Глава 4

***

      Хотя было уже почти одиннадцать часов, утро оставалось темным, с угольной мглой и грязным туманом, висевшим в холодном воздухе.       Светочувствительные датчики поддерживали уличное освещение включенным, как будто наступил вечер, и все машины на улицах горели фарами. Легко было поверить, будто до рассвета осталось ещё несколько часов.       Торп избегал автострад и направился прямо по шоссе Манхеттена.       У него было много времени, поэтому он не стал бороться с пробками, что дало ему время подумать. Он не удосужился забронировать номер ни в одном из отелей Гватемала-Сити, предпочитая проявлять гибкость. А так он ехал туда с пустыми руками. Поскольку это была поездка не для официального расследования, он оставил тонкие файлы дела Эрики Миллер в офисе, и свою «беретту» ему придется запереть дома, что вызывало у него немалое беспокойство.       Он проехал через центр города, мимо вьетнамских магазинов, ресторанов и клубов, а затем под юго-западным шоссе, где характер улицы быстро изменился: древние гигантские водяные дубы нависли над мокрыми улицами и образовали огромный зеленый полог над старыми богатыми кварталами Ва́шингтон-Хайтс, а также кампусом Университета Райса.       Как только он добрался до Американской академии искусств и литературы, он свернул направо на Лафайетт-стрит, в район, популярный своими художественными галереями, разбросанными среди прекрасных домов на маленьких улицах, пышущих дорогой субтропической растительностью.              Свернув на один из этих переулков, он сразу же вырулил на небольшую гравийную дорожку и остановился перед Galerie Deux Femmes, старым двухэтажным домом, переоборудованным в большие открытые помещения для галереи на нижнем этаже. Верхний этаж полностью принадлежал дизайнерскому бюро Уэнсдей, которое она основала четыре года назад. Addams&Nevermore был сосредоточен исключительно на проектировании и издании рекламных буклетов и небольших книг.       С самого начала Уэнсдей решила сохранить свою фирму небольшой, обрабатывая только одну комиссию за раз, чтобы уделять всё свое внимание каждому проекту. Её решение сосредоточиться на качестве, а не на количестве, окупилось с самого начала, и теперь репутация её агентства была такова, что, когда они выполняли один заказ, всегда на очереди был другой.       Торп вышел из машины и поднялся по каменным ступеням старого дома к длинной веранде, протянувшейся вдоль всего здания.       В светлом вестибюле первого этажа он увидел Гуди Фрамп, теперь Гуди Лапьер, любознательную кузину Уэнсдей, помогающую Аддамс с галереей и владеющую вместе с мужем, коллегой Торпа, прилегающим к студии домом.       Ксавье помахал ей рукой и поздоровался улыбкой, его дыхание вздымалось шлейфами, а после повернулся к лестнице на полпути вниз по веранде. Через мгновение он обогнул первую площадку и уже был наверху лестницы, направляясь к двери из матового стекла, ведущей в студию.       Даже большое количество световых люков на высоком потолке не позволяло хорошо освещать хмурое дневное небо, и студия была залита ярким электричеством, что случалось нечасто. Несколько больших комнат выходили в просторное центральное пространство с паркетными полами и белыми стенами. Прямо напротив входа располагался конференц-зал с большим овальным столом из вишневого дерева, а справа от себя Торп мог видеть Гуди, работающую в модельной комнате, из которой доносился смолистый запах древесной стружки и клея.       Гуди вернула природный цвет волос, и теперь была рыжеволосой женщиной с алебастровой кожей и голубыми глазами, которые покрывались милой сеточкой морщинок, когда она улыбалась, что случалось довольно часто.       После замужества у неё сформировалась спокойная манера поведения, за которой скрывались твердая решимость и откровенное чувство юмора. Только сейчас, когда она работала над моделью издания книги Клэрис, она заправила подол своей длинной юбки в толстый кожаный ремень, обхватывающий ее тонкую талию, — импровизированный стиль удобства, в результате которого обнажилась значительная часть ее тела и бледные ноги сверкали из-под чёрной ткани.       