Глава 24

***

      Питтнер изучал Торпа: его мятый костюм и мешки под глазами создавали обманчивый образ человека, чей разум, на самом деле, был столь же упорядочен, сколь и его внешность была расстроенной.       — Я собираюсь выслать тебя из Гватемалы, — сказал Питтнер таким тоном и манерой, что, если бы Ксавье не знал значения слов, он бы упустил воздействие послания. Интонация и содержание не имели никакой связи. — Вмешиваешься во внутреннюю политику, мочишься в сапоги генералам, общаешься с партизанами…       Их разделяла всего пара стульев, и Торп смотрел в покрасневшие глаза Питтнера. Он не знал, была ли его обида больше связана с недостатком сна или с наличием в крови виски, но что касалось слов Питтнера, Торп был почти уверен, что тот бросался пустыми угрозами. История о партизанах была очень дикой догадкой.       — …вмешательство в политику Госдепартамента…       Торп ничего не сказал.       — …например, «оперативный климат».…       — Чего ты хочешь? — спросил Торп тем же тоном.       — Всё, что у тебя есть.       — Относительно чего?       — Что касается всего, что ты сделал с тех пор, как приехал сюда, — сказал Питтнер без особого энтузиазма.       — Тогда тебе лучше заняться оформлением документов, — сказал Торп. — Но когда я вернусь в Штаты, я буду задавать больше вопросов, чем тебе будет удобно отвечать. Как я уже говорил тебе раньше, я не верю в «большие соображения». Мне плевать на политику Госдепартамента в сравнении с жизнью Джима Фосслера или жизнью Эрики Миллер. По моему многолетнему опыту, люди, которые всегда хотят говорить о «более крупных соображениях», не являются теми людьми, чья жизнь разрушается, чтобы эти соображения могли быть реализованы. Они приводят такого рода аргументы, чтобы оправдать, почему кто-то другой потерял свою жизнь или собирается потерять свою жизнь — всегда кто-то другой умирает. У меня нет терпения к таким смелым выражениям».       Питтнер терпеливо сидел ещё мгновение после того, как Торп замолчал, его ленивый взгляд был устремлён на Ксавье с непроницаемым спокойствием.       Торп старался, чтобы его голос звучал так же монотонно, как и голос Питтнера. Он подумал, что если у Питтнера так же скрутило живот, как и у него, то это было странное проявление дуэли двадцать первого века. Взрослые мужчины делают то, что должны делать зрелые люди в эпоху бесстрастия. Питтнер решил попробовать ещё раз.       — Гейдж водит тебя за нос, — сказал он.       — А ты нет?       — Он едва контролирует себя, если вообще что-либо контролирует.       — Ты работаешь с ним.       — Я должен.       — Я тоже. Никто другой не был таким любезным.       — Да, он сговорчивый, — сказал Питтнер.       — За мной сегодня утром тоже кто-то следил. Кто? — прямо спросил Торп.       Питтнер кивнул.       — Что случилось?       — Очевидно, на 18-й калле образовалась пробка из-за камер наблюдения. Все заметили друг друга. Куда ты пошел?       — Когда ты узнал, что женщина в морге — не Эрика? — спросил Торп, намеренно нарушая последовательность вопросов.       Питтнер отвёл взгляд в сторону ущелья за пальмами.       — Если бы я увидел её, я бы всё понял раньше, — сказал он. — Я не ходил в морг.       Торп изучал профиль Питтнера и понял, что с этого ракурса он выглядит старше, почти как другой человек.       — По той или иной причине наши специалисты по идентификации были заняты и не справились с заданием так быстро… Не смогли пройти туда, как только мы захотели… Я узнал об этом вчера вечером.       Беннет повернулся и отпил бурбон. Он о чём-то много думал. Торп не смог бы сформулировать, что, по его мнению, изменилось в Питтнере, но что-то поменялось даже в последние несколько мгновений. Беннет потерял удовольствие от того, что делал лучше всего.       — У всего есть продолжительность жизни, Торп, — сказал Питтнер, а затем медленно отпил из своего стакана, наслаждаясь сладостью виски в той точной, смачной манере, в которой, казалось, это делали люди, которые слишком сильно любили крепкий алкоголь.       — Человеческие жизни, отношения, договоренности, обиды, обязательства. Дела идут своим чередом.       Он осторожно поставил стакан примерно на то же место, где ставил его во время их разговора. Пот со стекла оставлял белёсые кольца на полированной поверхности деревянной столешницы, но Питтнер не подложил под неё ни салфетку, ни подставку. Если бы вы сказали ему об этом, он бы не понял, о чем вы говорите, пока вы не указали на это. Отделка мебели была далека от всего, что волновало Беннетта Питтнера.       — Несколько лет назад мы с Гейджем были довольно близки, — продолжил Питтнер. — Он всегда был ублюдком, но тогда он был симпатичным ублюдком. У него была неоспоримая жизнерадостность, своего рода искренний подход к миру, которым нельзя было не восхищаться. Знаете, не у многих людей хватает смелости сделать это, просто взять всё, что можно получить, беззастенчиво служа себе. — Питтнер на мгновение задумался. — С другой стороны, может быть, только потому, что я был молод, я мог терпеть его, я думал, что в нём вообще есть что-то приемлемое. Но, конечно, всё изменилось. Я изменился, бизнес изменился, мир изменился. Всё изменилось, кроме Гейджа. На самом деле, он тоже изменился, только не верил в это. Он не хотел меняться и не понимал, что этого невозможно не делать. В конце концов, он стал просто карикатурой на самого себя, нарисованной широкими мазками.       Питтнер уставился на стакан с бурбоном, стоявший на столе.       — У него с Джанет был роман, — неожиданно сказал он. — Довольно дикая интрижка. Они думают, что я ничего об этом не знаю. По крайней мере, Джанет так думает; Гейджу, вероятно, наплевать, так или иначе. Я полагаю, это было неизбежно. Они так похожи, их личности. Спонтанные, безудержные. Но мне было трудно справиться с этим. Я как будто эмоционально задыхался. Мне приходилось делать долгие, глубокие вдохи. Мне нужно было сосредоточиться. Это был ад.       Он прочистил горло.       — Насчет Эрики, — сказал он. — Я трахался с ней.       Торп не должен был удивляться, но он был удивлен. Ему пришло в голову, что он теряет способность предвидеть. Он начинал чувствовать себя старым бойцом, чьи стареющие руки больше не позволяли ему сохранять бдительность. Он получал слишком много ударов по голове. Торп вспомнил сверчков, которые наполняли воздух своим пульсирующим стрекотанием, когда он был здесь прошлой ночью. Теперь это был более глубокий скрежет цикад.       — Я не собираюсь «признаваться», — успокаивающе сказал Питтнер. — Я просто рассказываю тебе, как всё было. Ничего такого, чего ты не слышал или не видел раньше. Обычные вещи. Вот почему я попросил ребят пойти к Джанет, собрать всё в комнате Эрики и принести мне. Я никогда ничего не записывал, но я не знал, вела ли Эрика дневник или что-то в этом роде. Я сам просматривал это. Я ничего не нашел. — он остановился и отхлебнул немного бурбона. — Может быть, там ничего и не было. — эта мысль будто показалась ему разочаровывающей.       О Питнере было трудно что-либо сказать.       Он откровенно рассказал о своем романе, открыто признав, что это была обычная история мужчины средних лет и женщины намного моложе. Он не собирался притворяться, что в этом было что-то особенное, просто потому, что это случилось с ним, а не с одним из бесчисленных других мужчин средних лет, с которыми, как они видели, это случалось за годы их наблюдения за часто прозрачной и поверхностной жизнью людей.       Но Торп предположил, что небрежное отношение Питтнера к его истории говорит о том, что она была для него ложью. После того, что Питтнер пережил с Джанет, было понятно, что он нашёл бы в Эрике Миллер желанное убежище для своего мужского самолюбия. Серьезный вопрос заключался в том, почему Эрика пошла на это. Это тоже был удручающий вопрос, потому что непосредственным следствием было то, что у неё был мужчина не ради мужчины. К сожалению, в то, что у неё был бы мужчина, было невероятно. Скорее всего, она думала, что это ей что-то даст. Питтнер знал это.       — Я пришёл в себя намного позже, — сказал Питтнер. — У меня была ночная потливость из-за этого. Я не знаю, чего она добивалась, но я уверен, что она так и не поняла этого. Даже когда я был без ума от неё, я никогда не допускал компрометирующих обстоятельств. Мы никогда не трахались в моем кабинете. Я никогда не пил с ней. Никогда не разговаривал после. Она никогда не заводила со мной никаких разговоров; я даже не помню, чтобы она когда-нибудь пыталась.       Он потянулся за стаканом, поднял его из лужицы конденсата, выпил и вернул обратно в лужу.       — Я спросил себя об этом позже, — размышлял Питтнер, скорее для себя, чем для Торпа. — Каким, чёрт возьми, должен быть мужчина, чтобы завести роман с такой женщиной, как она, и ни разу не поддаться эмоциям, ни разу не сойти с ума, не подойти с ней вплотную к краю и не прыгнуть. Боже. Я каждую секунду был настороже, думая: «Милая ловушка, милая ловушка, милая ловушка». Я был так чертовски осторожен во всём этом деле, что сам удивляюсь, как у меня вообще получилось с ней. Но у меня получилось, и я продолжал, ночь за ночью.       