Глава 2

***

      «Colpa non perdonata dal Genere Umano, il quale not odia mai tanto chi fa man, nè il Male stesso, quanto chi lo nomina»       Торп пролистал итальянский словарь, ещё раз изучая формы глаголов. Они не имели смысла в контексте предложения, по крайней мере, насколько он мог судить. Не до конца поняв суть, он всё равно попытался перевести.       «Человечество не прощает вины и не ненавидит столько зла, ни само зло, сколько того, кто называет его».       Он подумал, что его перевод был достаточно буквальным, но не изящным, и он не был уверен, насколько далеко он сможет зайти в улучшении стиля, не искажая смысла. Он изучил предложение ещё несколько минут, а затем обратился к переводу Де Пьеро: «Люди не столько ненавидят злодея или само зло, сколько ненавидят человека, который называет зло его настоящим именем».       Ксавье положил ручку в центр своего потёртого экземпляра «Пенсьери» Джакомо Леопарди, сломанный корешок которого позволял книге лежать ровно, как несвязанным листам, откинулся на спинку стула и вытянул ноги, положив ступни на толстую перекладину старого обеденного стола.       Приглушенный свет зимнего дня наполнил библиотеку и осветил тусклым седым блеском беспорядок, который Торп наделал, разложив итальянские словари, бумаги и блокноты.       В стороне лежал экземпляр «Моральной оперетты» Леопарди, всё ещё в целлофановой обертке от «Блэкстоуна», у которого он заказывал большую часть своих книг. Забыв на мгновение о своём неумелом переводе, Торп сосредоточил своё внимание на звучавшей на заднем плане записи, на безмятежных ангельских голосах заупокойной мессы a cappella Джованни Пьерлуиджи да Палестрина.       Обычно Торп не мог работать под музыку, по своей личной причуде, о которой он часто сожалел, но эти мессы были настолько необычайно эфирными, что не оказывали никакого сопротивления его концентрации.       Взгляд Ксавье скользнул по слегка матовым стеклянным панелям французских дверей, через которые он мог видеть голую террасу и мертвый зимний пейзаж за ней, через лужайку и вниз к двум теплицам, видимым сквозь обнаженные ветви деревьев. Это была пустынная местность, и для него зима была унылым временем года, которое он едва мог терпеть, хотя зима и была короткой на побережье Нью-Йорка.       Он ненавидел последствия убийственного прикосновения холодного времени года, которое обдирало деревья и сжигало летние лозы, превращая их изящные побеги в голую и хрупкую непривлекательность. Обычно ему не приходилось часто размышлять об этой сцене, но этот год был исключительным. Незадолго до Рождества ошеломлённый норд продвинулся вглубь юга и далеко в штат, швыряя мокрый снег и дождь по субтропическому ландшафту с настойчивой злобой, которую можно было увидеть лишь один или два раза за несколько десятилетий.       Последовавшие за этим морозные ночи опустошили тропические сады Торпа.       Вялый сок лип, которые скопились в рыхлом саду возле теплиц — где, по крайней мере, бромелии были в безопасности — разбухал, замерзая при резком падении температуры, разрывая кору длинными зазубренными ранами, обнажая нежную сердцевину деревьев. Высокие фламбояны с кружевными листьями в дальнем конце террасы рядом с солнечной комнатой, два дерева, которые Торп вырастил из семян, которые он привез с Юкатана более пятнадцати лет назад, постигла та же участь, что и длинные жакаранды, видимые сейчас сразу за французскими дверями, под лестницей на террасу.       Шторм наполнил терракотовые горшки с бугенвиллией крошечными белыми зёрнышками мокрого снега, лежащих на одревесневших стеблях старых лоз в холодных и разрушительных объятиях, и оставил дикие трубчатые лозы вдоль высоких скалистых стен ошеломленными и умирающими, не заживляя их цветение.       Возле бассейна скелеты черного дерева и хурмы стояли хрупкие и покрытые бледным льдом. Хотя только весна могла подтвердить долговременный эффект нанесенного ущерба, постоянно меняющаяся вечнозелёность субтропических растений, служившая богатым фоном для их ярких цветоцветий, уже превратилась в янтарную и монохромную однообразность зимы.       