Она играла коленями, слегка сжимая и раздвигая их в такт музыке, в то время как Паваротти ревел «La donna è mobile» из динамиков, которые стояли в модельном зале. Склонившись над столом в стойке с прямыми ногами, Гуди смотрела на модель под углом ниже уровня земли.       Не выпрямляясь, она повернула голову, увидела его и улыбнулась, не чувствуя дискомфорта от того, что её застали врасплох с поднятой юбкой, а её волнистые волосы развевались вокруг головы, как янтарный нимб.       Торп помахал рукой, в разговоре не было необходимости, так как Гуди не смогла бы услышать его из-за голоса Паваротти, повернул налево и пошёл по короткому коридору в студию Уэнсдей.       Он остановился в дверях, любуясь на свою женщину.       Уэнсдей расположилась у чертёжной доски, босиком, полусидя на табуретке, поддерживая свой вес одной босой ногой, отвернувшись от него на три четверти. Волосы её были собраны назад в круглый небрежный пучок, а новые очки в черепаховой оправе плотно сидели на носу, она сосредоточилась на рисунке, зажав в зубах зеленый карандаш для рисования и измеряя какой-то небольшой размер на листе с помощью треугольной шкалы.       — Ты хорошо слышишь Лучано? — спросил Торп, и Уэнсдей вздрогнула и обернулась.       — Боже, — ухмыльнулась она. — Я не слышала, как ты вошёл.       — Я мог бы войти, стреляя, и ты бы меня не услышала, — усмехнулся Торп, входя и почти закрывая за собой дверь, приглушая звучащий итальянский тенор настолько, чтобы они могли слышать друг друга, не крича. — Старина Пит когда-нибудь жаловался на громкую музыку?       — Никогда, — усмехнулась Уэнсдей. Сняла очки, положила их на доску и вставила карандаш в плотный узел волос на макушке. Она встала. — Но Гуди обычно не разговаривает так громко. Она начинает разочаровываться в модели… и музыка становится громче. — Уэнсдей потянулась за чашкой кофе, стоявшей на столике рядом с чертежной доской. — Какие у тебя планы, милый?       — Я еду в Гватемалу.       — Ох, — сказала она, склонив голову набок и повела плечами. Она подошла к маленькому дивану под окном, выходившим на улицу, и села. — Сейчас?       — Ну, сегодня днем. В пять сорок. Я еду домой собирать вещи.       — Как долго ты будешь там находиться?       — Несколько дней. Я не думаю о большем.       — Я надеялась, что Алекс заставит тебя вести себя прилично, — попыталась пошутить она.       — Я буду дома к четвергу. Туда и обратно, вот так.       — Я не знаю. В Латинской Америке время кажется тебе деформированным.       — Время поджимает всех, — сказал он. — Я думаю, что Джим Фосслер испытывает некоторое напряжение.       Уэнсдей кивнула. Она сидела на диване, наклонившись вперед, ноги вместе, предплечья покоились на коленях, в руках у неё был кофе. Торп держал кепку в руках и даже не снял куртку. Он провел пальцами по своим темным волосам. Ему нужно было подстричься, но с этим придется подождать.       — Там сейчас лето, — напомнила ему Уэнсдей, поднимая глаза. — Не забывай об этом. В этой шерсти тебе будет некомфортно.       — Да, Фосслер сказал, что у них довольно тепло.       — Ты сказал, что рейс в пять сорок. Хочешь, чтобы я отвезла тебя в аэропорт?       Он покачал головой.       — В такой час ты просто потратишь кучу времени на скоростной трассе, а в такую ​​погоду будет ещё хуже. Машину оставлю на долгосрочной стоянке. Это проще всего, — он посмотрел на чертежную доску. — Как твои дела с заказом?       — Теперь не так уж и плохо, — сказала она, повышая голос, радуясь, что удалось уйти от темы его отъезда. — Испанцы приедут в течение следующих двух недель, чтобы ещё раз всё осмотреть. Это, должно быть, последний отзыв. А потом мы все отправимся в Мексику на открытие. — Уэнсдей встала, повернувшись к доске. — Что ты думаешь?       — Я уже тебе говорил, — сказал он, подходя к ней. — Лучшая твоя работа на данный момент.       — Да, знаешь, мне это нравится всё больше и больше. Это великолепное место с видом на Тихий океан.       Торп был немного позади неё, глядя через плечо.       Он бросил куртку и кепку на диван, подошёл и обнял Уэнсдей сзади обеими руками, обхватив её за талию, гладя ладонями её бедра, а затем двигаясь по её животу и ниже. Он поцеловал её шею, хрупкий изгиб, плавно перетекающий в её плечи, а затем скользнул губами и тронул языком там, где мог почувствовать туго затянутые волной пряди волос и ощутил, как шёлк её локонов, выбившихся из прически, падает ему на лицо.       Он вдохнул её запах, поцеловал нежную мочку уха, ощущая тепло её кожи на своем лице, которое всё ещё было прохладным от холодного утреннего воздуха.       Уэнсдей запрокинула голову, и Ксавье почувствовал, как у неё перехватило дыхание, когда его прохладная рука скользнула ей под блузку, под лифчик. Она повернулась к нему лицом, и его свободная рука расстегнула её блузку.       Ксавье тронул подушечками пальцев её беззащитное горло и хрупкую ключицу, оставляя на нежной коже дорожку щекотных мурашек.       Подцепил большим пальцем атласную чашечку лифчика и стянул её вниз, освобождая белоснежную грудь, затем засунул ткань белья под неё, подталкивая мягкую полусферу вверх.       Они смотрели друг на друга, Уэнсдей в неудержимом экстазе открывала и закрывала рот, её темные глаза медленно заполнились огненным желанием, разливающимся на скулах отчетливым румянцем. Ксавье нравилось наблюдать за тонкой реакцией Уэнсдей на настойчивые действия его умелых пальцев и касание горячих губ.       В ответ на его требовательные ласки, она нетерпеливо прикусила ярко блестевшую нижнюю губу, пока он освобождал вторую её грудь. Обе были до потери сознания желанными и соблазнительными для него. Торп ловко щёлкнул передней застёжкой лифчика, ладонями разгоняя в стороны атласную гладкость белья Уэнсдей, всей кожей чувствуя шелк её тёплой кожи.       Дав себе волю, он уже не мог остановиться, опьяненный той мощью, которую вдохнула в него Уэнсдей. Он пожирал ее взглядом, ладонями, губами, впитывал с исступленной жадностью мужчины, изголодавшегося по своей женщине, и ее трогательная обнажённость, гладкая кожа, шелк длинных, густых волос и страстное, упоительное чувство, которое он испытывал, лаская ее нежные груди, не только не утоляли его голодную страсть, но, напротив, разжигали в нем стремление наслаждаться ею снова и снова.       Изнемогающая от нетерпения, податливая Уэнсдей молча повиновалась ему.       Жемчужная пелена блаженного забвения упала на все его печали и горести. Оставалось лишь гибкое, горячее тело, изголодавшееся по его нежности и томному блаженству, и их больше нисколько не смущали ни место, где он начал ласкать ее, ни его умелые действия, заставлявшие обоих трепетать от страсти. Она расслаблялась, поддаваясь его напору, потом смело устремлялась вперед, чтобы вновь подчиниться и позволить потоку чувственности унести их вдаль, навсегда…              Ксавье придерживал её грудь на весу, медленно описывая большими пальцами круги сначала у одного плотного соска, потом у другого. Её пышная, упругая плоть отзывалась на пытку удовольствием одинаково, и, оба наливающихся цветом соска гордо потянулись вверх. Уэнсдей начала тяжело дышать и выгнула спину, упираясь грудью в его широкие ладони, вжимаясь в него, продлевая томительную негу разносящегося по ее телу экстаза. Торп, не останавливаясь, продолжил дразнить её так, что она откинула голову назад и издала долгий и низкий стон удовольствия.              — Тише, милая, — прошептал он, рисуя пальцами на её горячей коже узоры в медленном, сладостном ритме. Уэнсдей развернулась и прижалась у нему спиной и ягодицами и как в медленном танце начала двигать бедрами. — Нас могут услышать. Не шевелись… — заведя руку ей за голову, он собрал её распушенные волосы в кулак, второй рукой придерживая Уэнсдей спереди за шею. А потом снова резко повернул её и с силой сжал тонкую талию своими крепкими ладонями. Им обоим нужно было, чтобы она не двигалась.       