Глава 3

***

      — Тебе не холодно? — Уэнсдей зашла в библиотеку с кофейным сервизом на подносе.       Торп снова стоял перед камином, поднося то одну ногу к огню, то другую. Ноги Уэнсдей никогда не мёрзли. На самом деле она была настолько добродушной, что, казалось, вообще не чувствовала последствий зимы. Она носила только хлопчатобумажные свитера, а её большими уступками в зимней одежде для дома были длинные брюки, в остальное время года она носила их реже, и ходила без обуви. Обычно она носила сандалии или открытые туфли.       Поставив поднос с фарфором на низкий столик из розового дерева перед диваном, она налила каждому по чашке кофе. Взяв свою, она вернулась туда, где сидела раньше, повернулась боком и снова засунула ноги под подушку.       — Выпей кофе, милый, пока он горячий, — сказала она.       Уэнсдей сделала глоток своего кофе, чёрного и обжигающего, она всегда пила чистый кофе, и ничего сложного в этом не было. Торп же добавил одну ложку сливок, не молока, которое не терпел, и несколько стружек горького шоколада. Что касается температуры напитка, он любил от горячего до очень теплого, но не обжигающего.              Ксавье наклонился и выключил газовую горелку в камине. Поленья теперь горели сами по себе, издавая мягкий потрескивающий звук и распространяя сладкий пряный аромат.       — У Рамоны был хороший семестр, — сказала Уэнсдей, наблюдая за ним, когда он подошёл, сел на край дивана и поставил перед собой свой кофе. — Некоторое время я боялась, что всё это безумие дома отвлечет её. Она получала много писем от семьи после того, как её двоюродный брат был убит в Медельине.       — Я не знаю, как она могла думать об учебе, когда всё это происходило, — вздохнула Уэнсдей.       — Ей повезло, — сказал Торп, беря с подноса нож для чистки овощей и кусочек горького шоколада «Линдт» и ловко стачивая тонкие завитки в свой кофе. — Возможно, она попытается закончить университет в Боготе.       — Я думаю, — добавила Уэнсдей. — Какой же это всё-таки бардак.       Торп добавил в чашку ещё сливок и помешал кофе, глядя через французские двери на сгущающийся серый день.       Он подумал о Модесто Солисе, который помог своей племяннице выбраться из Колумбии. Было ошибкой полагать, что вся страна парализована нарковойнами. Были миллионы людей, которых он, казалось, никогда не касался напрямую, хотя это была растущая угроза и, вероятно, затрагивала их так, как они даже не подозревали. Но для таких мужчин и женщин, как Модесто, которые работали в правоохранительных органах, это было кошмарное десятилетие. Это изменило их жизнь, изменило их взгляды на мир и даже на самих себя. Добродушный Модесто, которого Торп знал в прошлом, за последние годы превратился в серьёзного человека, подозрительного и недоверчивого. Родной брат Модесто, отец Рамоны, Рене, умер почти восемь лет назад. Он также был детективом в Боготе и стал одной из первых жертв войн с наркотиками. Это был долгий путь, и конца ему не было видно.       — Эбигейл звонила, пока тебя не было сегодня днём, — сказала Уэнсдей. — Она останется ещё на неделю.       Торп кивнул, всё ещё глядя за французские двери.       Стареющая домохозяйка-мексиканка, которая была с семьей Аддамс ещё до рождения Уэнсдей, навещала свою семью в Мехико. Это была ежегодная поездка, которая обычно длилась несколько недель.       — Я собираюсь пойти дальше и спросить Лидию, не хочет ли она остаться на полный рабочий день, — добавила Уэнсдей, обращаясь скорее к себе, чем к Торпу. — Можно ожидать, что Рамона мало что сделает здесь в этом семестре. По крайней мере, пока она работает по восемнадцать часов.       