Сам снег лежал недолго — два дня, на третий день его след — неровная, пыльная синяя полоса у подножия каменной стены, окружавшей сад и лужайку, — но Торп погрузился в непоколебимое уныние от внезапного зимнего грабежа.       Чтобы отвлечься от унылой обстановки, которая в этот январский день стала еще более мрачной из-за сырого, опустившегося неба, Ксавье вынул свои словари и два сборника Леопарди — сомнительный выбор, поскольку сам итальянский поэт-ученый, холодный взгляд и трезвое настроение которого окрашивали все его сочинения, был достаточно мрачным.       Ксавье уже обращался к такому виду развлечения раньше, и, хотя у него это не очень хорошо получалось, он придерживался этого, сражаясь с формами глаголов, борясь с непонятными правилами грамматики и с системой структуры предложений, которая, казалось, сворачивалась назад, завиваясь сама над собой. Строки накапливались, строфы множились, а абзацы превращались в страницы, когда он расшнуровывал тонко сотканное одеяние красноречивого языка Леопарди и слушал ясные контрапунктические голоса «Messa per i defunti» Палестрины.       Именно этим он занимался, когда позвонила Дженнифер Миллер, и именно к этому Ксавье вернулся, когда оставил её сидеть одну в машине на туманной улочке в лесу кампуса Университета. Но теперь от этого не было никакого толку. Торп не мог сосредоточиться, не мог даже закончить предложение без того, чтобы его мысли не вернулись к печальному образу отчуждённой женщины, отказывающейся от утешения, когда она прислонилась к дверце его машины, и к неожиданной новости о том, что Фосслер нашел Эрику Миллер.       — Как ты там поживаешь?       Торп вздрогнул.       В библиотеке было тихо; «Лакримоза» Палестрины закончилась, а он даже не осознавал этого.       Он обернулся и посмотрел на неё.       Уэнсдей сидела позади на маленьком кожаном диване, засунув ноги под одну из подушек и прислонившись спиной к мягкому подлокотнику. Одетая в черный свитер из рубчатого хлопка с v-образным вырезом и закатанными до локтей рукавами и черные брюки в складку, она читала статью в журнале Progressive Architecture. Её очки для чтения слегка сползли на кончик носа, и она смотрела на него поверх стекол, чуть-чуть поверх них, так что казалось, будто её зрачки скрыты за тонкой каймой черепаховой оправы. Журнал был прижат к её приподнятым бёдрам, и она держала его открытым одной рукой, в то время как другой собрала свои длинные черные волосы на затылке.       — Неплохо, — кивнул Торп. Он посмотрел на неё: жемчужная кожа, темные глаза и здравый смысл.       Он наслаждался такими минутами, когда по какой-то странности восприятия неожиданно видел её заново, как будто в первый раз. Всё в ней было свежим и удивительным: её белоснежный цвет лица, её манера сдерживания любопытства и её самопонимание, излучавшее эмоциональную стабильность, которая была редким и прекрасным сокровищем. Даже её сексуальность, возникшая из гармонии всех остальных качеств, была оркестровкой качеств, от которых он никогда не уставал.       — Неплохо, — сказала она, поднимая брови и поправляя очки, как будто обдумывая, что делать с таким слабым ответом. Она знал, что застала его врасплох, и ей было любопытно, что его беспокоит.       По большей части только Уэнсдей могла жить с изменчивым складом ума Торпа.       Это было самое замечательное в ней и плохое в нём.       Если бы она была из тех женщин, которым нужно знать, о чем мужчина думает каждую минуту, быть вовлеченной в каждую его мысль наяву, нуждаться в объяснении каждого странного настроения его натуры или чувствовать себя обиженной его порой интровертным темпераментом, их отношения никогда бы не продлись долго.       Кроме того, если бы Торпу пришлось внести какие-либо фундаментальные изменения в свою личность, чтобы спасти брак, он не смог бы этого сделать, хотя и не из-за отсутствия у него желания или мотива сделать это. Вот только особенности его характера не поддавались радикальному изменению. Он мог бы заставить себя приложить усилия; он не мог пожелать себе успеха. Но Торп также не был склонен к самообману. К его чести, он не питал иллюзий на свой счет и с благодарностью признал удачу, выпавшую ему на долю женитьбы на Уэнсдей.       Она, с другой стороны, была бы столь же готова внести изменения, чтобы спасти их брак, если бы это когда-либо было необходимо, но там, где Торп потерпел бы неудачу, Уэнсдей бы преуспела.       