Наклонившись вниз к её вздымающейся груди, он подразнил губами правый упругий сосок, одновременно лаская, сжимая и скручивая пальцами второй руки левый.       — Боже… — простонала она и подалась вперед, скользя животом ближе и теснее к твердым мускулам его пресса, настойчиво вжимаясь крутыми бедрами в его пах.       — О да, детка… — он не сдавался, позволяя губам и пальцам продолжать эту сладостную пытку.       — Пожалуйста, — умоляюще выдохнула она.       — Ммм. Хочу, чтобы ты кончила… вот так, — прошептал он, осторожно сдавливая зубами захваченный в его горячий влажный плен её плотный сосок.       — Ах! — вскрикнула Уэнсдей, извиваясь в его руках, но Торп всё ещё держал её крепко и не думал останавливаться.       — Пожалуйста… — она умоляла его, задыхаясь, а Торп наблюдал за ней: её яркие губы были расслаблены, голова откинута назад, и ей ничего не оставалось, кроме как принимать райское наслаждение, которое дарили ей его губы и пальцы.       Он понимал, что ей оставалось уже недолго.       — У тебя такая красивая грудь, Уэнсдей. Я мечтаю когда-нибудь взять тебя так…       Она полностью выгнулась в гибкой спине, дыхание её участилось, бедра напряглись, сильнее прижимаясь к его. Она была уже близко. Так близко…       — Давай же, — прошептал он, и она в тот же миг кончила — зажмурившись, давясь криком, неистово содрогаясь в ярких конвульсиях бешенного оргазма. Пройдя сжимающий её нутро чувственный пик, она расслабленно начала соскальзывать вниз, но Торп подхватил её, дрожащую и млеющую, и сжал покрепче.       Её веки дрожали, а затуманенные дурманом экстаза глаза широко распахнулись — в них отсвечивало детское изумление и восторг.       — Боже, я так люблю смотреть, как ты кончаешь!       — Это… было… — Она не могла отдышаться и найти подходящие слова.       — Знаю, — Ксавье наклонил её голову поудобнее, приникая к ней глубоким поцелуем и говоря ей без слов, что она для него значила.       Она была исключительной, единственной, от которой он не мог мысленно отвлечься, отрешиться. Особенно в минуты неистового, всепоглощающего вожделения он помнил о ней. И это поражало его, ибо он знал достаточно девушек и всегда, если того желало его мужское эго, пренебрегал их чувствами, больше заботясь о собственной эйфории, которую он мог получить от них, чем о том, чтобы удовлетворить их чувственность, пытаясь обмануть лицемерными увещеваниями…       С Уэнсдей же он не мог забыть, что это её он держит в своих объятиях, что это в его власти привести ее в восторг, опьянить, повергнуть в изнеможение, что именно её тело покоряется его воле, что её гордые губы, побежденные, приоткрываются под его губами.       Он никогда не забывал о ней.       Возможно, это была привычка, которая появилась у него еще в те времена, когда их любовь только зарождалась. Уэнсдей была тогда такой недоступной и дерзкой, что он вынужден был проявлять к ней особенную чуткость, чтобы приручить ее. Но волшебство ее влияния на него не заканчивалось.       Не было бы преувеличением сказать, что чувственность Уэнсдей всегда имела в истоке своем что-то тайное и духовное, что делало возвышенными — в прямом смысле этого слова — самые нескромные движения ее прекрасного тела.       Торп не сводил с нее глаз, любуясь ее телом, чувствуя как томительный жар его желания достиг высшего предела, и вдруг решительно отстранился, а Уэнсдей растерянно заморгала.       — Я хочу тебя, — он обхватил её за талию, снова сажая к себе на колени. Положив одну руку ей на бедро, Ксавье потянулся к молнии на брюках, освобождая свой нетерпеливый член.       Глаза Уэнсдей потемнели ещё больше, окончательно выдавливая темно-кофейную радужку бездной зрачка.       — Нравится? — горячо зашептал Ксавье.       — М-м-м… — одобрительно заурчала она.       Он обхватил пальцами свой член, поступательно двигая рукой вверх-вниз у неё на глазах.       — Ты кусаешь губы, миссис Торп.       — Потому что голодна…       — Проголодалась? Уэнсдей Аддамс-Торп, благодаря твоим прелестям этот день - один из лучших!       Она снова издала этот звук: глубокий, сексуальный, горловой, и облизала яркие губы, наблюдая, как он ублажал сам себя.       — Понятно. Тогда начнем с десерта, — его так и подмывало на пошлые шутки, но Торп не был уверен, что это будет правильно воспринято. — И, может быть, я ещё смогу кое-что для тебя сделать. — Ксавье положил обе руки ей на талию, чтобы она удержала равновесие. — Вставай.       Она сделала это движение неприлично быстро. Ее влекли интерес и вожделение.       — Опустись на колени, — тихо, но властно, не спуская с неё горящих красноватым огнем похоти глаз, прошептал он.       И тут же в ответ в её быстром взгляде промелькнул чувственный восторг. На колени она опустилась на удивление грациозно.       Торп подался чуть вперед, а она улыбалась, довольная, разомлевшая, хмельная от удовольствия, словно он предлагал ей самое желанное лакомство, изысканное угощение.       — Поцелуй же меня, — прорычал Ксавье и от предвкушения закрыл глаза. А она перевела томный взгляд с его члена на довольное лицо, и, ловко подавшись вперед, хищно приоткрыла губы и алчно провела языком по своим зубам. — Давай, детка.       Она наклонилась ещё ниже, двинувшись вперёд, и нежно поцеловала подрагивающую головку его достоинства. Её чёрные как безумный мрак, заманивающие глубиной похоти глаза были устремлены на Ксавье.       Ему вдруг стало безумно жарко.       Он положил руку ей на щеку, и она провела языком по всему члену. Он вздрогнул, и она резко наклонила голову, втянув его плоть в свой рот и начала работать языком и губами — жадно, с азартом.       — Боже… моя Уэнс… — откинул он назад голову, выстонав её имя. Её рот — это был его персональный рай.       Торп подался вперёд, погружаясь глубже в её горло, и она принимала его всего, целиком.       Чёрт…       Сквозь пелену сладостного дурмана смотрел, как ходила вверх-вниз её голова. Она была такая неутомимая, и так хорошо у неё это получалось, ласкать его губами и языком.       Но Торп не хотел кончать ей в рот. Держа её голову обеими руками, чтобы замедлить и контролировать темп, он придушено зашептал: — Полегче, детка, подожди, милая…       Тяжело дыша, он движением бедер направлял её рот. Вниз. Вверх. Её язык творил с ним неземное волшебство.       — А-а… — наконец, выдохнул он и закатил глаза, теряясь в её ритме. Ксавье резко остановился и схватил Уэнсдей, усаживая к себе на колени. — Остановись, малыш….       Он быстро и резко расстегнул её джинсы и стянул их с неё вместе с трусиками.       Она скользнула вниз на его колени, посмотрела в мужское лицо из-под длинных полуопущенных ресниц, и вид у неё был чертовски довольный. Потом облизнулась, обхватила влажными пальцами его член, наклонилась вперёд и опустилась на него, мучительно медленно-медленно поглощая своей горячей узостью.       Чувствовать её было для него ни с чем не сравнимым удовольствием.       Он не выдержал, приподнял её, стряхнул с покатых плеч невесомую блузку, уронив её на пол. Положил руки ей на бедра, придерживая и останавливая.       — Замри. Дай мне почувствовать тебя.       Она перестала двигаться, и её тёмные-тёмные глаза светились любовью и какой-то внутренней чувственностью; её губы были приоткрыты и влажны там, где она прикусила нижнюю.       Она — вся его жизнь.       Выгибаясь, он вошел в неё глубже, и она застонала и закрыла глаза.       — Мое любимое место, — зашептал он ей в шею. — В тебе. В моей жене.       Её пальцы зарылись в его длинные волосы, её губы нашли его, её язык столкнулся с его, и она начала двигаться, поднимаясь и опускаясь, оседлав его.       Она подпрыгивала на нём, двигалась вверх и вниз. Быстро. Ещё быстрее. Темп был просто бешеный.       