Он помолчал.       — Я не знаю, почему она это сделала. Я достаточно честен с самим собой, чтобы быть подозрительным. Но знаешь, что не дает мне покоя? Что, если, чёрт возьми, что, если… я просто нравился ей? Я так долго проработал в этом жалком бизнесе, что даже не знаю, распознал бы я искреннюю эмоцию, если бы столкнулся с ней. Эрика Миллер, возможно, была колоссальной ошибкой, — сказал он, качая головой по поводу всей этой безумной истории, — Но будь я проклят, если даже сейчас понимаю, какой именно ошибкой она была.       Он остановился и выглянул из окна, выходящего во двор, справа от Торпа.       В центре его находился мёртвый фонтан, обычный признак заброшенности в Гватемале, но в отличие от многих других, которые были превращены в цветочные клумбы или колодцы для деревьев, фонтан Питтнера был просто пуст. В дождливые сезоны в нём скапливалась вода, а в засушливые сезоны вода застаивалась, а затем испарялась и, в конечном счете, исчезала, оставляя после себя почерневшие и покрытые чешуёй водоросли. Швы между камнями во внутреннем дворе были искусственно обработаны.       — Это тебя удивляет, Торп?       Торп кивнул. — Да, это так.       — Но…?       Торп колебался. — Ходили слухи о ней… с несколькими мужчинами.       — Ооо, — Питтнер понял, его глаза задержались на залитом солнцем дворе. — Ты проделал большой путь. Ну, я знал об этих слухах, — сказал он, вздыхая. — Я их проверил. В основном это было по личным причинам, но я оправдывал это и профессионально, поскольку я руководил ею. Насколько мы могли определить, это были в основном слухи. За ней охотилось множество парней. У некоторых из них было сверхактивное воображение, они выдавали желаемое за действительное в раздевалке. У неё было несколько отношений, но ничего такого, что ты счёл бы беспорядочным.       Что-то здесь не ладилось, но Торп оставил это в покое. Джанет сказала, что Эрика была довольно сдержанной, мало встречалась и вообще об этом не говорила.       Бейн, забитый до полусмерти и страдающий, свидетельствовал о девушке с другим характером. Он даже утверждал, что испытал её технику «тело по найму» на собственном опыте. Либо Бейн опрометчиво выдавал дрянные сплетни за достоверные слухи, в которых есть доля правды, либо он серьезно заблуждался относительно того, что он на самом деле испытал.       И Арес Грахеда нашёл в ней неуловимую обольстительницу. Он намекнул, что Эрика была молодой женщиной с беспокойной душой. И тогда он подарил ей год своей жизни. Казалось, Эрика Миллер вызывала у него сильные и противоречивые чувства.       — Ты знаешь, где она? — спросил Питтнер.       Торп покачал головой.       Питтнер ему не поверил, но переспрашивать не стал. Он ещё не закончил говорить, ещё не закончил откровенничать, как будто это было какое-то эмоциональное самобичевание; каждый раз, когда он упоминал её имя или вызывал в памяти её образ, это задевало за живое. Но он скорее истечёт кровью, чем вообще не будет думать о ней.       — Конечно, сначала она не знала, что ей грозит опасность, — сказал Питтнер. — Я обнаружил это примерно в то время, когда начался наш роман. Всё сразу. Чаще всего именно так и бывает. Я получил на неё всё, что мог, всё, что знал DIC, что знал G-2. Через некоторое время каждый мой вздох был посвящен Эрике Миллер. Я чувствовал её запах в своих снах. Ты меня поймешь, как никто другой потому, что я видел тебя с женой. Видел, как ты смотришь на неё.       Он снова взял потный напиток, поднес его к виску, провёл холодным стаканом по лбу и на мгновение закрыл глаза. Затем он снова поставил его на стол, где с каждой минутой растекалась растущая лужа.       — Когда Эрика вернулась из Нью-Йорка, G-2 начал слежку за ней в тот момент, когда она приземлилась в аэропорту, ​​— продолжил он. — И мы получили их информацию одновременно. Вот почему я завербовал её. Это был предлог, чтобы внимательно следить за ней. Я не знаю, чем, по моему мнению, всё это закончится. На самом деле я об этом вообще не задумывался. Вот насколько я был зависим от неё. Я поддерживал эту девушку.       — Следить за ней оказалось сложнее, чем я ожидал. Я должен был действовать по правилам, я передал её одному из оперативных сотрудников, и вскоре она уже приносила свои вещи. Я рассказывал вам вчера вечером, как всё прошло. Она была сообразительной, и ей не потребовалось много времени, чтобы научиться делать это правильно. Он покачал головой. — Но она знала недостаточно. Очень скоро парень, который с ней работал, узнал о её романе с Гейджем. Это поразило меня, как настоящий удар по голове, и возымело тот же эффект. Отрезвляющий.       