Она была выжившей, сильной и стойкой женщиной, личность которой не конфликтовала сама с собой. Она не считала необходимым закалять себя против невидимых угроз и не создавала ужасных вымыслов, которые заставляли бы её сражаться с гидроголовыми «а что, если» — опасениями, с которыми Торп жил, как если бы они были психическими братьями и сестрами. Она воспринимала жизнь через прозрачную и тонко отшлифованную линзу, а не через мутно-зеленые преломления старой бутылки. Если бы ей пришлось измениться, чтобы спасти их брак, Уэнсдей была бы готова пойти на жертву и никогда бы не оглянулась назад, задумавшись.       Дело не в том, что ни один из них не принёс жертв.       Никакие два человека не могли бы оставаться вместе четыре года, не испытывая разочарований в другом, без недовольства и болезненного отказа от корыстных целей, как значительных, так и второстепенных. Но ни одна из их жертв не была выше их возможностей или, что более важно, не превышала их уважения друг к другу. Настоящая удача их брака заключалась в том, что благодаря неисчислимым шансам счастливой случайности они неожиданно столкнулись с известным, но слишком редким, удачным парадоксом: истинной совместимостью противоположностей. Это, а также то, что они никогда не забывали всего хорошего и исключительного в своем начале.       Всё ещё повернувшись в кресле, Торп скрестил свои длинные ноги, положил одну руку на спинку стула и указательным и большим пальцами другой руки слегка коснулся бороды, неосознанно проверяя аккуратность её стрижки.       — Я не понимаю, — сказал он.       Она медленно кивнула, всё ещё глядя на него. Некоторое время они смотрели друг на друга, а затем оба одновременно улыбнулись.       — Я знаю, что нам нужно, — сказала Уэнсдей. — Как насчет чашечки кофе?       — Идеально!       — Какой ты хочешь? — она отложила журнал, сняла очки и положила их рядом с лампой на стол красного дерева за диваном.       — Темный.       — Колумбийский Супремо?       — Да, его.       — Крепкий?       Торп кивнул. — Добавь лишнюю ложку зёрен какао.       — Это сделает его слишком крепким, — нахмурилась она. Но он знал, что она это сделает.       — И немного Lindt’s тоже, ладно?       — Ты потакаешь своим желаниям, — рассмеялась она. — Слишком потакаешь своим желаниям. Это должно беспокоить твою совесть.       — Так и есть, — усмехнулся он.       Уэнсдей посмотрела на него.       — Наверное, так и есть, — сказала она, покачав головой.       Уэнсдей встала и провела пальцами по волосам, затем откинулась назад, потягиваясь, затем расслабилась и поправила свитер, её распущенные густые волосы упали ей на лицо. В тусклом зимнем предвечернем свете, превращавшем насыщенные оттенки библиотеки в приглушенные тона, Торпу показалось, что он смотрит на полотно в стиле итальянского барокко, на котором современное лицо и фигура Уэнсдей были представлены в анахроничном, но идеальном соответствии с живописью семнадцатого века.       — Я скоро вернусь, — сказала она.       Торп смотрел, как она выходила из библиотеки, и слушал её шаги, пока она пересекала мраморный зал в столовую и на кухню.       Через несколько мгновений он услышал её разговор, а затем различил плавный колумбийский оттенок голоса Рамоны. Прошло чуть больше двух лет с тех пор, как она переехала к ним в качестве одолжения своему дяде, детективу по расследованию убийств, которого Торп знал в Боготе.       Длинноногая девушка с легкой улыбкой и глазами женщины вдвое старше её, Рамона тогда была первокурсницей в Университете RICE, и хотя предполагалось, что договоренность будет рассчитана всего на один год, пока она привыкнет к новому окружению.       Уэнсдей, Эбигейл и даже Торп так полюбили её, что пригласили девушку остаться.       Слушая обрывки их разговора, полиглота английского и испанского языков, в котором они обменивались словами на двух языках с небрежной свободой, которой никогда не достигал Торп, он слышал, как они обсуждали психологию, средние баллы и обязательные требования. У Рамоны были промежуточные экзамены, и Уэнсдей, которая особенно любила девочку и относилась к ней как к младшей сестре, хотела знать, как у неё дела.       