Когда Эбигейл постарела, большой дом, которым она когда-то управляла с дисциплиной семейного старейшины, постепенно стал для неё трудоемким. Уэнсдей и Рамона помогали ей, когда могли, а о том, что они не могли сделать, заботилась другая мексиканка, Лидия Кироа, приходящая на неполный рабочий день. Лидия, которой было далеко за сорок, всегда носила свои черные волосы, заплетенные в одну длинную косу, свисающую по спине, обладала ангельским характером и делала себя незаменимой. Все они, даже всё более эксцентричная Эбигейл, критически оценивавшая человеческие слабости, полюбили её и считали членом семьи.       — И мне тоже пора проводить больше времени в студии, — продолжила Уэнсдей. — Новая комиссия в Кэрисе становится всё более требовательной…       Торп почти не слушал Уэнсдей. Он думал о том, что одной из вещей, которая делала такого человека, как Фосслер, очень ценным, был его опыт.       Хотя четыре года назад Джим досрочно ушёл из полицейского управления, он повидал на восемь или девять лет больше хаоса, чем сам Торп. Человек, узнавший так много, не слишком обрадовался, столкнувшись с чем-то необычным. Он пережил достаточно, видел так много разных событий, которых никогда раньше не встречал, только для того, чтобы узнать, что в конце концов он встретит их снова, или вариации их развития, что было трудно волноваться из-за чего-либо еще. И всё же здесь был Фосслер, звонивший из Гватемалы, действующий вопреки своему характеру, Фосслер, оказывающий давление на Торпа, чтобы тот принял решение приехать. И затем, оглядываясь назад на последние несколько минут их телефонного разговора, Фосслер сделал одну вещь, которая обеспокоила Торпа. Он не объяснил, почему дал ему те имена и адреса. Конечно, Фосслеру не было необходимости тратить время на то, чтобы передать эти имена и данные о людях Ксавье, если он собирался встретиться с ним уже на следующий вечер.       — Эй, — услышал он Уэнсдей. — Я думаю, твой кофе уже в порядке.       Торп остановился, поняв, что всё ещё помешивает кофе. Он оглянулся на Уэнсдей, изучавшую его, и пожал плечами.       — Хорошо, что у тебя на уме? — спросила она.       — Ничего, правда, — сказал он и сел на маленький диван, скрестив ноги и держа чашку с блюдцем на коленях. Он находился всего в нескольких дюймах от ног Уэнсдей, достаточно близко, чтобы почувствовать аромат духов на её одежде.       — У тебя никогда в жизни не было «ничего» на уме, — улыбнулась она. — Ты не умеешь этого делать.       Он посмотрел через окно библиотеки на холодный пейзаж снаружи, где водянистый дневной свет терял силу, уступая место синим зимним суткам перед вечером.       — Чёртова погода, — задумчиво сказал он.              — Кто это звонил тебе после обеда? — спросила Уэнсдей, наклоняясь и ставя чашку кофе на поднос. — Это та, с кем ты встречался?       — Да, — кивнул Торп. — Именно она.       — И ещё тебе кто-то позвонил некоторое время назад. Я видела пропущенный на твоем телефоне, когда ты забыл его на кухне. — Уэнсдей провела рукой по волосам, чтобы убрать их с лица. Её локоны стали гуще и заметно длиннее, и нити кораллового блеска пронизывали насыщенный шоколадный цвет и придавали женственный вид её красоте, которую Торп находил безошибочно сексуальной, и это было удачей, потому что шоколадный оттенок оставался. Уэнсдей и в голову не пришло бы покрасить волосы. Это просто не входило в сферу её рассмотрения.       — После обеда звонила Дженнифер Миллер, — сказал Торп. — Джим Фосслер нашел её дочь, живущую в Гватемале.       — О, Боже мой! — подняла вверх брови Уэнсдей. — С ней всё в порядке?       — Судя по всему, да, с ней всё в порядке. А после несколько минут назад позвонил Фосслер. Он думает, что у девушки какие-то неприятности. Хочет, чтобы я приехал и остался на пару дней. Помочь ему разобраться с этим.       — Ты собираешься это сделать?       Торп кивнул, попивая кофе.       — Мне придется.       Ксавье поведал ей о содержании двух последних разговоров, опустив большую часть загадочного поведения Фосслера, и это звучало так, как будто он собирался приехать в Гватемалу только для того, чтобы уладить формальности по закрытию дела Эрики.       — Но в этом нет необходимости, не так ли? — спросила Уэнсдей. — Ты мог бы связаться с посольством, чтобы подтвердить, что она жива, или сделать что-то ещё, что для этого потребуется, не так ли?       — Я мог бы, да. Но я предпочитаю сделать это сам. Я хотел бы познакомиться с девушкой. И хотел бы сделать это независимо от того, будет ли это официальная поездка или нет.       — Я не знала что тебя так заинтриговало это дело.       — Сейчас — да. Фосслер раздобыл кое-какую интересную… информацию, — Ксавье наклонился вперед и поставил чашку на аккуратную стопку журналов по искусству, лежавшую на полу рядом с ним.       Он придвинулся ближе к Уэнсдей и обнял её левой рукой за ноги, прислонившись к ним спереди, чувствуя их тепло на своем боку. Они сидели так некоторое время, пока синий зимний свет не потемнел, а поленья загорелись более медленным и тихим пламенем.       Уэнсдей ничего не сказала, но Торп чувствовал, как она двигает ногами под подушкой. Он осторожно перевел на неё взгляд, надеясь наблюдать за ней незамеченным.       Она смотрела на огонь, её брови нахмурились, а волосы, волнистые коралловые пряди теперь стали ещё более заметными, подсвеченные светом камина, падающие вниз, снова обрамляя лицо. Это был этюд борьбы света и тени, снова в стиле итальянского барокко.       Теперь, когда ночь сгустилась вокруг их дома, высокие стены библиотеки освещались только лампой с зеленым абажуром, при которой Торп читал за обеденным столом, и маленькой китайской лампой с пестрым стеклянным светильником, стоявшей на длинном столе красного дерева у спинки дивана. Эти два источника мягкого света и мягкое, колеблющееся сияние камина — вот и всё, что рассеивало темноту и позволяло случайным отблескам пробиваться на позолоченные корешки книг.       Торп прекрасно осознавал, что во время обсуждения ситуации у Джима Фосслера в Гватемале атмосфера беспокойства просочилась в теплую библиотеку, как холодный сквозняк. Уэнсдей не обязательно было быть неискушенной, чтобы почувствовать это, чтобы она интуитивно уловила стойкий запах риска. Ей также не нужно было озвучивать то, что, несмотря на сказанное Торпом, на самом деле он не должен был этого делать.       Он не знал, как она выбрала поступать в подобной ситуации, только то, что она, должно быть, решила никогда больше не делать это предметом их раздора, когда он выбирал сделать что-то, что она считала излишне рискованным. Точно также он никогда не заявлял, что не откажется, даже ради неё, от работы, которая регулярно ставила его на путь неопределенности. В некотором смысле, то, что она предпочла держать язык за зубами — тактика, против которой он вряд ли мог возражать, поскольку сам всегда предпочитал избегать конфликтов, — опечалило его.       В прошлом тот факт, что на неё можно было положиться в том, что Уэнсдей выскажет свое мнение по этому вопросу, был для него чем-то вроде утешения, поскольку её возражения были неизменно решительными и прямолинейными. И дело было не в том, что сейчас она не скрывала своих чувств. Она просто решила быть более сдержанной только в этом одном вопросе, и Торп знал, что любое сожаление с её стороны напрямую отразится на его собственной непримиримой натуре.       Они задержались в библиотеке ещё долго, вместе глядя на огонь, пока в камине не остались только тлеющие угли.

