Глава 23

***

      Уйти от доктора Грахеды было почти так же сложно, как и встретиться с ним.       Женщина, которая забрала у Торпа оружие, сотовый и рацию на лестничной площадке, переоделась и теперь носила парик медового цвета. Ксавье предположил, что она сменила одежду потому, что была где—то на улице в то время, когда он пробирался в обувной магазин — другая «фракция» следила за его приближением — и не хотела надевать ничего, что могло быть замечено ранее наблюдателями конкурентов. Она хорошо смотрелась в парике, и Торп задумался, есть ли у неё ещё и рыжий парик.       Рассказ доктора Грахеды о том, как «они» отправились в морг в Уэуэтенанго, чтобы забрать тело той белой женщины, заставил Торпа задуматься, как они могли это сделать, если сами явно были гватемальцами. Конечно, чтобы потребовать тело англоязычного гражданина из гватемальского морга, требовалось что-то вроде хорошей истории, если заявителями были местные.       Или, возможно, Торп делал предположения, слишком логичные для общества, где подавляющее большинство людей были настолько отчаянно бедны, что практически всё было предметом переговоров, и каждый без исключения был открыт для взяточничества просто как средства выживания. В такой обстановке слово «трансплантат» почти потеряло свое значение и приобрело совершенно другое определение в силу своего искажённого контекста.       — Мы собираемся вывести Вас другим путем, чем Вы пришли, — сказала женщина, заправляя остатки своих черных волос под медового цвета парик.       Торп был удивлен, что она говорила с ним по-английски, и что в её речи не было ни малейшего намёка на латиноамериканский акцент, несмотря на то, что она явно была гватемалкой.       — Они знают, что Вы где-то здесь, где-то на улице 18, и они повсюду вокруг нас.       — Кто они? — спросил Торп.              — Мы собираемся спуститься по лестнице той же дорогой, по которой ты поднялся, — сказала она, игнорируя его вопрос. — И тогда мы планируем уйти через двор, а не через обувной магазин.       На ней была одежда, типичная для местных: юбка, которая на ней плохо сидела, тусклая лиловая блузка, свободно свисавшая на талии. Она подняла блузку и отстегнула ремешок кожаной кобуры, удерживаемой тугой резинкой, натянутой вокруг обнажённого живота.       Они стояли у одной из кроватей на полу склада, и женщина опустилась на одно колено на матрас и заправляла несколько обойм, которые затем положила в жёлтую пластиковую сумочку. Пули, обоймы, трубки для глушителя, батарейки для фонарика и пара «узи» были аккуратно разложены на кровати вместе с автоматическим пистолетом Торпа, лежавшим на клочке синего полотенца. Она подняла её, вставая.       — Не поддавайтесь искушению использовать это, — сказала она, протягивая Торпу рацию. — Мы собираемся сохранить рацию. Извините, но иногда их трудно достать, и это как раз один из таких случаев.       Она улыбнулась кривой, но привлекательной улыбкой. Её лицо было довольно продолговатым, с красивым ртом и родинкой, которая была очень красивой отметиной чуть правее губ. — Хорошо?       — Всё в порядке, — без нужды сказал Торп. Он был благодарен и удивлён, что получил обратно пистолет и сотовый. Поддернул приклад, увидел обойму, выдвинул её и понял, что она полная. — Спасибо, — сказал он, — Я ценю это.       — De nada , — сказала девушка. — Пойдем.       Торп снова повернулся к доктору Аресу Грахеде, который не отходил от коллекции грязной мебели в центре комнаты.       — Позаботься о себе, — сказал Торп.       — Y su también! , — кивнул Грахеда.       Арес стоял, скрестив руки на груди, одной рукой теребя свою поседевшую шевелюру.       — Hasta la vista , — склонил голову в грациозном поклоне Грахеда и доброжелательно улыбнулся.       Он выглядел человеком не на своём месте, но в то же время философски непринужденным. Доктор Арес Грахеда был не из тех, кто дрогнет перед трудными решениями. Он также не горевал о себе, когда пришло время жить с последствиями.       