Внезапно почувствовав, что у него замерзли ноги, Торп пошевелил пальцами ног в своих поношенных замшевых оксфордах. Он ненавидел холодные ноги, и в старом доме с известняковыми и мраморными полами он постоянно боролся с этим в течение нескольких коротких месяцев, составляющих зиму. Старые туфли были его любимыми, потому что они были достаточно неряшливыми, чтобы позволить ему надеть две пары носков.       Он встал из-за обеденного стола и подошёл к камину, взял несколько поленьев из окованного медью ящика рядом с книжными шкафами и сложил их на решётку. Вытащив спичку с каминной полки, выложенной известняком, он зажёг газовый рожок под решеткой и наблюдал, как голубое пламя, вырывающееся из него, облизывает неровные бока поленьев снизу, глядел, как поленья начинают разгораться, пока не почувствовал первые сладкие нотки дубового огня.       Гудок его телефона для библиотеки был изменён так, что звонок напоминал тихое бормотание. Торп, отвлекшись от своих мыслей перед камином, подошёл к своему столу и взял трубку.       — Слушаю.       — Ксавье?       — Да.       — Это Джим Фосслер.       Торп мог бы поставить на Фосслера всё, что угодно, и не побоялся бы потерять ни цента. Он был надежным и методичным человеком. Здравый смысл занимал важное место в его личном списке достоинств, к которому он относился серьезно. Фосслер был долговязым пятидесятичетырехлетним мужчиной со спокойным характером, редеющими черными волосами, постоянной тенью под слегка выпуклыми глазами, которые не упускали ничего из виду, чего не должны были упускать. Сдержанный, но часто раздражённый ошибочным мышлением муниципальной бюрократии, он досрочно вышел на пенсию, когда второй из двух его сыновей окончил колледж, и основал собственное детективное агентство. Его жена Мари, разговорчивая и сообразительная филиппинка, на которой Фосслер женился после смерти своей первой жены, когда мальчики еще учились в средней школе, уволилась с работы в бухгалтерской фирме и использовала свой острый взгляд на бизнес, чтобы помочь Фосслеру создать его агентство. По прошествии пяти лет работа Фосслера отличалась высоким уровнем успеха и тем, что он предпочитал держаться в тени. По мнению Фосслера, он в основном занимался информационным бизнесом, и получал данные, которые можно получить, не привлекая к себе внимание. Он был очень хорош.       — Я надеялся, что ты позвонишь сегодня вечером, — сказал Торп. — Я слышал, тебе там повезло.       — Значит, ты говорил с Дженнифер Миллер?       — Сегодня днём. Несколько часов назад.       — Хорошо. Скажу тебе, я совершенно не понимаю, что, чёрт возьми, здесь происходит, — сказал Фосслер спокойным голосом. Должно быть, он звонил с улицы, потому что казалось, что он говорил рядом с трубкой, и Торпу почудилось, что он услышал шум машин.       — Долгая история о том, как я наконец добрался до девушки, с которой мы сможем познакомиться, как-нибудь в другой раз, но я могу тебе сказать следующее: в этой стране нет ничего простого. Я путешествовал от побережья к побережью, от границы к границе, прежде чем нашел её прямо здесь, где начал. Это было сюрпризом.       Но Фосслер, похоже, не удивился. Он не только обладал личностью, которую некоторые сочли бы неинтересной, но и сам был невозмутим. Изо дня в день он мог вызвать у вас желание лезть на стены, но в критической ситуации, в стеснённых обстоятельствах он был непоколебим — именно такой человек, о котором вы молились.       — Послушай, — сказал Фосслер, — Прежде чем я начну, я хочу, чтобы ты записал пару имен и адресов. Я объясню, почему, через минуту. У тебя есть чем написать?       — Да, есть. Продолжай.       — Хорошо. Джон Бейн.       Торп записал имя и адрес.       — Джанет Питтнер, — он назвал её адрес и номер телефона. — Это женщина, с которой живет Эрика, она жила с ней почти всё время, пока Эрики не было дома. Я думаю, эта женщина старше девочки лет на десять-пятнадцать. Богатая американка, имеющая связи в обществе. Все в американском сообществе, которое здесь довольно большое, знают её, и она знает всех. Симпатичная, но, как мне кажется, немного сумасшедшая. Нервная.       — Доктор Арес Грахеда. Он работает здесь, в трущобах, у него нет ни телефона, ни адреса, кроме где-то в трущобах под названием… Я назову это место по буквам: M-e-z-q-u-i-t-a-l Я еще не встречался с этим парнем, но постараюсь встретиться с ним завтра. Как я понимаю, он работал с Эрикой, в каком-то индейском племени на западном нагорье. Ему около тридцати пяти лет. Он гватемалец. Ради всего святого, он получил медицинскую степень в университете Джона Хопкинса. Он уже три года как вернулся в Гватемалу. Я слышал, что его личная жизнь довольно интересная, он очень предан своей работе. Здешняя полиция его не любит, потому что он называет вещи своими именами. Считается леваком и, вероятно, собирается покончить с собой.       — И пока я не забыл… — Фосслер назвал Торпу свой адрес. — Это что-то вроде старого пансиона, старой гостиницы.       — А как насчёт номера телефона?       Фосслер ответил не сразу, и Торп услышал рёв грузовиков. Похоже, Фосслер находился в каком-то депо, возможно, на автобусной остановке.       — Нет. Ты не сможешь меня таким образом поймать, здесь проблемы со связью, — сказал Фосслер. — Я имею в виду, что у меня есть телефон, но связь ужасная, — он сделал паузу. — Ни один из телефонов здесь не работает, понимаешь? Я звоню тебе с телефона-автомата, но… я всё ещё не уверен, что это хорошо.       Торп медленно сел за свой стол. — Что происходит, Джим?       — Я дважды разговаривал с этой девушкой, Миллер, — сказал Фосслер. — Первый раз был в четверг днем. После того, как я узнал, где она живет, я просто пошёл туда и спросил о ней.       — Это было у Джанет Питтнер?       — Верно. Был какой-то неловкий момент, когда Эрика поняла, кто я. Мне казалось, что Джанет Питтнер не знала о неприятностях в Нью-Йорке. Поэтому Эрика попросила женщину оставить нас одних на несколько минут. На самом деле, у нас был довольно приятный разговор. Я сказал ей, что после того, как она исчезла, все думали, что она была убита, и подозреваемым был Бейн. Она не могла в это поверить, утверждая, что понятия не имела. Она много расспрашивала о своей матери, как у неё дела, казалось, сожалела, что доставила ей столько хлопот, но ей было наплевать на своего отца. Даже не хотела о нем говорить. Я рассказал ей о беспокойстве её матери, о том, что она не собиралась рассказывать отцу, что она хотела всё уладить с девочкой, только между ними двумя. Она заплакала. Я не знал, что и думать: то ли она испугалась, то ли почувствовала облегчение, то ли была подавлена, или что-то ещё. В конце концов, мне удалось её успокоить. Я посоветовал ей хорошенько подумать и сказал, что нам следует встретиться снова на следующее утро, в пятницу, нам следует снова собраться вместе и всё обсудить. Но она не хотела, чтобы я снова возвращался к Питтнер, поэтому мы договорились встретиться в кондитерской.       — Я не сразу позвонил Дженнифер Миллер. Я думал встретиться с девушкой еще раз, чтобы лучше понять, как всё пройдет. Честно говоря, Ксавье, эта девушка мне сразу понравилась. Она выглядела хорошим ребенком. Я не хотел просто оставлять это в покое. На следующее утро я сидел в магазине у окна, чтобы видеть улицу. Она опаздывала на двадцать минут. Я уже собирался отказаться от встречи, когда она вбежала в магазин, велела мне идти с ней, бросила немного денег, и мы выбежали на улицу, где запрыгнули в машину. Я на переднее сиденье, она на заднее. За рулем был Джон Бейн. Мы катались по округе, и Бейн начал допрашивать меня, как будто проверял, может, я не тот, за кого себя выдаю, и он расспрашивал меня, чтобы докопаться до сути. Эрика все время оборачивалась и смотрела назад, а Бейн всё время бросал взгляд в зеркало заднего вида.       — Так или иначе, через некоторое время они немного расслабились. Я сказал им, что у них явно какие-то проблемы и им следует пойти в американское посольство. Бейн начал ругаться, а Эрика говорить, что нет, нет, это было бы совсем нехорошо. Обращаться в посольство было бы ошибкой. «Что бы я ни делала, не упоминай о них. Не делай этого. Я сказала, что не собираюсь этого делать» — настаивала Эрика. Я предлагал им подумать. Сказал, что это у них проблемы, а не у меня. «Нет», — возражали они. — «Это было бы нехорошо». Мы продолжали ехать.       