Торп вспомнил свои разговоры с Гейджем. Тейлор никогда не намекал на это. Несмотря на все свои грубые упоминания о Джанет и Питтнере, даже на его поверхностное пренебрежение к Лите, он никогда не говорил ничего неуважительного об Эрике. На самом деле он выражал лишь восхищение. Опять же, Торп должен был предвидеть это.       — Я уже говорил тебе ранее, я пришёл в себя немного поздно, — продолжил Питтнер. — Я совершил классическую ошибку. Это мог быть конец моей карьеры. Ещё может быть. Вы пришли сюда как раз в тот момент, когда всё это происходило. Дело в том, что это беспорядок. Разные повестки дня, множество подтекстов.       Питтнер повернулся на стуле, опершись локтем на стол и скрестив ноги.       — Если ты не объяснишь мне немного яснее, чего, чёрт возьми, ты хочешь, — сказал он, слегка наклонив голову и не глядя на Торпа, — Я добьюсь, чтобы тебя депортировали. Прямо сейчас ты подливаешь масла в огонь; я не собираюсь сидеть здесь и смотреть, как ты всё разнесешь к чертям собачьим.       — Справедливо, — сказал Торп. — Я хочу поговорить с Эрикой. Я в долгу перед её матерью. Если она захочет вернуться домой, я это устрою. В противном случае, это не мое дело. Но прежде чем я уйду, я хочу выяснить, что случилось с Джимом Фосслером. Он был моим близким другом.       Торп поморщился от использования прошедшего времени.       — В этой стране полно пропавших друзей, — устало сказал Питтнер. — Господи!       Он всё ещё сидел, опустив голову, с расфокусированными глазами, его мысли были скрыты за пеленой алкоголя и заученных подозрений, которые сформировали его жизнь.       — Независимо от моей личной связи с Эрикой, — сказал он наконец, — У меня здесь агент, попавший в беду. Вот как я должен на это смотреть. Это отличается от офицера, попавшего в беду. Она наняла помощницу. Технически. Но я знал немало офицеров, которые пожертвовали собой ради своих агентов. Несмотря на то, что написано в книге правил, определенный объём эмоциональных вложений неизбежен, когда вы работаете с человеческим интеллектом. Это определение. Дело в том, что я обязан избавить её от неприятностей по веским причинам, помимо личных. Если окажется, что она разрушит мою карьеру, когда всё это закончится, — он покачал головой, — Ну, чёрт, я не удивлюсь.       — Некоторое время назад ты спросил меня, знаю ли я, где она. Ты это знаешь, не так ли, — спросил Торп.       — У нас есть идея, — Питтнер поднял глаза. — Слушай, — сказал он. — Единственный способ, который сработает, — это сотрудничать со мной. В противном случае ты выбываешь из игры. Так и должно быть. Я не могу оставить тебя там одного. Это было бы глупо с моей стороны. Я думал, может быть, это сработает… но…       Торп понимал позицию Питтнера и знал, что Питтнер может и сделает то, что он сказал.       — Хорошо, — согласился Торп. — Но я хочу, чтобы Фосслер был связан с этим… как единое целое. Питтнер изучал Торпа несколько секунд, а затем кивнул.       — В комплекте? — настаивал Торп.       — Да, — кивнул Питтнер, — Я согласен.       Они просидели там ещё полтора часа.       Торп допил кока-колу, но Питтнер так и не прикоснулся к бурбону.       Ксавье рассказал об уходе Боррайо из переулка Колонии Санта-Исабель. Он аккуратно сообщил Питтнеру о том, как Лита забрала его и отвезла в убежище Гейджа — он избегал называть номер Авениды — о плане Гейджа «использовать» Торпа, чтобы найти Эрику, но не посвятил Торпа в детали своего плана, о том, как он вернулся домой и обнаружил, что Джанет ждёт его во дворе дома. Резиденция Реформа с «сообщением от Эрики», о том, что на следующее утро к нему обратился посыльный от доктора Грахеды, он не назвал имени Сальвиати и его профессию, о его поездке на улицу 18 и встрече с Грахедой — и о смерти человека Гейджа, а также о его последующих действиях. Об использовании неудачливого и пораженного взрывом Фана.       К тому времени, как Торп закончил свой рассказ, он полностью завладел вниманием Питтнера, хотя тот сидел, подперев подбородок рукой и опершись локтем о стол, как будто у него не осталось ни грамма сил. Его глаза, которые, как понял Торп, больше отражали его настроение, чем томная поза, были немигающими, полностью поглощенными.       Питтнер пошевелился и выпрямился в кресле.       — Должен отдать тебе должное, Торп, это большая работа. И огромное везение, — добавил он.       