Партизаны не смогли бы продержаться в Гватемале тридцать лет — хотя некоторые сказали бы, что они едва выжили, — не имея хотя бы малейшего опыта. Торп не сомневался, что маршрут, по которому они пойдут, был расчерчен невидимыми компасами, с помощью тех труднодоступных радиостанций, которые уже расчистили путь, насколько это было возможно. Они действовали на очень опасной территории, и Ксавье задавался вопросом, действительно ли они рисковали всем этим исключительно ради того, чтобы иметь в своём распоряжении врача на пару лет. Он также задавался вопросом, как доктору Грахеде удалось так легко наладить отношения с этими людьми. Мужчина и женщина, сопровождавшие Торпа, были примерно одного возраста с доктором, и, по крайней мере, женщина была хорошо образована. Нетрудно было догадаться, что у доктора были старые связи.       — Что мы хотим сделать, — сказала женщина, когда они втроем вышли из склада на веранду снаружи, — Так это увести Вас на несколько кварталов отсюда, прежде чем мы позволим Вам «всплыть на поверхность». Мы не хотим запятнать окрестности. Тот факт, что Вы пришли на Авениду 18, чтобы установить связь, не означает, что сама встреча действительно произошла здесь. Оживленная уличная жизнь здесь делает его излюбленным местом для тех, кто теряет «хвосты» перед тем, как отправиться в другие места. Мы сделали ставку, назначив встречу здесь. Знаете, мы хотим быть уверены, что не «спалим» ничего хорошего.       Первым спустился по лестнице мужчина, за ним шёл Торп, а затем и девушка. Они прошли по тому же пролету, что и Ксавье ранее, ступив во внутренний двор рядом с тремя нефритовыми попугаями. Торп взглянул на подножие лестницы на другой стороне и увидел, что кто-то рассыпал песок поверх крови у подножия ступенек.       Девушка увидела, как Ксавье взглянул на ступеньки.       — Вы знали этого парня?       — Нет, — сказал Торп. — Но мне кажется, я знаю, на кого он работал.       — На кого?       — Извините, — покачал головой Торп.       — Хорошо. Слушай, — сказала девушка, когда они остановились на мокрой тропинке, ведущей к банановым деревьям, — Когда мы доберемся до двери в глубине двора, он пойдет первым. Я скажу тебе, когда идти за ним, и тогда ты будешь держаться на том же расстоянии, а я буду двигаться в паре футов позади тебя. Ты просто следуй за ним, и тогда ты поймешь, когда будешь предоставлен сам себе. Хорошо?       — Хорошо.       Они прошли пятнадцать или двадцать футов сквозь банановые деревья, прежде чем подошли к тяжелой деревянной двери в высокой стене в задней части двора. Над ними, ненадежно цепляясь за старое каменное и оштукатуренное здание, тянулась серая и покосившаяся веранда, поворачивая в глубине двора и пересекаясь над их головами у задней двери. Мужчина сказал что-то в рацию и получил ответ, а затем без колебаний открыл дверь и вышел на улицу.       Похожий на переулок проход был одним из тех узких коридоров, которые тянулись между высокими стенами и выходили на оживленную улицу, видневшуюся на пятьдесят футов дальше впереди.       Ничего не сказав Торпу, мужчина вышел на улицу, сделав длинный размашистый шаг через ручеёк сточных вод, который стекал к ним с главной улицы выше. Девушка встала перед Ксавье и смотрела, пока ему не пришло время последовать за ней.       — Хорошо, — сказала она. — Он на улице. Когда дойдешь до конца этого переулка, поверни налево. Он будет ждать тебя у газетного киоска. Это будет прямо перед тобой. Когда он увидит, что ты выходишь, и убедится, что ты заметил его, он уйдет. Сохраняй дистанцию. Делай то, что ты умеешь делать лучше всего.       Торп выполнил всё, как ему было приказано.       В узком переулке пахло кислыми фруктами и мочой, и ему приходилось следить за своим шагом. Всё шло как по маслу.       Мужчина перед ним сделал то, что сказала девушка, Торп выполнял то, что ему советовали, а девушка позади него делала то, что говорила. Так они шли один квартал, поворачивали за угол, играли в догонялки, потом ещё один квартал и ещё один блок. Торп, как мог, наблюдал за толпой, гадая, сможет ли он заметить своих собратьев. Он никогда этого не делал, хотя он и не знал об этом.       