Он застонал, запуская руки в её волосы, и его язык приветствовал её, и эта пара выдала свой танец, который они оба так хорошо знали.       Она была такая неутомимая и жадная. Ей нужно было ещё и ещё.       Как и ему.       — Слишком быстро, детка… — он сдвинул руки с её бедер на ягодицы и снова взял под контроль темп, выравнивая, сохраняя их общую скорость.       Она вскрикнула.       — Да! Да, малыш… — твердил он сквозь зубы, пытаясь продлить это изысканное удовольствие, их общую жгучую пытку.       Их страсть нарастала, и Ксавье опять овладел её ртом.       Его Уэнсдей, его Уэнс. Будет ли так всегда?       Так страстно.       Так желанно.       Так безудержно.       — Я люблю тебя, Ксавье. Люблю. И всегда буду любить.       Её слова — его конец.       Он уже не мог сдерживаться, только не после всего сегодняшнего напряжения. Ксавье прижал её к себе и отпустил свои внутренние тормоза, изливаясь в громком бесстыдном крике, кончая жестко и быстро, увлекая и Уэнсдей за собой. Её влажное в испарине тело сотрясали яростные конвульсии, а потом они оба замерли.       Вместе выплывая из трогательной глубины наслаждения.       Она вдруг по-детски как от внутренней боли сморщила губы, будто собралась заплакать.       — Эй! — Ксавье обеспокоенно взял её за подбородок. — Что случилось? Я сделал тебе больно?       — Нет, — выдохнула она торопливо. Торп аккуратно убрал волосы с её лица, большим пальцем вытирая скатившуюся по щеке слезу и целуя её.       — Что случилось, малыш? Скажи мне.       Она смотрела на него блестящими от слез глазами.       — Ничего. Просто иногда я не выдерживаю этой огромной любви, — пряча лицо на его груди, прошептала она.       Его сердце в миг словно растаяло и возродилось заново.       — У меня с тобой так же, — он прикоснулся губами к её губам в нежнейшем из поцелуев.       Смутная тревога, сомнение, забота о другом — именно это порождало в них ту упоительную страсть, когда сознание вмиг затуманивалось, и они сливались воедино в непреодолимой и почти магической близости. Минуты опьянения и экстаза, обоюдной слабости, нескромной непринужденности, и в момент, когда оба в изнеможении отпускали себя, — разливалось по их телам словно ощущение смерти и вечной жизни!       Она одна умела дарить ему подобные мгновения, и он всегда был восхищен тем, как она угадывала его желание. Не было движения, которое она не сумела бы подхватить или, наоборот, когда это было нужно, удержать. И когда сама она, ослепшая, словно неживая, была повергнута в бездну, её руки, её тело, её губы, ведомые таинственной наукой, которую прародительница Ева передала своим дочерям, продолжали подчиняться ему, знали, когда нужно оторваться от него или снова прильнуть, сжать его в своих объятиях или отпустить.       Он никогда не забывал о ней, потому что, владея её телом, никогда не был уверен, что это навсегда, что она снова не ускользнет от него.       Он знал, что в ней нет больше покорности, присущей совсем юным женщинам, что она оставила на тернистом пути собственную совесть, обретя взамен трезвую независимость.       Она замерла, отвечая на его касания. И ее белоснежная улыбка осветила путь его темной душе.       Уэнсдей оставила на его груди след из невесомых поцелуев, она обреченно льнула к нему, прижимаясь щекой к его сердцу. Он гладил её по волосам, проводил пальцами по гибкой мокрой спине.       — Хочу чувствовать тебя сильнее, — Ксавье заключил её в объятия и провел губами по её хрупкому плечу до самого уха. — Ты божественно пахнешь, миссис Торп.       — Ты тоже, мой агент, — она снова поцеловала его грудь и, расслабившись, облегченно выдохнула и рассмеялась.       Он не знал, как долго они сидели, обнявшись, но это время было как бальзам на его душу.       Они — одно целое. Напряжение между ними, недавно сковавшее их общение, исчезло. Ксавье целовал её волосы, вдыхал аромат своей жены, и в его мире снова настал нужный ему порядок.

***