Как и накануне вечером за ужином, Питтнер, казалось, внезапно расклеился, не сделав ничего, чтобы сдержать это. Торп только сейчас заметил, в каком состоянии его грязная рубашка: спереди видны складки, несмотря на пиджак и галстук, из-под дряблого воротничка виднелось бугристое ребро там, где галстук не прилегал ровно. Это было сделано в спешке или невнимательно? Взгляд Питтнера оторвался от Торпа и нашёл другой объект где-то в выжженном солнцем дворе за окнами.       Питтнер встряхнулся и сел в кресле.       — Мы не знали, — сказал он, не отводя глаз от двора, как будто думал вслух. — О тайных ячейках в Павоне. Меня это не удивляет; они всё время их перемещают, держат повсюду. Но это приятно знать. Нам хотелось бы знать, — он вздохнул. — Гейдж, — сказал он, почти незаметно покачивая головой.       — Чёрт, он действительно напирает. Это как если бы у вас гангрена в ноге или где-то ещё. Как, чёрт возьми, избавиться от него, не разрушив при этом часть собственного тела? Он собирается усложнить нам задачу… он хочет её… но, знаешь, похоже, мы могли бы сотрудничать, не так ли. Я имею в виду, почему мы соревнуемся в этом вопросе? Я не вижу в этом смысла.       Он пролистывал список вариантов.       — Джанет… Джанет — интересная возможность. Эта записка могла быть от G-2. Ты учишься слишком многому и слишком быстро, и они видят реальную угрозу. Письмо, бомба, чего бы это ни стоило… Грахеда… Партизаны… Всегда есть одна хроническая проблема с партизанами — во всём мире — и это сотрудничество. Обычно их объединяет одно: ненависть к существующей структуре власти… иногда оправданная. Но они разделены… каждая маленькая группа злится по-своему. Фракционность. Грахеда всё это знает. Он вырос на этом. Чего он вам не сказал, так это того, что его маленькое соглашение было в лучшем случае авантюрой. Он ни черта не может гарантировать… может быть, он и может с той или иной фракцией, но… это просто чёртов бардак.       — Ты думаешь, что они собираются использовать её как разменную монету, — сказал Торп.       — Они могли бы, да. Аскона хочет её; мы хотим её. Я не знаю. Нестабильность, непредсказуемость. Мы можем быть в этом уверены, вот и все, — Питтнер сделал паузу. — Послушай, — сказал он, — Я знаю, что буду звучать как Гейдж — что, я полагаю, не слишком удивительно — но мне придется кое-что спланировать, проверить кое-что. Почему бы тебе не вернуться в «Реформу» и не остаться там. Это… ну, это «известное» место. Там ты будешь в безопасности. От людей Асконы. Но это, наверное, единственное место, где ты будешь в безопасности. Понимаешь?       Торп кивнул.       Питтнер встал.       Он казался немного напряженным, но только на мгновение.       — Я отвезу тебя туда, — сказал он. — Оставайся там. Подожди меня. Ты мне понадобишься. Если что-нибудь случится, о чем я должен знать, позвони мне. Он дал Торпу номер. — Этот номер попадёт прямо ко мне. Пойдем, нам лучше идти.

***

      Ксавье лежал на кровати в своей комнате и смотрел на отражении на светильнике в центре высокого потолка.       После того, как Питтнер высадил его в отеле, он пошёл прямо в столовую и заставил себя съесть большую порцию фруктового салата. Он не хотел этого, но съел, потому что знал, что позже пожалеет, если не сделает этого.       Торп не был одним из тех людей, которые компульсивно ели, когда находились в состоянии стресса. На самом деле для него всё было наоборот. Вся еда теряла свою привлекательность, и он мог без всякого интереса пропустить два или три приема пищи. Однако несколько дней таких занятий творили с его нервами странные вещи, и он узнал, что можно предотвратить головные боли напряжения с помощью постоянной фруктовой диеты.       Итак, теперь он лежал в полуденной жаре, тяжёлые синие шторы снова оторвались от окон и задрапировались на металлические рычаги, которые удерживали открытые стеклянные панели.       Сняв обувь и пиджак, ослабив галстук, Торп предстал перед сценой взрыва автомобиля, которого он пытался избежать.       Снова и снова он вспоминал ту миллисекунду после взрыва и перед тёмными обломками и огнем, когда он мог видеть Фана и девушку, сидящих в машине, как черные манекены, и всё ещё в миллисекунде от осознания того, что с ними произошло. Затем, в ужасные секунды после этого, ураган огня, обломков и режущего стекла, взрыв снова отшвырнул людей, прежде чем они поняли, что стали жертвами.       Это были моменты, мертвые моменты в душе, когда наступал шок, примитивная защита природы от моментов, которые были слишком ужасны, чтобы с ними жить, которые должны были последовать. Он думал о его матери, жене и невестке и задавался вопросом, как они узнают, что случилось с их Фаном. И ему было интересно, кто эта девушка и как её семья или друзья узнают о её гибели.       