Они свернули ещё за угол, прошли ещё квартал, и на следующем повороте Торп внезапно понял, что потерял своего ведущего человека. Он ускорил шаг, его глаза различали людей в толпе. Когда Ксавье понял, что утратил его навсегда, он остановился, чтобы стряхнуть что-то со своей ноги на бордюр, и оглянулся на тротуар, чтобы посмотреть, проявляет ли девушка беспокойство.       Она ушла. Он никого не терял. Они освободили его.       Торп был так сосредоточен на том, чтобы не отставать от своего гида, что потерял ориентацию. Дойдя до следующего угла, он свернул на калле и авениду. Он углубился в Зону 1 и был примерно в два раза дальше от своей машины, чем когда въезжал в Собор Святой Софии. Он шёл в противоположном направлении.       Ксавье двинулся обратно в сторону машины, представляя себе толпу, полную других наблюдателей, воображая, что его уже схватили и за ним следят с полдюжины человек неизвестной принадлежности.       Затем он остановился.       Если пять минут назад он был «чист», то сейчас он должен быть главным. Если девушка и её напарник были так хороши, как казались, и она знала свое дело на «отлично», как казалось, то вполне вероятно, что другие наблюдатели не остались на 18—й улице после того, как потеряли Торпа — за исключением, возможно, людей Гейджа, которые утратили несколько человек. Которые остались там и, вероятно, отчаянно пытаются его найти.       Торп остановился на месте. Чёрт возьми, он ни о чём таком не думал. С его стороны было бы глупо возвращаться к своей машине.       Чтобы выбраться из потока уличного движения, он свернул на обочину и задумался. Ксавье готов был поспорить на свою жизнь — на самом деле, мог бы поставить на кон свою жизнь, — что они следят за его машиной, как стервятники за мёртвой тушей. Это был бы единственный верный способ снова поймать его. Если он действительно избавился от своих наблюдателей, то хотел оставаться свободным от них как можно дольше.       Завернув в небольшую местную лавочку, он обнаружил не слишком чистую забегаловку с тремя маленькими круглыми шаткими столиками на подставках и четырьмя или пятью металлическими складными стульями. Там были десятки мух и четверо вьетнамцев, наблюдавших за ним из-за высокого деревянного прилавка: пожилая женщина с глазами хорька, худощавый молодой человек лет двадцати и две женщины того же возраста.       Торп предположил, что последние были сёстрами, и одна из них, возможно, была женой молодого человека. Пожилая женщина, решил он, принадлежала к девушкам. Торп шагнул к одному из столиков, и голова пожилой женщины промелькнула над стойкой, и она подошла к нему, не сводя с него внимательных глаз.       Он заказал кофе по-испански, и старушка буквально прыгнула, чтобы услужить ему, в то время как её семья разлетелась по комнатам, смехотворно несоответствующим поставленной задаче.       Волшебным образом кофе внезапно оказался на шатком круглом столе, глаза старухи были прикованы к нему, чтобы увидеть, сможет ли она различить его удовольствие или неудовольствие от того, что она поставила перед ним в маленькой белой чашке без блюдца. Торп поблагодарил её и несколько минут потягивал крепкий кофе, наблюдая, как утренняя тень на тротуаре сжимается под наступающим солнцем.       Повернувшись, он встретил восемь вьетнамских глаз, шесть мгновенно отвернулись, а голова хорькоглазой старухи снова пронеслась по длине деревянной стойки и мгновенно оказалась на краю его стола.       Торп попросил ещё чашку кофе, и когда она вернулась с чашкой, он спросил женщину, принадлежит ли этот магазин её семье.       — Да-да, сыну, и невестке, и сестре невестки, — закивала женщина.       Торп спросил, давно ли они прибыли в Гватемалу.       — Всего восемь лет назад.       Восточная перспектива.       По её словам, они какое-то время жили во Флоресе, что-то беспорядочно пережёвывая меньшим количеством зубов, чем у неё когда-то было, но там они умирали с голоду, поэтому уехали в Пуэрто-Барриос.       — Это был чертовски плохой город, — сказала женщина, доказывая, насколько хорошо она выучила испанский за восемь лет. — Сестру невестки там изнасиловали. Её сын заболел малярией. У невестки случился выкидыш. Там было жарко, жарче, чем в Куантане — это в Малайе. Тоже плохое место. Но Пуэрто-Барриос был чертовски плохим местом, и все там были бандитами. И были болезни. Она сама подхватила анкилостомы. Однажды партизаны захватили весь район, где они жили, и им пришлось кормить мужчин в течение четырех дней. И они не получили за это никакой платы; всё, что они получили, — это то, что их не убили. Они израсходовали всю свою еду, а затем партизаны просто ушли. Совсем как вьетконговцы. Она не знала покоя с тех пор, как была девочкой на каучуковой плантации во времена старой французской оккупации. Она не знала, что бы они сделали. Если бы эта маленькая tienda не выжила, она собиралась перерезать себе горло и позволить молодым беспокоиться обо всём. Она чертовски устала беспокоиться обо всём.       Торп догадался, что пожилая женщина имела свое мнение по большинству вещей и что она довольно хорошо решала, что делать группе из них. Торп сказал, что он американец.       — Да, да, — кивнула женщина. Она знала это.       — Как зовут Вашего сына? — спросил он.              — Фан. Его отца звали Фан; и его деда тоже.       — Может ли Фан вести машину? — спросил Торп.       Старуха посмотрела на него с внезапным подозрением.       Торп рассказал ей вымышленную историю, которая, похоже, её удовлетворила.       Если Фан отвезёт за него машину в отель, Торп заплатит ему и оплатит его поездку на такси обратно в Зону 1 из отеля. Все, что ему нужно было сделать, это припарковать машину на стоянке Residencial Reforma и отдать ключи консьержу.       — Сколько? — спросила старуха, отводя от него взгляд.       — Двадцать долларов.              — Американских?       — Конечно.       Старуха просветлела и расплылась в щербатой ухмылке.       — За такие деньги я бы дотащила машину до Вашего отеля на веревке, — сказала женщина. — Или это сделали бы девочки, — добавила она с хриплым смешком.       — Хорошо. Теперь Фан может идти.       Пожилая женщина позвала своего сына и они всё ему объяснили. Фан вежливо выслушал, сказал, что знает, где находится Резиденция Реформа.       Старуха что-то бросила ему по-вьетнамски, и молодой человек опустил глаза и кивнул, а потом она, казалось, отругала его за что-то, но он продолжал кивать и моргать.       Уладив договоренность, Торп дал Фану обещанные двадцать долларов, которые старуха тут же забрала и скрылась за занавеской в ​​задней комнате.       Две девушки вышли из-за высокой стойки и выглядели обеспокоенными, поскольку Фан, казалось, объяснял им свою миссию.       Одна из девушек была беременна, и они с Фаном обменялись короткими фразами, во время которых она укоризненно посмотрела на Торпа. Фан успокаивал её беспокойство прикосновениями и мягкими словами, которые поддерживали её, но никоим образом не стирали тревогу с её лица или с птичьего лица её сестры. С выражением почти безумного опасения жена и сестра были воплощением обеспокоенных женщин, которые прекрасно знали, что единственное, что стояло между ними и нищетой, — это этот худой молодой человек, который теперь собирался уйти с незнакомцем ради какой-то верной глупости, от которой у них был только инстинктивный страх.       Фан, казалось, был искренне огорчён протестами, но в то же время был слишком знаком с ними и неторопливо успокаивал женщин, словно кудахтал испуганным гусем. Его глаза не встретились с Торпом, когда он резко отвернулся, и они вышли на улицу, в яркий утренний свет.       Когда они остались всего в квартале от маленькой лавочки, Торп поблагодарил молодого человека и дал ему ключи от машины и ещё пять долларов, заметив, что старуха не заплатила ему за проезд на такси до центра города.       Парень казался мягким, тихим человеком, чья натура плохо подходила для той тяжелой жизни, которую он, должно быть, прожил последние восемь лет, а возможно, и много лет до этого, если верить его матери. Он выказывал спокойное поведение человека, который научился жить, будучи последней надеждой трех несчастных женщин.       