по его рукам, стискивая и поглаживая горячими ладонями.       Её отклик был факелом для его возбуждения. Нет, ещё жгуче и сильнее. Да, он хотел её тело, но ещё больше она была нужна ему вся.       Страсть вспыхнула в нём, как лесной пожар. Она — спасательный круг в его жизненных катастрофах, когда он терял самого себя в растерянности, когда пытался понять, что с ним происходит и куда ему двигаться дальше. Когда он с ней, в ней — всё в его мире становится на места, все возвращается на правильные ориентиры.       — Что же ты со мной делаешь?! — простонал Ксавье, пылая от страсти. Он подхватил жену на руки и резво двинулся с Уэнсдей к дивану.       Быстро опустился с Уэнсдей на широкую кушетку, прижался к жене, ощущая её всю, от макушки до кончиков пальцев. Платье её окончательно распахнулось, обнажая самое желанное для него тело. И Торп ладонями начал собирать очаровательную пухлость её груди, гладил по животу, бокам, лаская бедра и спину.       Потом снова поцеловал, раздвигая ей ноги коленом, проводя ладонью вниз по округлому бедру. Её пальцы путались в его волосах, она стискивала пряди его волос и притягивала плотнее его лицо к своему рту, а он брал от неё всё, что так жаждал и хотел.       Казалось, Торп вот-вот готов был взорваться, настолько сильно он желал Уэнсдей.       Приподнявшись, стащил её с дивана, опустился на колени и стянул с плеч мешающее обоим платье, а затем сдернул с неё трусики. Снова опрокинул жену на диван и подмял под себя. Его пальцы быстро расстегнули ширинку, освобождая член.       Торп вонзился в Аддамс с ходу, одним движением, глубоко и сильно.       — Да, да, да… — зарычал он, когда она звонко вскрикнула, обхватил его шею руками.       Ксавье замер, вглядываясь в лицо Уэнсдей. Её глаза были закрыты, голова откинута назад, рот приоткрыт. Она едва заметно кивнула, и, резким движением Торп вонзился в неё снова.       Уэнсдей протяжно застонала и крепче сжала его шею руками.       — Ты так нужна мне, — шептал он, покусывая её подбородок, потом снова целуя требовательно, жадно.       Она оплела его ещё и ногами, сжимая так, словно никогда не хотела отпускать. От её объятий у Ксавье окончательно снесло крышу. Его потребность в ней была сильнее, чем он представлял.       Ему хотелось забраться ей под кожу, чтобы она не дала ему потерять себя. Жена отдавалась ему без остатка, словно чувствуя его безумную нужду в ней, её теле, душе, страсти. Поощряя его тихими вскриками и стонами.       Торп чувствовал её, она была уже близко, так близко к краю экстаза. Они вместе неслись к вершине блаженства, неистово подгоняя друг друга.       — Кончай со мной, — выдохнул он хрипло и приподнялся над ней. — Открой глаза. Мне нужно видеть тебя.       Уэнсдей посмотрела на него затуманенным от страсти взором и с криком наслаждения кончила, откинув назад голову.       Это подтолкнуло его к собственной кульминации, Ксавье, сделал последний рывок, выкрикивая её имя в пароксизме страсти. Потом буквально завалился на неё, тут же скатываясь на бок, не размыкая объятий, и она оказалась на нем. Втянув воздух в легкие, не разжимая рук, Торп прижал Уэнсдей к себе.       Она - его путеводная звезда. Его бесстрашный ловец снов. Его нескончаемая любовь. Она вся его жизнь.       Уэнсдей лежала тихо, мягко покрывала его грудь нежными поцелуями.       — Скажи, Ксавье, что всё-таки не так?       Он крепче обнял её и закрыл глаза.       — Торжественно обещаю, — зашептала она вдруг, — Быть тебе верной спутницей в болезни и здравии, в час счастливый и горький, делить радость и печаль.       Торп застыл. Она повторяла свои обеты. Он открыл глаза. Её лицо сейчас было олицетворение искренности, и свет её любви светился в чертах так ярко.       — Обещаю любить тебя беззаветно, поддерживать во всех начинаниях и устремлениях, почитать и уважать, смеяться с тобой и плакать, делить надежды и мечты и нести утешение в пору испытаний. Заботиться о тебе, холить и лелеять, пока мы оба живы. — она вздохнула, посмотрела так, будто ждала, чтобы он заговорил.       — Ох, Уэнс, — зашептал он, приподнимаясь, вышел из неё и примостился рядом.       Так они лежали, не отрывая друг от друга глаз. Торп гладил жену по щеке. По памяти начал произносить свои клятвы, стараясь сдержать эмоции, но хриплый голос выдавал его волнение.       — Торжественно клянусь оберегать наш союз и дорожить им и тобою. Обещаю любить тебя преданно и верно, отвергать всех других, быть с тобой рядом в радости и горе, в болезни и здравии, куда бы жизнь ни увела нас. Обещаю доверять тебе, защищать и уважать тебя. Делить с тобой радости и печали, утешать в тяжелые времена. Обещаю холить тебя и лелеять, поддерживать твои мечты и беречь от всех невзгод. Все, что мое, отныне и твое. Моя рука, моя сердце, моя любовь — отныне и навек твои.       У нее в глазах стояли слезы.       — Не плачь, — выдохнул он и стер пальцем скатившуюся по женской щеке слезинку.       — Почему ты не хочешь поговорить со мной? Пожалуйста, Ксавье. Я вижу что тебя мучает что-то.       Торп закрыл глаза, страшась выдать ей все свои мрачные чувства.       — «Потому, что произнесенное вслух становится реальным, Уэнсдей», — подумал он.       — Я поклялась нести тебе утешение в тяжелый час. Пожалуйста, не вынуждай меня нарушать обещание, — умоляюще прижалась к мужу Уэнсдей.       Против такого у него не было защиты.       Он любил её.       До Уэнсдей он не чувствовал ничего, а теперь ощущает всё. Все его чувства обострены. Это трудно принять. Трудно понять. И ещё сложнее выразить словами.       Выражение её лица не менялось, оставаясь умоляющим.       Торп обреченно вздохнул.       — Помнишь ту супружескую пару, Миллеров? У них пропала дочь, и они просили меня помочь в её поисках, — сказал он так, словно в исчезновении девушки была его вина. — Мистер Миллер недоволен тем, как прошли поиски его дочери. И теперь мне нужно включится в это расследование. И мне нужно будет уехать на несколько дней… — следующая мысль была невыносима.       — И мне с тобой поехать никак нельзя… — Уэнсдей шёпотом закончила за него фразу и погладила его по лицу. Взгляд её смягчился. — Спасибо.       — За что?       — За то, что рассказал мне.       Он кивнул головой.       — А ты умеешь убеждать, миссис Торп.       — А ты умеешь изводить себя и, может быть, умрешь от сердечного приступа, не дожив до сорока, а мне нужно, чтобы ты оставался со мной ещё долго-долго.       — Если меня кто и доведет до могилы, так это ты, миссис Торп, — он откинулся на подушку и прикрыл глаза рукой, пытаясь сдержать усмешку.       — Понимаю. — её взгляд скользнул по его телу, губы неожиданно скривились в улыбке.       — Что?       — Ты.       — Я?       — Да. Ты. Всё ещё одет.       Торп оглядел себя. Да, он, как был, лежал в одежде. Рассмеялся, когда вновь перевёл взгляд на Уэнсдей, намекая на то, что не мог себя контролировать, особенно когда она вот так веселилась.       Глаза её тут же загорелись, и она быстро перекинула ногу, чтобы оседлать его.       Чёрт! Торп схватил её за запястья, сообразив, что она задумала.       — Нет, — прошептал он, когда непрошеный мрак начал разрастаться в груди, готовый вырваться наружу. Торп сделал глубокий вдох. — Пожалуйста, не надо. Не выдержу. Меня никогда не щекотали в детстве. — Уэнсдей убрала руки, а он продолжил: — Бывало, смотрел, как мама балуется с сестрой, но сам…       Она прижала палец к его губам.       — Знаю, молчи. — Уэнсдей убрала палец и поцеловала то место, где только что коснулась его кожи. Свернувшись рядышком, она положила голову ему на грудь, и он обнял её, прижимаясь носом к волосам. К её успокаивающему запаху примешивался острый запах секса. Они лежали некоторое время в молчании, прежде чем она нарушила эту умиротворяющую тишину.              — Поцелуй меня, — прошептала она, и он услышал требовательные нотки в её голосе. Эта требовательность вновь разожгла огонь в его душе. — Поцелуй меня всю, — её голос стал хриплым и настойчивым.       Он вплел пальцы в её волосы, удерживая жену на месте, в то время как его губы нашли её, а его язык скользил по её. Уэнсдей была совсем не против и целовала его в ответ с такой страстью, что у Ксавье перехватило дыхание. Сжимала его лицо, её пальцы скользили по щетине, теперь она брала всё, что он мог ей предложить.       Торп глухо зарычал, воспламеняясь от её огня, и весь его адреналин устремился вниз. Он шарил жадной рукой по её груди, талии, спине… спускаясь ниже. Каждый раз его удивляла сила его страсти, и он очень скоро уступал ей. Но пока её настроение оставалось мятежным, и она продолжала вырываться из его объятий. От её мнимого восстания его кровь закипела в жилах. Искра наслаждения зажглась где-то глубоко внутри него и охватила все существо.       Уэнсдей всё ещё продолжала двигаться, и в то же время с нетерпеливым любопытством стремилась к изумительным ощущениям, которые дарило ей его тело. Её кожа пылала.       Волны наслаждения поднимали их все выше и выше в исступленном восторге, который они ещё никогда не испытывали. Голова её откинулась на край дивана, губы приоткрылись, и он увидел её лицо в алькове тени, позолоченное светом лампы, а затем услышал тихий животный стон, — услышал поразительно четко. А затем расслышал дикий рык. И внезапно Торп узнал свой собственный голос.       В сером свете зари угасающего дня он видел под собой улыбающееся лицо неземного существа, его личной Богини, которая, полу прикрыв блестящие как ночь глаза, слушала песню Любви, которую он сам заставил в ней звучать…

***

      Торп смотрел сквозь забрызганное дождем лобовое стекло своей машины, мимо неровных, туманных краёв, образовавшихся по краям стекла холодным январским днём, и ждал, пока женщина обретет контроль над своими эмоциями.       Она была не из тех женщин, которые легко проявляют свои чувства, и не была склонна принимать проявления нежности от других, так что даже в своём горе, которое она так долго отказывалась раскрывать, Торп не чувствовала себя вправе утешать её. До сих пор её уныние было лишь затаённой печалью, скрытой тоской. Когда он сидел рядом с ней на переднем сиденье, положив руки на холодный руль и мечтая о сигарете, хотя не курил уже много дней, он представил, что их близость в машине, ставшая свидетелем того, как она потеряла самообладание, должно быть, дорого ей обошлась.       Дженнифер Миллер было пятьдесят семь, на двадцать лет больше, чем самому Торпу.       Он познакомился с ней и её мужем ровно три месяца назад, когда отдыхал с Уэнсдей на Карибском море в их медовый месяц. А теперь вынужден был заниматься расследованием исчезновения их дочери Эрики, которая отправилась в кампус Университета, недалеко от того места, где они сейчас сидели, чтобы встретиться с другом. Домой она не вернулась.       Эрика окончила университет RICE за три года до своего исчезновения. Она специализировалась на философии, а через шесть месяцев после окончания Высшей школы присоединилась к Корпусу мира и провела два с половиной года среди индейцев Иксиль на северо-западе Гватемалы. Она завершила свой срок службы в Корпусе и пробыла дома всего шесть недель, когда исчезла.       Дженнифер и Джордж Миллер были убеждены, что их дочь отправилась в университетский кампус, чтобы встретиться с молодым журналистом-фрилансером, с которым она познакомилась в Гватемале, по имени Джон Бейн, американцем, путешествовавшим по Центральной Америке.       Он появился в доме Миллеров без предупреждения пять или шесть дней назад.       Они сказали, что их дочь, похоже, была расстроена его визитом, и когда он появился снова на следующий день, Джордж Миллер велел ему уйти и пригрозил вызвать полицию. Бейн ушёл, но только после ожесточенной ссоры между Эрикой и её отцом, в которой Джордж Миллер обвинил Джона Бейна.       