Начав с окровавленной комнаты Джима Фосслера, он рассказал о неосторожной смерти, свидетелем которой стал за последние тридцать шесть часов. Это стало ещё более невероятным, когда он напомнил себе, что это не будет иметь никакого значения.       За последние двадцать лет истории Гватемалы более ста пятидесяти тысяч человек «пропали без вести» и были убиты, и ни один арест или осуждение не закончились. В стране с населением менее девяти миллионов человек уровень убийств составлял примерно тысячу в год.       В Соединенных Штатах этот показатель достигнет более тридцати тысяч убийств ежегодно, за которые никто никогда не будет арестован, год за годом. Это был факт, который можно было назвать только сюрреалистическим. Конечно, были и другие описания этого события, все они отвратительны и ни одно из них не имело ни малейшего значения, потому что в Гватемале не было политической воли остановить убийства. Это была страна, последние двадцать лет которой были отмечены политическим развратом, редко встречающимся в наше время.       Снаружи движение транспорта рывками носилось под высокими кипарисами бульвара и поддерживало ровный грохот, отражавшийся от оштукатуренных стен комнаты, и всегда, даже в тишине жары, которая, казалось, выжимала кислород из воздуха, он чувствовал запах едких выхлопов бензиновых двигателей.       Торп перевернулся на бок.       Он думал о Уэнсдей и о здравомыслии, составляющем её жизнь. Ему хотелось быть с ней, обнять её в тишине послеполуденного дня, прижать её здравомыслящее, обнадеживающее тело, притянуть её к себе, почувствовать её ровное, уверенное дыхание и ощутить её знакомый аромат, который, по его мнению, был сладким как леденцы. Искушение повернуться, взять трубку и позвонить ей было почти непреодолимо; но он этого не сделал. В этот момент он просто не доверял себе. Ужасы утра нависли над ним, как тёмная пелена, и он не хотел, чтобы они коснулись её.       Вместо этого он сосредоточился на звуках снаружи.       Слышал ли он что-нибудь, кроме шума транспорта?       В моменты кратковременного затишья он слышал птиц в кустах двора, а иногда и разговорные голоса людей, идущих к своим машинам, а время от времени звон столовых приборов или тарелок, доносившийся эхом из столовой. Шаги по мраморным ступеням, каблуки по мозаичному полу… остановка возле его комнаты.       Торп открыл глаза… он закрыл их? Он перевернулся на спину и посмотрел на дверь, его правая рука потянулась к секретеру рядом с кроватью за автоматом.       Раздался тихий стук, пауза, ещё один стук.       — Торп. Это Джанет, — женский голос прозвучал так, как будто её лицо было прижато к двери.       — Хорошо, секундочку. — Торп свесил ноги с кровати, наклонился и сунул пистолет между матрасами. Он встал, подошёл к двери и открыл её.       Джанет стояла там, на её лице была смесь выжидательной озабоченности и убежденности.       — Почему ты мне не позвонил? На ней был ещё один сарафан без рукавов, пудрово-голубой, с длинной юбкой. От неё пахло чем-то мягким, легким и стойким, как будто она только что вышла из душа. Джанет была одной из тех женщин, которые всегда казались свежими и чистыми. — Я собиралась в…       Он поднес палец к губам.       — Позволь мне получить это… — и он подошёл к письменному столу, взял ключ от комнаты, вернулся к двери и вышел, закрывая её за собой. — Пойдем сюда, — сказал он.       Они были всего в нескольких шагах от короткого коридора, который вёл через арочную кованую решетку, прикреплённую к оштукатуренным стенам, на веранду с видом на внутренний двор перед отелем. Там никого не было, и они подошли к одному из нескольких комплектов плетёной мебели и сели за стол с плиточной столешницей.       — Я не позвонил тебе, потому что всё пошло не так, как я надеялся, — начал он объяснять. — Просто нечего было тебе сказать. Нечего было сказать. Я…       — Меня только что снова посетил тот ребенок, — прервала Джанет, доставая небольшой клатч из натуральной кожи. Она передала записку Торпу, больше ничего не сказав, её глаза были устремлены на него. Торп взял его и развернул.       «Джанет… Найди Торпа и встретимся на Генеральном кладбище в 17:30… следуй по главной аллее до конца… поверни направо… иди по переулку до конца кладбища… подожди. Я найду тебя… Важно доверять только Торпу.»       Как и в первой записке, подписи не было. Торп посмотрел на Джанет.       — Ее почерк?       — Без сомнения.       Без сомнения.       