Торпу повезло, что Фан двигался медленно. Благодаря его непринужденной походке, Ксавье было легче держать Фана в поле зрения, а также у него было больше времени, чтобы следить за остальными, которые, как он знал, будут поджидать его.       В паре кварталов от машины Фан удивил Торпа, внезапно свернув в переулок. Ксавье на мгновение почувствовал холодок, пока не напомнил себе, что выбор Фана был случайным событием и что вьетнамцы не могли получать зарплату от кого-либо, кроме денег самого Торпа.       Он последовал за Фаном полквартала в переулок, пока молодой человек не вошёл в небольшой магазин.       Торп перешел на противоположную сторону и прочитал название: "Libros Dinh" - вьетнамский книжный магазин. Единственный, конечно, в Гватемале, если не во всей Центральной Америке.       Торп зашел в пекарню, купил кусок булки с корицей и осмотрел книжный магазин.       Самым показательным моментом было бы то, когда Фан сядет в машину и поедет. Именно тогда людям, наблюдающим за машиной Торпа, придется принимать быстрые решения.       Скорее всего, они последуют за автомобилем. И как им это сделать, не выдав себя конкурирующим наблюдателям? Это было что-то вроде пародии на «Кистоун Копс».       Если бы Торп был в правильном положении, он смог бы извлечь выгоду из всплеска их активности.       Фан снова удивил Торпа.       Парень вышел из книжного магазина с сигаретой в компании молодой азиатки. Они улыбались и разговаривали, и Фан был немного более оживлен, чем раньше, используя сигарету, чтобы придать себе более уверенный и мирской вид.       Молодая женщина была довольно изящной и раз или два коснулась руки Фана, когда разговаривала с ним. Это был взаимный флирт.       Торп последовал за ними обратно на главную улицу, где Фан снова послушно направился к машине Торпа. Ксавье двигался за ними с противоположной стороны улицы, наблюдая сквозь толпу людей и поверх потока машин, скользящих между бамперами, сквозь кипящую дымку дизельных выхлопов.       Фан и девушка прошли через квартал.       Торп припарковался на оживленном участке улицы, неподалеку от аптеки и копировального магазина.       Вывески всех магазинов, висящие над тротуарами, усиливали многолюдную базарную атмосферу, и теперь пять или шесть молодых людей, желавших купить американские доллары по завышенному курсу, открыто и агрессивно торговали на тротуаре своими незаконными покупками, выкрикивая свои ставки на автомобили, стоящие «от бампера к бамперу», иногда выходя на улицу, чтобы кричать в окна авто, застрявших в пробке. Эта атмосфера интермедии циркулировала вокруг самой машины Торпа и была полностью проигнорирована Фаном и молодой женщиной.       Фан открыл пассажирскую дверь ключом, который дал ему Торп, и помог молодой женщине сесть в машину, где было довольно тесно из-за высоких тротуаров в этом месте улицы.       Затащив её внутрь, Фан обошёл машину спереди и протиснулся мимо вопящего менялы, который стоял между бамперами машин и размахивал горстью кетцалей. Девушка наклонилась и открыла парню дверь изнутри, и он остановился, чтобы пропустить ехавший автобус, изрыгающий клубы маслянистого дизельного дыма.       Фан распахнул дверь и быстро сел внутрь салона.       Торп задавался вопросом, что Фан сказал девушке, как объяснил что он делает. Ксавье пытался понять, о чём они говорят сейчас, и размышлял, был ли он свидетелем украденных моментов и нежных удовольствий человека, который прожил их слишком мало, меньше, чем большинству людей было позволено кем-то, кто выделял такие вещи в жизни любого человека.       Ему было интересно, что чувствует Фан.       …И в этот момент раздался взрыв.... Столп огня был ошеломляющим…       Первоначальная сила взрывной волны уничтожила всех в радиусе двадцати футов от машины, как и тех, кому не посчастливилось защититься от прямого взрыва, и сбила с ног людей в полуквартале вокруг. Огненный шар, выкатившийся из машины Торпа, охватил пожаром фасад ближайших магазинов и поджёг людей, которым удалось пережить сам взрыв.       