Расследование было непростым с точки зрения удовлетворения требований родителей Эрики. После продолжительного расследования Торп пришел к выводу, что здесь не было никакого преступления. На самом деле Ксавье считал, что Эрика исчезла добровольно, вероятно, вместе с Джоном Бэйном.       Торпу не потребовалось много времени, чтобы узнать, что у Джорджа Миллера и его дочери сложные отношения, которые — до того, как Эрика ушла в Корпус мира — прошли полный круг от неразлучных, — и, как некоторые говорили, «нездоровых» — до невыносимых.       Исчезновение Эрики имело все признаки бегства, а не похищения, Джордж Миллер, однако, терпеть не мог такого прочтения исчезновения дочери.       Каким бы резким человеком ни была его жена, Миллер с самого начала настаивал на том, что управление ФБР Нью-Йорка неверно истолковало исчезновение его дочери. Он был убежден, что её убили. Он травил их, пытался дёргать за политические ниточки, пытался оказать давление на всех в отделе, от начальника до самого Торпа. Он написал письма редакторам обеих крупных ежедневных газет, жалуясь на некомпетентность и халатность сотрудников отдела по расследованию убийств. Он был уверен, что Джон Бейн был убийцей, несмотря на полное отсутствие каких-либо доказательств. Миллер был возмущён тем, что исчезновение его дочери не может быть раскрыто, и в тумане собственного разочарования придирался ко всем.       Из-за громкого протеста Миллера и отсутствия окончательного решения по делу об исчезновении Эрики эта история долго обсуждалась в газетах и ​​вечерних телевизионных новостях.       Эрика Миллер была симпатичной девушкой, её родители были обеспеченными, университет, из кампуса которого она исчезла, был престижным частным заведением. В каком-то смысле, с точки зрения СМИ, исчезновение Эрики было даже более интригующим, чем если бы её тело было найдено. В нём были все составляющие мелодрамы.       Фактически, этим утром обе нью-йоркские ежедневные газеты опубликовали следующие статьи под одним и тем же заголовком: «Три месяца спустя — молодая женщина числится пропавшей без вести, и для ФБР исчезновение Эрики Миллер по-прежнему остается загадкой.»       Дженнифер Миллер открыла сумочку, чтобы вытащить салфетки, и слабый сладковатый аромат настиг Торпа в тесноте машины. За прошедшие годы при нём многие женщины открывали свои сумочки, и у большинства ему запомнился именно такой, схожий запах: тонкий намек на дорогую косметику.       Сочная блондинка, с первыми седеющими нитями жемчуга в медового цвета волосах, Дженнифер была привлекательной женщиной, всегда хорошо одетой, будто готовой к светскому приему, её голубиные глаза были прикованы к лицу собеседника, готовые к любому потрясению. Ей не нравилось, когда её застигали врасплох. Эрика была её единственным ребенком.       Торп ждал, глядя на ухоженные лужайки университетского кампуса, влажный зимний день сокращал расстояния густого лесного массива завесой взвешенного тумана.       Он убрал руку с руля и коснулся недельной щетины. Минуло уже семь дней с тех пор, когда он решил отпустить бороду, и он только-только дошёл до того, что наилучшим образом отрастил четкие, чистые линии, как хотел. Щетина на подбородке была темнее волос на его голове, поседевших на висках за несколько лет. Он не знал, почему решил отрастить бороду. Однажды утром он просто посмотрел на себя в зеркало и не стал бриться.       Пальто Дженнифер издало приглушенный шуршащий звук, когда она двигалась на кожаном сиденье, вытирала нос, прочищала горло, рылась в сумочке в поисках чего-то, он не знал чего, чего-то, что было ей жизненно нужно. Торп понятия не имел, почему она позвонила ему домой в этот дождливый день и попросила встретиться с ней здесь. Когда Дженнифер остановилась позади его машины, пока он ждал её на этой изолированной улице кампуса, она немедленно вышла из машины, подошла к его «Ягуару» и села в него.       