***

      Будильник Торпа прозвенел в пять сорок пять.       Он убрал руку с Уэнсдей, потянулся к прикроватной тумбочке, выключил будильник, а затем снова спрятал руки под одеяло.       Уэнсдей не шевелилась и не собиралась шевелиться ещё два часа. Поскольку она не приходила в студию до одиннадцати часов, а смена Торпа начиналась в восемь, он всегда давал ей поспать. Так было уже много лет.       Ксавье прижался к ней ещё на несколько минут, благодарный за то, что у неё такая горячая кровь и спит она только в трусиках. Но он не закрывал глаза. Господи, было темно, как в полночь, и это ещё одна причина, по которой зима оказалась паршивым временем года.       Через несколько мгновений его мысли вернулись к Джиму Фосслеру, что было верным признаком того, что ему пора идти и вставать. Смирившись, он снова высвободил руки из-под Уэнсдей и встал с кровати. Ему показалось, что он слышит дуновение ветра, и это заставило его съёжиться, но когда он подошел к окну и выглянул наружу, то увидел голые деревья на фоне тусклого зарева пасмурного неба, и черные силуэты их костлявых ветвей были неподвижны. Он повернулся и пошел в ванную.       Ксавье принял горячий душ, долго стоял под дымящейся струей воды, пока не почувствовал тепло по всему телу. Уэнсдей говорила ему, что его горячий душ удаляет натуральные масла из его кожи, но он подумал, что оно того стоит, если он сможет начать день в тепле.       Он вышел из душа, быстро вытерся, расчесал мокрые волосы, обернул полотенце вокруг талии и побрил скулы, аккуратно проредив бороду. Ксавье высушил волосы, снова причесал их, брызнул на лицо немного одеколона и пошел в гардеробную одеваться.       Ровно в шесть тридцать Торп спустился по каменной лестнице и через широкую прихожую зашел на кухню. Он осмотрел банки с кофе, выбрал суматранскую обжарку, а затем смолол столько зерен, что хватило бы на четыре чашки.       Обычно к тому времени, как кофейный аппарат переставал бурчать, Эбигейл уже была на кухне в домашнем халате, её густые, посеребренные сединой волосы были расчёсаны и свисали по спине длинными волнами. Они вместе готовили завтрак, чувствуя себя комфортно в обществе друг друга, в соответствии с распорядком дня, сложившимся за многие годы, а затем вместе ели, сидя за огромным разделочным столом в центре кухни. Когда погода не была холодной, а это было всего пару месяцев в году, они завтракали на соседней террасе.       Но поскольку сейчас Эбигейл была в Мехико, он сидел на кухне один, думая о Дженнифер Миллер, пока ждал кофе и нарезал толстые ломтики бекона, чтобы позже закинуть их на гриль. Пока всё разогревалось на сковороде, Ксавье прошел по короткому коридору к боковому крыльцу, приготовился к ожидаемому холоду и вышел на улицу.       Затаив дыхание, он поспешил по извилистой подъездной дорожке к главным воротам, где разносчик газет просунул их через кованую решетку. Он снял пластиковые упаковки с бумаг, когда быстро шёл обратно по подъездной аллее, затем положил обертку в бумажный пакет у бокового входа, когда заходил в дом.       К тому времени, как он вернулся на кухню, бекон уже аппетитно шипел. Ксавье бросил бумаги на разделочную доску, быстро схватил вилку и принялся перекладывать кусочки бекона на гриле. Он взял два яйца, которые уже достал из холодильника, разбил их в миску, быстро взбил венчиком и покромсал туда же две зеленые луковицы. Он отрезал два толстых ломтика хлеба от буханки, лежавшей на столе, и положил хлеб в тостер, перевернул бекон и вылил яйца на сковороду. Через несколько минут всё было готово, сложилось сразу, как произведение камерной музыки. Он положил всё на большое блюдо, потянулся за газетами и сел есть и читать. Зимой в теплой комнате смешанные ароматы кофе, жаренного бекона, яиц и лука делали завтрак его любимым блюдом дня.       