В хаосе последствий образы индивидуальных страданий остались в памяти Торпа, как будто он всегда владел ими, как будто он родился с памятью о них, уже заложенной в его душе: две девочки-подростки, стоящие рядом с ним, которые были сбиты оборванной левой половиной одного из молодых менял со сложенными разноцветными кетцалями в пальцах; маленький уличный мальчишка, висящий на горизонтальном кронштейне старомодного уличного фонаря в полуквартале от него, закинув одну ногу назад, как у марионетки; старуха, которая продавала кусочки фруктов с двухколёсной тележки и чей маленький белый череп был полностью хирургически содран в одно мгновение летящим стеклом; индейский ребенок, чье обугленное и пылающее тельце с выпрямленными руками и ногами кувыркалось и подпрыгивало по капотам машин, словно жуткое карнавальное чучело.       Еще до того, как жар от взрыва начал угасать с его лица, как зловонное горячее дыхание, Торпу пришло в голову, что печальная маленькая любовница Фана теперь останется тайной, первой удачей, выпавшей на долю молодого человека, пожалуй, за всю свою короткую, серую жизнь…

***

      Инстинкт самосохранения Торпа воспользовался хаосом.       Если кто-то и заметил его приближение, то наверняка был отвлечен взрывом и его танцевальными последствиями.       Среди криков, пламени, гудков сирен и толкающихся, охваченных паникой людской толпы, устремлявшихся прочь от ада и ужаса, а затем обратно к нему, Торп пробирался на восток по узким улочкам, заполненным потоками растерянных мужчин и женщин с широко раскрытыми глазами, которые шли навстречу взрыву, влекомые к катастрофе силой, тем внутренним магнитом в природе человека, который заманивает любопытного индивидуума в самую гущу бедствий.       Однажды он ненадолго остановился, чтобы его стошнило в сточную канаву, а затем пошёл дальше. Не только из-за бойни у него подкашивались колени.       Ксавье больше не мог считать себя сторонним наблюдателем этого повсеместного насилия, как бы он ни пытался это осмыслить. Он стал неотъемлемой частью всего этого, этой конкретной череды жестоких событий, и если бы ему вдруг пришлось прекратить свое существование, он был уверен, что его отсутствие в какой-то степени уменьшило бы его значимость.       Ад насилия в Гватемале пронизывал вас, как напалм, если вы были настолько глупы, что позволили себе оказаться на пути его огня. И он поступил именно так, с поразительной наивностью.       Он подумал о Фосслере.       Если он действительно был мертв, Торп был уверен, что знает, что чувствовал Фосслер в свои последние минуты. Оба они были опытными следователями, но это не помогло им избежать неожиданности, когда они оказались втянутыми в легкую жестокость Гватемалы.       Они привыкли к тому, что насилие находится в оппозиции обществу, а не в ногу с ним.       Здесь же отсутствие гражданского порядка не сдерживало стихийную дикость.       Торп проклял свою глупость и стыдился тошноты, возникшей из-за того, что он напрасно стал причиной смерти другого человека.       Повернувшись, чтобы оглянуться назад, туда, откуда он пришёл, он увидел огромный темный столб дыма, клубящийся над крышами зданий. На узких, забитых улицах выли сирены.       Он отвернулся и пошёл дальше, единственный человек в квартале, идущий в противоположном от взрыва направлении.       Не решаясь воспользоваться сотовым, Торп начал искать телефон.       В следующем квартале он заметил парковку с небольшой деревянной хижиной под билетную кассу у входа.       Он поспешил в офис и нашёл старика, слушающего евангельскую радиопрограмму. Он поднял однодолларовую купюру и спросил, может ли он воспользоваться телефоном.       Старик выхватил счет, отцепил телефон от стены и передал трубку Торпу.       — Qué número? — спросил он, поднимая палец, чтобы покрутить круглый циферблат.       Торп дал ему номер американского посольства.       Ксавье спросил Питтнера, назвал свое имя и стал ждать на горячей цементной окраине парковки.       Солнце светило на то, что осталось от асфальта на стоянке, и на пыльные машины, стиснутые тесными рядами.       Неприятный привкус рвоты остался у него во рту, и он сплюнул на улицу, голова у него начала пульсировать, а плечи были напряжены, как растяжки.       