Она сказала: — Спасибо, что пришли. Мне жаль, что я вытаскиваю Вас из дома в воскресенье. Мне действительно следовало бы… — а затем она внезапно, что было нетипично, сломалась, и в течение следующих десяти минут он слушал её бесконтрольные слезы. Это были долгие десять минут, каждая минута составляла целых шестьдесят секунд, и она прислонилась к двери, опустив голову к окну и ссутулила левое плечо, защищаясь, как будто думала, что он может двинуть рукой, чтобы прикоснуться к ней, как будто это был жест отстранённости, чтобы оставить при себе своё горе.       Торпу было не по себе.       Любой, кто испытывал такую ​​сильную боль, легко вызывал у него сострадание, и он обычно говорил то, что чувствовал, делал то, что приходило естественно: твердую руку, сочувственные слова. Но Дженнифер Миллер была сложной. Ему не хотелось её обидеть, и он не был уверен, что подобный жест не покажется ей слишком интимным, каким-то неоправданным.       Ксавье ждал, пока она начнёт восстанавливать самообладание, и ему хотелось услышать какой-нибудь другой звук, на котором можно было бы сконцентрироваться, кроме детальных звуков её острых усилий вернуть себе невозмутимость, привычное поведение, которое, как он предполагал, она использовала всю свою жизнь, чтобы сохранить мир на расстоянии вытянутой руки. Торп думал о странном феномене самооценки, о том, как много людей ошибались в этом, и о том, как это повлияло на жизни тех, кто был его рабами. Дженнифер Миллер прожила свою жизнь по этому принципу и, к сожалению, пыталась оплакивать его.       — Господи Иисусе, — сумела выдавить она хриплым от волнения и слез голосом. — Это было нечто мазохистское. Я же могла встретиться с Вами где угодно…       Это было похоже на неё — думать, что она скорее мазохистка, чем сентиментальна, попросив его встретиться с ней так близко к тому месту, где в последний раз видели её дочь.       Ксавье посмотрел на неё.       — Вы слишком строги к себе, — мягко сказал он. — Это были напряженные три месяца. Вы должны позволить себе немного потакать своим желаниям, даже больше.       Она опустила голову, и её веки затрепетали, и он подумал, что она снова начнет плакать, но она этого не сделала. Она взяла себя в руки. Она не смотрела на него с тех пор, как села в машину.       Взгляд Торпа уловил движение в зеркале заднего вида, он поднял глаза и увидел девушку на велосипеде, приближавшуюся к ним сзади по узкому переулку.       На ней была клетчатая юбка лесного зеленого цвета, пастельно-желтый свитер и высокие носки, натянутые до икр. Увидев их в машине, она перестала крутить педали и дала велосипеду покатиться. Незадолго до того, как она подошла к машине, она снова надавила на педали и смотрела на них, проезжая мимо, колеса её велосипеда со свистом скользили по мокрому тротуару, её дыхание вырывалось изо рта дымчатой ​​струей.       Дженнифер не знала, что девушка приближается, и вздрогнула, когда та, проезжая мимо них, а затем, не сводя глаз с велосипедиста, спокойно вошла в поворот и исчезла в тумане, поглотившем лес.       Торп задавался вопросом о том, что девушка, должно быть, подумала об их встрече. Роман, наверное. Должно быть, она была примерно того же возраста, что и Эрика. Возможно, знала её. RICE не был крупным университетом.       Дженнифер Миллер продолжала смотреть на клубящийся туман, в котором исчезла девушка.       — Я знаю, что Вы, должно быть, видели газеты, — выдавила она из себя наконец.       — Да, я так и сделал.       — Это было ужасно, — сказала она, слегка поворачиваясь на своём кресле. — Я не была к этому готова. О, они позвонили. Звонили репортеры, но я не смогла с ними поговорить. Так что я знала, что они делают. И все же… это было… шокирующе.       Это слово звучало странно устаревшим, хотя оно полностью соответствовало её личным моральным устоям, складу ума, который казался таким неуместным в последнее десятилетие двадцать первого века, когда так мало у кого хватало времени или невинности на то, чтобы быть чем-то «шокированным». Торпу почти хотелось, чтобы это слово по-прежнему значило для общества то же, что оно значило для Дженнифер Миллер.       