Ровно в половину восьмого Торп надел кожаную куртку в прихожей, крепко напялил кепку на голову, натянул перчатки и вышел на холодное тёмное утро под парадное крыльцо. Он завёл «ягуар», дал ему поработать несколько минут на холостом ходу, а затем выехал на открытый воздух, проделав последнюю половину кругового проезда, нажимая пульт на передние ворота и выезжая между ними на улицу. Это был распорядок дня, который не менялся ни на пять минут в течение года. И обычно это был последний раз за остаток дня, когда он мог с достаточной степенью достоверности предсказать, что произойдет через минуту.       Как только Торп вошёл в дверь отдела ФБР по расследованию убийств, он направился прямо в офис Алекса Дистала, даже не остановившись, чтобы выпить чашку заведомо плохого кофе из кофейного автомата внизу, кофейник которого всегда работал.       Дистал уже был там, сгорбившись над бумагами на своём столе, как антропоморфный буйвол, в белой рубашке в стиле вестерн с пластиковыми перламутровыми кнопками.       — Доброе утро, Ксав, — сказал Дистал, поднимая глаза, когда Торп вошёл в дверь. Он потягивал домашний кофе, чёрный, как сырая нефть, из жестяной крышки слегка ржавого и помятого термоса, стоявшего на углу стола. Потёртый костюм шоколадно-коричневого цвета висел на проволочной вешалке сбоку от шкафа для документов позади него, а над ним, у переднего края, маленький красный пластиковый радиоприемник тихо играл музыку в стиле кантри, что-то с ритмичной скрипкой.       — Есть минутка? — Торп снял свою кепку и повесил её на вешалку возле двери Дистала. Он сунул перчатки в карман кожанки и начал расстегивать куртку.       — Еще бы. Под любым, чёрт возьми, предлогом — простонал Дистал, бросая шариковую ручку на разбросанные бумаги. Он выпрямился, расправил могучие плечи и покрутил ими так и сяк, как будто был там всю ночь.       — Я пришёл на час раньше, просто чтобы заняться этим дерьмом, и такое чувство, что я провел здесь все выходные, — Алекс потянулся к своему термосу, открыл его. Дистал был единственным человеком, которого знал Торп, у которого всё ещё был термос, настолько старый, что он закрывался пробкой, — и быстро добавил немного кофе, переливающегося как сырая нефть, в оловянную крышку термоса, которую он использовал в качестве чашки. — Что у тебя на уме?       — Эрика Миллер, — просто сказал Торп, снимая куртку и вешая её на крючки рядом со шляпой.       Дистал остановил чашку на полпути ко рту: — О-о-о…       Торп рассказал Дисталу обо всём, что произошло накануне, о беседе с Дженнифер Миллер и более позднем телефонном разговоре с Джимом Фосслером. Пока он говорил, широкое добродушное лицо Дистала омрачилось, и он медленно встал, держа чашку кофе, и обошёл стол. Он остановился возле пустого стула рядом с Торпом, прислушиваясь и глядя на комнату отделения, которая начала заполняться приближающейся дневной сменой. Слушая и думая, пока говорил Торп, он небрежно подошёл и закрыл дверь своего кабинета, чтобы не допустить нарастающего шума снаружи, а затем подошёл и сел в кресло рядом с Торпом, пока Ксавье продолжал. Алекс немного развернул кресло так, чтобы оказаться лицом к Торпу, но при этом имел хороший обзор на комнату отделения через стеклянное окно. Огромная масса его тела занимала немного изношенное деревянное офисное кресло, которое время от времени скрипело, когда Дистал перемещал свой вес. Его живот, всегда здоровенный, но раньше более твердый, чем сейчас, обвисал немного больше, чем раньше, над пряжкой ремня, сделанной из гребня старой мексиканской шпоры с серебряной подкладкой.       Торп знал Дистала ещё с тех пор, как учился в академии ФБР.       