Хотя Фосслер говорил в своей обычной размеренной манере, довольно медленно и размеренно, голос выдавал его волнение.       Джим Фосслер никогда не был словоохотливым. Во всяком случае, он склонялся к другой крайности. Чаще всего вам приходилось вытягивать из него информацию, и эта черта сводила с ума, если вы пытались работать с ним в очень напряженном деле, которое требовало быстрого решения и полагалось на быстрый и свободный поток информации между несколькими сотрудничающими командами.       С другой стороны, вам никогда не пришлось бы беспокоиться о том, что он сплетничает больше, чем вы хотели, чтобы другие люди знали. Болтливый детектив был одной из любимейших неприятностей Торпа.       Но Фосслер всегда подходил к делу, хотя и слишком медленно, и всё же здесь он говорил больше, чем нужно, не редактируя себя. Он мог бы резюмировать сказанное до сих пор в четырех или пяти предложениях, но тянул это неэффективно — конечно, медленно, — но, тем не менее, тянул. Он проявлял волнение, которого Торп никогда раньше не видел в нём, и от этого у Торпа свело желудок.       — Мы ездили по окрестностям. Снова начались расспросы, — продолжил Фосслер, — Пока они, казалось, не убедились, что я не тот, за кого они меня принимали. Но, похоже, они не хотели от меня отвязываться. Бейн спросил меня, знаю ли я кого-нибудь в посольстве. Я сказал ему «нет», что было правдой. Я не стал связываться с посольством, когда приехал сюда, потому что не хотел беспокоиться, что за мной кто-то следит. Бейн сказал, что это было правильное решение, потому что посольство — отстой. Бейну, ему, наверное, лет двадцать семь — двадцать восемь, он бродяжничал здесь, по всей Центральной Америке, шесть или семь лет, так что он не ребенок. Я не испытывал к нему особых чувств.       — Поэтому через некоторое время они высадили меня за три или четыре квартала от того места, где меня подобрали. Эрика сказала, что они свяжутся со мной и сообщат что сказать её матери и что она собирается делать.       — Значит, она знает, где ты остановился? — спросил Торп.       — Да, они знают.       Фосслер снова подождал, пока спадёт очередной всплеск движения.       Торп до сих пор не знал, почему Фосслер позвонил ему, кроме как сообщить, что девушка Миллеров действительно жива. Но дело было не только в этом, Фосслер просто ещё не дошел до этого. Он собирался это сделать.       — Кое-что ещё, — сказал Фосслер. — Здесь внизу один парень говорит, что знает тебя. Тейлор Гейдж.       Торп подался вперед в своём кресле.       Его воспоминания о Тейлоре Гейдже были такими четкими, как будто прошла всего минута, а не десятилетие.       Торп никогда не забудет ту жаркую, влажную ночь, когда он видел его в последний раз: выпятив грудь, он с важным видом направлялся в трюм грузового судна, пришвартованного в проливе Гудзона.       Гейдж был один, и даже желтоватый свет фонарей на причале оставил его, когда он приблизился к черному, как смоль, краю, обозначавшему днище танкера, в котором он без колебаний скрылся. Ксавье был уверен, что наблюдает за человеком, идущим на казнь. Он никогда не встречал другого человека, который бы сделал это. Но Гейдж совершил это, и из-за характера операции Торпу пришлось ждать в тишине, торопя неизвестную развязку, которая последовала за этим.       Затем, пять недель спустя, поздно вечером Торпу позвонил домой отец Гильен из Барранкильи, Колумбия. Ксавье не знал никого по имени Гильен, но когда вы имели дело с разными людьми, вы точно понимали кто такой этот некто по имени Гильен. Он принял звонок и сразу узнал голос Гейджа: «Это было чертовски неприятное путешествие, но я справился. Я буду на связи».       Вот и всё. Торп больше никогда о нём не слышал, кроме как в качестве сплетни среди нужных людей, раз в два или три года.       — Значит, ты его знаешь? — спросил Фосслер.       — Да, шапочно знакомы. Ты говорил с ним?       — О, да.       — Какое он имеет отношение ко всему этому? — спросил Торп.       — Будь я проклят, если я уверен, — сказал Фосслер. — Но он знает всех, кого я упомянул. У меня с ним была лишь короткая встреча. Неожиданно.       — Где ты его нашел?       — Он нашёл меня. Пришёл к тому месту, где я остановился. Другое место. Я переезжал. Несколько раз.       — Чего он хотел?       — Это было до того, как я нашёл Эрику, около пяти дней назад, — сказал Фосслер. — Я сидел в своей комнате у открытого окна, пытаясь подышать свежим воздухом — здесь сейчас сухой сезон, лето, ради всего Святого, — и тут в дверь постучали. Я встал и открыл её, а этот парень просто ворвался внутрь, знаешь, как бульдозер, грудью вперед, и мы оказались посреди комнаты, прежде чем я успел понять, что происходит. Я до смерти перепугался. В этой стране полно вещей, которые могут напугать тебя до смерти. Здесь нет правил. Всё можно обсудить, но ничего не изменить. В любом случае, я сразу увидел что он американец, и он начал задавать вопросы. Некоторые из них не имели для меня никакого смысла, и, думаю, он это понял. Поэтому я объяснился начистоту. Он посмотрел на меня: «Знаешь ли ты кого-нибудь в полиции?» Я сказал ему, что раньше работал в отделе по расследованию убийств. «Ни хрена себе! Знаешь ли ты Ксавье Торпа?» — спросил он. Я ответил: «Конечно». Поэтому я рассказал ему о тебе и об этом деле.       Звук автомобиля, гудящий, то появлялся, то исчезал из фоновых звуков. Фосслер продолжил.       — Он задавал несколько вопросов по этому поводу, и я ответил на них. Кажется, он был удовлетворен. Он назвал мне пару имён и ушёл, советуя мне следить за своей задницей и обязательно передавать тебе привет. Так я и наткнулся на Эрику. Имена привели меня прямо к Джанет Питтнер.       — И с тех пор ты его не видел?       — Верно.       — Ты сказал, что он был «замешан».       — Чутье подсказывает мне, что он как-то связан с причиной того, что ребята были напуганы. Это просто моя интуиция, ясно? И с тех пор, как он наткнулся на меня, я заметил за собой слежку. Возможно, это совпадение, но я так не думаю. Это женщина, девушка. Девушка из Гватемалы. Она хорошая. На самом деле, она, возможно, была со мной давно. Я бы не удивился. Даже сейчас я не всегда могу её найти, но если я постараюсь, то смогу её заметить. Она очень хороша.       — Ты думаешь, что Миллер и Бейн занимаются торговлей людьми?       — Нет. Я действительно не понимаю. Я совсем не думаю, что это так.       — И что тогда?       — Я не знаю. Слушай, я отключусь от этого телефона через двадцать секунд. Этот разговор не личный, Ксавье, запомни это. Послушай, если ты не можешь оправдать приезд сюда по этому делу, ну, ты знаешь, приезд, чтобы убедиться, что девушка жива, чтобы ты мог закрыть файл по этому делу, а затем взять выходной. Я прошу об одолжении, Ксавье. Я буду тебе должен. Спустись сюда, дай мне двадцать четыре часа своего времени. Вы с Уэнсдей много путешествовали. Ты знаешь, как оно есть. Я больше не могу обсуждать это по телефону, поверь мне.       Это было необычно. Джим Фосслер так не действовал. Бизнес «плаща и кинжала» был чужд его натуре. Его следственные действия были такими же приземленными, как и его рацион, состоящий из мяса и картофеля, — ничего необычного. Он не видел призраков, он не давал волю своему воображению. И он не просил об одолжениях.       — Что скажешь?       — Я поговорю с Дисталом завтра.       — Послушай, — сказал Фосслер, — Я должен знать, прежде чем мы закончим разговор по телефону. Сможешь ты это сделать или нет? Каждый день из Нью-Йорка летает один рейс. Континентальный. Он доставит тебя сюда сразу после наступления темноты. Мне нужно знать. Мне важно знать это сейчас.       Слушать такого человека, как Фосслер, сдержанного, невозмутимого ветерана, которого события вынудили выдать свою нервозность, было странным переживанием. Это было похоже на общение с помощью шифра. На первый взгляд, Фосслер никогда не изменял своему характеру, но его настойчивость проявлялась в нюансах и тонкостях. Он не собирался огорошивать вас этим. Когда вы общались с Фосслером, больше половины ответственности ложилось на слушателя.       — Хорошо, — сказал Торп. — Я вылетаю завтра вечером. Хочешь, чтобы я связался с Мари и спросил, есть ли у неё что-нибудь передать тебе?       — Нет, в этом нет необходимости. Я разговаривал с ней как раз перед тем, как позвонить тебе. Я заберу тебя в аэропорту, — он колебался. — Я ценю это, Ксавье, мне пора идти.       И через мгновение Торп услышал длинный гудок, обрывающий линию.

***