Она поднесла комок салфеток к носу и на мгновение откинула голову назад в знак эмоционального истощения. Затем она смиренно поправила его.       — Помимо всего… горя, — продолжила она. И Торп снова удивился этому слову, — Гласность… потеря того, что принадлежало нам, было только нашим, нервировала.       Торп не имел возможности узнать, как много Миллеры знали о личных отношениях своей дочери, но газетные репортеры, каждый из которых прилагал «расследовательские» усилия, чтобы оживить эту историю на страницах своей газеты, совершенно ясно дали понять, что Эрика Миллер был ребенком своего времени. Её сексуальные связи во время учёбы в RICE можно было охарактеризовать как беспорядочные, хотя это слово тоже частично утратило свою силу и вышло из употребления после сексуальной революции.       — Должно быть, в последние месяцы мы с Джорджем казались вам странными людьми, — сказала она. — По правде говоря, мы чувствовали себя странно. Не в своей тарелке. Это… было унизительно. Для меня. Джордж, конечно. — она покачала головой, её плечи двинулись вверх, начиная движение, которое так и не развилось.       — Будучи богатым, вы можете позволить себе изолировать себя от очень многого, не так ли, от беспорядка, который, кажется, характеризует так много жизни других людей. Вы верите, что избегаете глупых неразберих, в которые ввязываются другие люди, избегаете скандалов и безвкусных эпизодов. Начинаете верить, что делаете всё это сами, потому что вы образованнее, умнее, мудрее. Если вы думаете так достаточно долго, сохраняете это в течение десятилетий, большую часть своей жизни, вы действительно начинаете верить, что вы… выше слабостей других. Знаете: «Боже, благодарю Тебя, что я не такой, как другие люди…» Может быть, вы не говорите этого прямо, но в глубине души верите, что вы в чем-то выше других. — Дженнифер на задумалась, а потом прошептала: — Какое… высокомерие…       Торп посмотрел на её профиль на фоне тумана на окне рядом с её лицом. Дженнифер Миллер была женщиной, столкнувшейся с непреложными слабостями человеческой натуры и осознавшей, что она, в конце концов, разделяет их со всеми остальными.       — Я прочитала каждое слово, напечатанное в газетах о нас за последние месяцы, — продолжила она. — Тайком. Джордж этого не знал. Ради него я притворилась, что выше всего этого. Держалась в стороне. Но я всё это прочитала. Я вырезала каждый фрагмент, даже самый мелкий, даже те вещи из Crime Stopper, которые появлялись время от времени. Я была загипнотизирована. Я как будто видела себя снаружи своего тела. Очень своеобразный опыт. Временами казалось, что я читаю о ком-то другом, а иногда было ясно, что я читаю о нас — Джордже, себе и Эрике — но мы не казались… отличительными. Наши имена легко могли быть взаимозаменяемы с чьими-либо именами. Там не было ничего, присущего нашей жизни — а репортеры, казалось, многое узнали о нас —, что отличало бы нас от всех остальных. На самом деле мы, наша жизнь, казались до ужаса обычными. Мы могли бы быть… кем угодно.       Она остановилась, внезапно осознав, как много она наговорила. Торп ничего не сказал. Что он мог сказать на такой удивительный монолог? От него ничего не ждали.       — Я представляю, что для вас это звучит странно, может быть, даже наивно, из уст женщины моего возраста, — сказала Дженнифер, глядя на свои руки, но затем возвращая своё внимание к туманному переулку перед ними. — Но это было так… откровенно и так грустно. Что касается Эрики, то все о ней писали. Они не должны были этого делать. Она была ребенком, правда, в двадцать один год, все они дети. Её работа в Корпусе мира, похоже, не имела для них такого большого значения, как-то, как… она жила в колледже. — миссис Миллер устало покачала головой. — Что-то здесь не так, не так ли? То, как мы смотрим на вещи, как мы думаем, как мы живём, чего мы требуем от других и от самих себя. Слишком много или слишком мало. Несоразмерная жизнь.       