Вначале они вместе служили офицерами, а позже впервые переоделись в штатское, выполняя одно и то же специальное задание вице-отряда. Они год работали в одной смене в отделе убийств, хотя и не всегда как партнеры. Одна из первых возможностей продвижения по службе, которую Торп упустил, досталась Дисталу. Они были близки, как братья, а это означало, что они знали друг о друге то, чего не знал никто другой, и уважали друг друга настолько, что так и оставалось.       Когда Торп закончил, Дистал некоторое время сидел, ничего не говоря, вытянув перед собой ноги размером с бревно, а ковбойские сапоги, начищенные, но изношенные, скрестил на лодыжках. Он снова покрутил плечами и шеей из стороны в сторону. Массивные и толстые мускулы, которые принесли ему славу в студенческом футболе и собрали поток предложений от профессионалов, доставляли ему ад, когда Алексу стукнуло сорок. Что-то мужское, заунывное и едва слышное сочилось из радио на картотечном шкафу.       — Гватемала, — сказал он наконец, покачав головой и тихо фыркнув, по-прежнему глядя в сторону дежурной части. Он держал жестяную кружку в толстых пальцах обеих рук, медленно, лениво поворачивая её. — Гвате-чёртова-мала! — Алекс поёрзал на стуле, и кожа его ботинок заскрипела. — Старик Джим-бо их выследил, — он задумался.       — Он даже по-испански говорит не так хорошо, — Дистал поднес жестяную кружку ко рту, не отрывая взгляда от комнаты дежурного, и подул на кофе. — Не могу поверить, что этот сукин сын Миллер заплатил ему за трехнедельную погоню за гусями. Фосслер, он бы поехал в Бангкок за те деньги, что ему платил Миллер. Но ему не следовало этого делать. Парень говорит по-испански не лучше, чем старина Джим-бо, ему не следовало ехать в эту проклятую страну.       На широком, гладко выбритом лице Дистала отразилось озабоченное раздражение. Для него Центральная Америка была такой же чуждой и экзотичной, как Бутан, и поэтому весьма подозрительной и, по-видимому, опасной. Кроме того, он не питал абсолютно никакого уважения ни к Джорджу Миллеру, ни к его способу ведения дел. Подняв толстый палец, он почесал хорошо подстриженный бакенбард. Дистал любил тщательно побриться и подстричься, и теперь, когда он был ближе, Торп почувствовал запах его Mennen Skin Bracer. Торп предположил, что Дистал не менял марку лосьона для бритья со школы, и уж точно пользовался им с тех пор, как Ксавье его знал.       — Чёрт, — сказал Дистал. — Чёртов Государственный департамент, конечно, может работать с некоторыми сквирелами, и я думаю, что сквирела страшнее Кейджа не бывает. Это страшно, чёрт возьми. Чёрт возьми! — Дистал покачал головой, размышляя. — Фосслер не верил, что дети занимались торговлей людьми, и не думал, что их беспокоила полиция?       — Он вообще никогда не обращался в полицию. Что, я полагаю, согласуется с его предположением, что это были не наркотики. И он определенно был немного напуган.       — На него это не похоже.       — Да.       — Ну, чёрт возьми. Я бы тоже испугался, как только сошёл с трапа самолета. У него есть на это право. Никто не станет совать нос в чужие дела в стране, которая посылает за тобой эскадрон смертников, если им не нравится, как ты ковыряешься в носу. Он нашел девочку, и именно для этого он отправился туда. Фосслеру следует вернуться домой, пока он ещё может дышать.       — Я думаю, он считает своим долгом разузнать побольше о том, во что может быть вовлечена эта девочка.       — Ну, я думаю, я это понимаю, — сказал Дистал, поворачивая голову в сторону Торпа. — Чего я не понимаю, так это почему ты думаешь, что тебе нужно ему помогать.       — Да ладно, Алекс, что мне оставалось делать? Сказать ему, что я не собирался ему помогать? Сказать, что он был предоставлен самому себе?       — Он взрослый мужчина.       — И он в безвыходном положении.       — Ему не следовало ввязываться в такого рода бизнес. Ты отрываешься от организации, которая сотрудничает с правоохранительными органами, ты действуешь самостоятельно, ты должен быть готов к тому, что попадешь в безвыходное положение.       Торп ничего на это не сказал.       — Вся эта история с Миллером выводит меня из себя, — добавил Дистал.       Торп, конечно, знал это. Дистал был искренне оскорблен попытками Джорджа Миллера использовать свой вес и манипулировать департаментом. Дистала нелегко было обидеть, но он находил Миллера особенно предосудительным.       — Он просит об одолжении, — пожал плечами Торп, имея в виду Фосслера.       — Чёрт возьми, это большое одолжение, вплоть до Гвате-чёрт-малы, — Дистал быстро поднял руку в знак согласия. — Я знаю, знаю. Ты поступаешь правильно, — примирительно выдохнул он, а затем он покосился на Торпа. — Но я не уверен, что ты поступаешь разумно. Когда ты уезжаешь?       — Рейс вылетает в пять сорок. Я приеду чуть позже наступления темноты.       — Департамент не пойдет на это, ты знаешь. Всё, что нам нужно сделать, чтобы закрыть это дело, переместить досье девушки в дальний угол ящика. Нам не нужны чёртовы показания под присягой, подтверждающие, что она жива.       Торп кивнул. — Я знаю это. Здесь всё в порядке. У меня нет ничего срочного, ничего такого, что не могло бы подождать несколько дней.       Ксавье теперь работал без партнера, что ему вполне нравилось. После того, как он вернулся из свадебного путешествия и до того, как ему назначили другого партнера на место Уилера, его сразу же взяли для выполнения пары специальных заданий, которые требовали от него самостоятельной работы. После этого он потратил шесть месяцев на то, чтобы привлечь новичка, который в конце концов объединился с кем-то ещё, и к тому времени у капитана Мерсера были другие заботы. Время шло, а Торп просто продолжал работать в одиночку.       — Хорошо, тогда у тебя есть два дня. Уэнсдей будет мне благодарна за это, — усмехнулся Дистал, поднимаясь со стула и подходя к своему столу. Он сел, отставил свою жестяную кружку в сторону и взял компьютерную распечатку офицерского расписания. Потянулся за шариковой ручкой, которой писал, и, нахмурившись, сделал пометку в светло-зеленых строчках распечатки. Он поднял глаза.       — Готово. Я чертовски надеюсь, что ты знаешь, что делаешь.       Торп пошёл в свой офис в дальнем конце дежурной части от Дистала и позвонил своему турагенту, который подтвердил место на дневном рейсе «Континенталь» в Гватемалу.       Он сделал ещё несколько звонков, отменив встречи, которые у него были назначены на ближайшие несколько дней, и проверил свой календарь, чтобы убедиться, что не забыл чего-то, что нельзя отложить. Когда он убедился, что всё в порядке, что всё остальное может подождать до его возвращения, он повернулся к своему картотечному шкафу и достал папку по Гватемале.       Торп научился делать обильные заметки всякий раз, когда работал над делом, которое уводило его из страны, под которым обычно подразумевалась Латинская Америка. Он вел досье по каждому из этих случаев с фотографиями и картами, а также именами полицейских агентов, с которыми он работал, и именами информаторов, которых он использовал. Время, конечно, не стоит на месте, и люди и их обстоятельства менялись с годами, но восстановление контактов с бывшими знакомыми часто было самым быстрым способом быть в курсе изменений в обществе, в котором этим людям приходилось функционировать. Но контакты Торпа в в органах безопасности Латинской Америки были более сложными из-за их постоянных интриг. Нужно было многое принять во внимание.       Ксавье пролистал свое гватемальское досье, просмотрел лица и имена — для начала достаточно, — закрыл папку, схватил куртку и кепку и вышел из отдела ФБР, не поговорив ни с кем, кроме Дистала.

***