Торп пытался обдумать это, пока говорил. — У меня… у меня есть основания полагать, что она не стала бы обращаться к тебе таким образом, — сказал Торп.       — У тебя есть основания не верить?       — Я полагаю так.       Джанет кивнула, едва сдерживая гнев.       — Кто-то ей помогает, — сказал Торп. Он поколебался, а затем продолжил. — Они помогают ей выбраться из страны.       Джанет нахмурилась.       — Помогают ей избежать встречи с силами безопасности. Она… она и Бейн собрали некоторые компрометирующие доказательства и документацию об участии Асконы в операции по похищению детей. Они хотели обнародовать это, опубликовать. Вот что на них обрушилось. Аскона узнала. Ему нужны файлы; он хочет их смерти.       Джанет была ошеломлена. — Генерал Аскона?       Торп кивнул. — Эрика работала над этим долгое время. Ты ничего об этом не знала?       Джанет сглотнула и покачала головой, на этот раз потеряв дар речи.       — Со мной связались люди, которые ей помогали, — продолжил Торп. — В какой-то момент её хотят передать мне, но держат её в строгих условиях безопасности. Они утверждают, что она не могла бы выпустить первую записку без их ведома. Они должны связаться со мной ещё раз и сообщить, когда её перевезут. — Торп посмотрел на лист бумаги, который держал в руках. — Но они бы так не поступили.       — Откуда ты знаешь?       — Я спросил о первой ноте. Они отреклись от этого.       — Так вот куда ты пошёл сегодня утром, чтобы увидеть этих людей.       — Да.       Глаза Джанет всмотрелись в лицо Торпа. — С ней всё в порядке?       — Они не упомянули ничего другого.       — Говорят, у неё есть «документы»?       Торп кивнул.       — С ней?       — Я не знаю.       — Эти люди собираются следить за тем, чтобы документы были опубликованы?       — Я не знаю.       Джанет была задумчива, отвернувшись лицом к бульвару, сидя на краешке мягкого кресла, сдвинув колени, и выглядела странно чопорной и не похожей на Джанет. Она была явно смущена, и, глядя на неё, Торп чувствовал то же самое. Его беспокоило то, что в обеих записках выражалось требование, чтобы Джанет доверяла только ему.       Если Эрика действительно писала записи, откуда у неё взялось убеждение, что её доверие должно принадлежать исключительно Торпу? Если не она писала заметки, то кто это сделал и почему? Те же самые люди, которые подключили бомбу к замку зажигания его машины? Если кто-то пытался заманить его в ловушку, то почему? У него ничего не было бы, если бы у него не было Эрики, и все участники этого фиаско должны это знать.       — Эти люди, — сказала Джанет. — Ты знаешь, что им можно доверять? Можешь ли ты ошибаться? Могут ли они ошибаться?       Торп откинулся на спинку стула и заметил, что вышел из комнаты без обуви. Он подумал о Грахеде. Это правда, он верил ему… он доверял ему, но, конечно, он хотел доверять ему. Грахеда была, пожалуй, единственным человеком во всей этой неразберихе, с которым Торп чувствовал какое-то настоящее родство. Он сразу почувствовал, что может понять Грахеду и остальных, которые ему предстоит разгадать.       Но мог ли он ему доверять?       Да.       Более важный вопрос заключался в том, сможет ли Грахеда доверять тем, кому он доверял? Если Торп и поверил информации Питтнера, то он в ней сомневался.       — Хорошо?       Торп посмотрел на неё.       — Да. Я могу доверять своему источнику, но не уверен, что он может доверять своему.       — О, Господи. Тогда… нет… ответ — нет. — она выхватила письмо из рук Торпа. — Чёрт возьми, я доверяю своему источнику, — огрызнулась она, держа в руках газету. — Этот ребенок. Это почерк. Эрики.       Торп смотрел с балкона на внутренний двор на кипарисы, более высокие, чем окружающие виллы, но кое-где бросавшие вызов некоторым более современным стеклянным зданиям, выросшим вдоль бульвара, словно странные куски цветного кварца, упавшие с небес и торчавшие вертикально из земли. Между деревьями висела мутная дымка, обесцвечивая кобальтовое небо вдалеке.       — Ты знакома с планом кладбища? — спросил он.       — Конечно.       — Ты знаешь, о чём она говорит, вплоть до конца главной улицы…       — Да.       Торп посмотрел на часы. Было уже два пятнадцать.       В записке сказано, что она будет на кладбище в пять тридцать. Это было хорошее время, рассчитала ли это Эрика или нет. Пробки на пути туда будут худшими, и это лучшее время, чтобы уйти от наблюдения.       Торп обдумывал, что ему нужно сделать… позвонить Питтнеру… но он почувствовал испепеляющий взгляд Джанет.       — Ты собираешься идти, не так ли? — резко потребовала она. А потом, не дожидаясь ответа: — Едем, ей-богу.       