За девяносто дней, прошедших с тех пор, как пропала её дочь, Дженнифер Миллер сильно изменилась, но Торп затруднился бы сказать, было ли это медленным поворотом к чему-то лучшему.       — Эрика жива, — вдруг сказала она прямо, без прелюдии. — Джордж нашёл их.       Торп был застигнут врасплох.       Когда Дженнифер сказала, что «Джордж нашел их», она имела в виду, скорее, одержимую решимость своего мужа. На самом деле их нашёл частный детектив по имени Джим Фосслер, которого Джордж Миллер нанял почти три недели назад.       — В Гватемале?       Она кивнула.       — Но мистер Фосслер говорит, что они не живут вместе. Он не верит, что они когда-либо жили вместе, — это было важным моментом для Дженнифер Миллер, своего рода доказательством того факта, что её дочь не была одержимо сексуальным созданием. И в этом была заслуга Джима Фосслера. Он был хорошим человеком, бывшим полицейским, прямолинейным, настойчивым следователем, который был профессионалом в своем деле.       — Когда Вы получили от него известия?       — Он звонил мне вчера вечером.       — Вам?       — Да, он звонил на мой телефон. Джордж никогда не отвечает на мои вопросы. Он ещё не знает, — чтобы объясниться, она впервые повернулась к Торпу, её бесцветные глаза опухли от слез, лицо осунулось. Пятьдесят шесть лет — ещё не старость, но Торп видел в ней старуху, которой она однажды станет. Горе, как это часто бывало, дало ему возможность заглянуть в будущее.       — В самом начале, когда Джордж нанял мистера Фосслера, я встречалась с ним наедине, — сказала она. — Он проницательный человек, но не нужно обладать особой проницательностью, чтобы понять, что за человек мой муж. Именно из-за того, какой он, мы пришли к этому. Все это знают, кроме Джорджа. Вот почему он испытывает к Вам такую сильную антипатию. Вы сказали ему об этом прямо, в двух словах. Вы бы… чтобы Вы подумали, что после того, как молодая девушка, окончившая колледж, после того, как она провела два с половиной года в Корпусе мира, со всей необходимой уверенностью в себе, Вы бы подумали, что после всего этого она сможет претендовать на некоторую независимость. Но от такого мужчины, как он, независимости не добьешься. Когда она вернулась домой, он снова набросился на неё… Простите… О, Боже!       Джордж Миллер был богатым основателем нефтехимической компании, человеком, который знал, чего он хочет и что нужно для этого, и чья сильная и непреклонная личность принесла ему состояние. Им очень восхищались другие успешные люди, люди, подобные ему и видевшие что-то своё в волевых триумфах Миллера. Но настойчивость Джорджа Миллера в том, что его эгоцентричную волю никогда нельзя отрицать, ни в профессиональной, ни в личной жизни, имела свою цену, цену, которая, должно быть, причиняла ему много темной боли в те тайные моменты, которые случаются в жизни каждого человека, когда они сталкиваются с голой реальностью своей собственной вины. Его озабоченность собой лишила его любви жены и навсегда оттолкнула его дочь.       — В любом случае, я решила, что если мы когда-нибудь снова вступим с ней в контакт, я не позволю ему… испортить всё. Я прошла через всё это с мистером Фосслером, долгий, честный и подробный разговор. Он, казалось, был очень понимающим. Я просто попросила его сначала сообщить мне об этом.       — И он звонил Вам вчера вечером?       — Да. Он сказал… сказал, что, возможно, есть шанс убедить её вернуться домой.       Возможно… есть… шанс…       Торп изучал её. Отчаявшиеся люди могут прокормиться такой легкой пищей.       — Но, видимо, он чем-то обеспокоен, — продолжила она. Голос Дженнифер Миллер слегка дрожал, она откинула голову назад к окну и глубоко вздохнула, прежде чем продолжить. — Он сказал, что, по его мнению, у неё какие-то неприятности. Что у неё с этим мальчиком какие-то проблемы.       За всё время, пока Торп знал её, Дженнифер Миллер ни разу не произнесла имени «Джон Бейн». Он всегда был «тем мальчиком», или «им», или «тем молодым человеком». Нечто примитивное в ней удерживало её от произнесения его имени. Джордж Миллер, с другой стороны, произносил это имя слишком часто, выплевывая его как ругательство: «Бейн… Бейн… Бейн». Его раздражало это имя — «Бейн».       — Каковы их обстоятельства? — спросил Торп. — Вы сказали, что они не живут вместе?       — Эрика живет с американкой в ​​Гватемала-Сити, с которой она познакомилась во время одного из своих выходных в Корпусе мира. Судя по всему, они стали близкими друзьями.       — А Бейн?       — Я не знаю. Я думаю, он просто сам по себе.       — Что за неприятности?       Дженнифер покачала головой.       — Я не знаю. Он сказал, что с Эрикой всё в порядке, она в безопасности, но что-то… Честно говоря, я был зла на него — на мистера Фосслера — за то, что он был таким расплывчатым в словах, что он сказал, что может и ошибаться. Он сообщил, что хочет поговорить с Вами, но сначала хочет прояснить это со мной.       — Почему я?       — Когда у нас с ним состоялся первый разговор, и я рассказала обо всём, что произошло во время расследования, о том, как Вы помогли, несмотря на то, что Вы были против Джорджа, он сказал, что знает Вас. Он мог сказать о Вас много хорошего, что он уважал Вас. Я думаю, когда он столкнулся с чем-то неожиданным… Вы руководили расследованием… тех убийств женщин в Милтоне четыре года назад…       — Вы знаете, что, если он свяжется со мной, я буду иметь с ним дело в официальном качестве, — сказал Торп. — Придется написать дополнение к расследованию исчезновения Эрики. Это не может быть не для протокола.       — Он предполагал, что Вы так и скажете. Вот почему он спрашивал меня, хотел знать, хочу ли я сохранить это в тайне. Я понимаю. Я бы хотела, чтобы Вы мне помогли.       Торп посмотрел в измученные глаза Дженнифер Миллер.       Она тоже смотрела на него, ожидая какой-то реакции. Возможно, его благословение. Или руководство, или просто уверенность, что она поступает правильно.       Ему не хотелось думать о том, какой была жизнь Миллеров после исчезновения их дочери. Жители Западного побережья США, по крайней мере, англо- и германского происхождения, не были склонны к драматизации своего горя, не прибегали к такого рода стенаниям, которые иногда можно наблюдать в других культурах. Их психология требовала серьезности, которая скорее скрывалась, чем проявлялась. По-своему, Джордж и Дженнифер Миллер всё ещё переживали тяжелую утрату. Это была глубокая скорбь молчания.       — Фосслер сказал, что чувствовала Эрика, когда её нашли?       Дженнифер повернулась на своём месте и снова посмотрела в окно, но было слишком туманно, чтобы она могла что-либо увидеть. Она посмотрела через лобовое стекло на мокрый, усыпанный листьями переулок, где девочка исчезла в тумане.       — Я спросила его об этом, — сказала она. — Он сказал, что она была расстроена. Он сказал, что она плакала. Но… — миссис Миллер посмотрела на свою сумочку и увидела, что её руки сжимают скомканные салфетки. Медленно разжав пальцы, она перевернула ладони и посмотрела на свои кольца — бриллиантовую гроздь, изумруд, дорогую черную жемчужину — с такой отстраненностью, что их ценность превратилась в дым.       — Он сказал — и я была поражена его чувствительностью к этому — что не уверен, как это «понимать».       Торп наблюдал за ней, скорее ощущая её растерянность, чем видя её на самом деле. Он словно стал свидетелем эмоционального взрыва.       — У Вас нет ни малейшего… подозрения… — хрипло сказала она, остановившись, чтобы сглотнуть, и снова подняла взгляд к окну, её пустые глаза смотрели на серое за стеклом. — Вы не имеете ни малейшего представления о том отчаянии, которое я почувствовала, когда он это сказал.

***