Торпу пришлось отдать должное Джанет, поскольку Эрика была обеспокоена тем, что она была единственной, кто искренне хотел ей помочь. Казалось, что у всех остальных были скрытые мотивы: да, у Эрики, но также…       Джанет никогда не проявляла никакого интереса ни к чему, кроме как помочь Эрике спастись. Несмотря на всё своё безумие, у неё было самое чистое видение и самые чистые намерения: Эрика попала в беду и нуждалась в помощи Джанет. Вот и всё. Не о чём мучиться, не о чём рассчитывать. Она просто хотела это сделать.       Торп кивнул.       — Да, я думаю, нам пора идти, но если ты веришь записке, — сказал он, — Тогда тебе следует верить всей записке. Тебе нужно довериться мне и сделать это так, как я думаю, это должно быть сделано. Возможно, тебе это не нравится, но ты должна это сделать.       Джанет слушала.       В тени балкона она выглядела прохладно; она выглядела чистой и далёкой от суровых реалий Гватемалы. Было в ней что-то, что напоминало Торпу тех суровых британских колонистов другой эпохи, для которых Индия и Африка были приключениями, которые по праву принадлежали им. Она выросла в Гватемале, но не выросла в Гватемале. Несмотря на её мирское знание страны, в этом не было никакой мудрости; она могла точно оценить страну и её людей, но не понимая; она могла объяснить его историю, но не его сердце. Разница была.       — Я жду, — сказала она.       Торп потёр лицо. Солнце уже далеко прошло меридиан, и тень на балконе отступила к краю их ног, а каменная балюстрада уже набрала достаточно тепла, чтобы начать её отбрасывать. Отупляющая жара верано в Гватемале началась по-настоящему худшей за день.       — Я хочу, чтобы ты пошла одна, — сказал он. — В указанное в примечании время, — он посмотрел на свои часы. — Я собираюсь пойти на пару часов раньше.       — На пару часов?       — Как можно скорее.       Её глаза снова всмотрелись в его лицо, и Торп почти мог видеть, как её мысли работают, догоняя его, предвосхищая его.       — Ты слышала сегодня новости… о взрыве автомобиля?       Она выжидающе кивнула.       — Это была моя машина, — он объяснил кратко, бегло, достаточно, чтобы она могла понять степень сложности… и серьезность того, во что ей придется ввязываться. Он хотел, чтобы серьезность ситуации ослабила её энтузиазм и обострила её шестое чувство.       Когда он остановился, её глаза потеряли танцующее нетерпение и раздражительность утихла. Чем больше объяснений она получала, тем более расслабленной она становилась, как будто в основе её гнева лежало, по её мнению, покровительственное отношение Торпа и всех остальных, которые держали её в неведении.       — Предположим, твой дом подключён к сети и любой разговор там прослушивается, — сказал Торп. — Предположим то же самое с Ленд-Ровером. Теперь, когда ты приехала сюда, чтобы встретиться со мной, ты также можешь предположить, что за тобой следят. Они хотят Эрику; им нужны документы. Они думают, что я приведу их к ней. Вот в чем все дело.       — Я не уверена, что смогу это сделать, — внезапно сказала она. Джанет посмотрела на свои руки на коленях, где она складывала и разворачивала лист бумаги. — Это… я не боюсь, — сказала она. — На самом деле нет. Но я не уверенна, что смогу избежать слежки. Я никогда не прощу себя за это, за то, что привела их к ней… Я просто…       — Тебе не обязательно идти, — сказал Торп. — Если ты не появишься, я не думаю, что они удивятся.       Некоторое время она ничего не говорила, а затем резко подняла голову. — Тебе нужно, чтобы я это сделала?       — Тебе не обязательно этого делать.       — Я имею в виду, пойдут ли эти чёртовы дела лучше, если я помогу, или нет?       Торп посмотрел на неё. — Если ты не потеряешь самообладания, было бы лучше, если бы ты присоединилась. Это могло бы облегчить мне задачу. Но если ты в этом не уверена, если ты не уверена в себе, раздражаешься и теряешь голову, это может закончиться катастрофически.       Джанет закатила глаза и начала складывать записку в сумку.       — Подожди минутку, — сказал Торп.       Он протянул руку и взял записку из её пальцев.       В пепельнице на плетёном столе лежал коробок спичек, он вырвал одну из спичек, зажёг листок бумаги и держал его так, чтобы пепел упал в пепельницу. Пламя было почти невидимо в солнечном свете, а бумага, казалось, волшебным образом стала коричневой, а затем быстро почернела.       — Хорошо, — сказала Джанет, наблюдая, как горит бумага. — Просто скажи мне, чего, чёрт возьми, ты хочешь, чтобы я сделала?

***