Ответила секретарша, и Торп через неё связался с мужчиной, а затем вскоре к телефону подключился Питтнер.       — Мне нужно с тобой поговорить, — сказал Торп.       — Хорошо, — сказал Питтнер. — Ты хочешь приехать сейчас? Я…       — Нет. — перебил его Торп. — Я хочу поговорить о том, о чем мы говорили прошлым вечером.       — Хорошо, — сказал Питтнер.       — Когда?       — Прямо сейчас.       — Хорошо. — Питтнер не был ярким собеседником. — Это займет пятнадцать минут, — сказал он.       — Я буду там.       Торп вернул телефон старику и вышел на улицу. Ему пришлось подождать всего несколько минут, прежде чем он остановил стареющий «Шевроле» со сломанным пластиковым знаком такси наверху.       Машина подъехала к стороне улицы, где жил Торп, и, вздрогнув, остановилась.       Торп не обращал особого внимания на то, что происходило за пыльными окнами, отмечая только крупные достопримечательности: огромный футбольный стадион Олимпийского города справа перед переходом в Зону 10, затем средневековое чудовище военного комплекса Кампо-де-Марте, военный госпиталь, госпиталь Эррера Льеранди на авенида, 6а, где американцы и богатые ладино могли консультироваться с врачами, обученными в Америке, а затем он потерял счет даже ориентирам, мысленным взором наблюдая за двумя подростками, сбитыми с ног половиной тела менялы, пока такси по адресу, указанному Торпом, не начало замедлять ход.       Он вышел на оживленную авениду, заплатил водителю и стал ждать на тротуаре под жакарандой. Ксавье задавался вопросом, был ли Питтнер впереди него или позади него, и, наконец, решил, что он впереди него, поскольку Торп был вдвое дальше.       Когда движение транспорта прекратилось, он пересек пыльную улицу и направился на более мелкие улочки лесных кварталов над Рио-Негро.       Он точно помнил, как добраться до Питтнера. Это была небольшая прогулка.       Район был приятным, хотя большая часть жителей проживала за высокими стенами, увитыми купюрами виноградной лозы. Тем не менее, тротуары под галереей красивых деревьев изящно извивались и плавно спускались, открывая приятный вид на районы Виста-Эрмоса за ущельем. Дневная жара неуклонно нарастала, заставляя Торпа ещё больше ощущать тошноту в желудке.       Затем он оказался напротив дома Питтнера; две скромные оштукатуренные колонны обрамляли гравийную дорогу, исчезавшую за изгибом подлеска.       Торп посмотрел на ворота издалека. Во всяком случае, он не увидел никакой электроники, ничего очевидного.       Если у Питтнера была электронная система безопасности, кто-то приложил немало усилий, чтобы её скрыть. На улице не было ни машин, ни даже обязательной пары радистов.       Питтнер казался достаточно уверенным в себе, чтобы жить без высокотехнологичных привидений и средств личной безопасности, которые могли бы привлечь внимание. Или, может быть, были другие причины, по которым там больше никого не было.       Торп пересёк переулок к воротам Питтнера и вышел на гравийную дорожку, скрипя ногами на каждом шагу к входной двери.       Машина Питтнера уже была там.       При дневном свете Торп мог видеть, что дом был значительно менее величественным, чем дом Джанет. Он был, как и Питтнер, немного растрёпан и хорошо одет. Оштукатуренная стена впереди была потрескавшейся и покрыта пятнами плесени. Цветы были, но в последнее время им не уделялось внимания, и они уже давно прошли свой расцвет и держались, потому что никто не удосужился их подрезать. Потертая деревянная дверь в передней стене была открыта, и Торп вошёл в проход, ведущий во внутренний двор.       — Заходи, — услышал он слова Питтнера.       Торп зашёл в скромную гостиную и через косо освещенное пространство увидел Питтнера на кухне, примыкающей к столовой, окруженной окнами, где они вместе ужинали.       — Я делаю напиток, — сказал Питтнер, когда Торп подошел к нему. — Я пью ланч. Он посмотрел вверх. — Хочешь чего-нибудь?       — Колу или пепси, что-то в этом роде.       — Хорошо. — Питтнер посмотрел на Торпа. — Ты в порядке?       Торп кивнул, ослабил воротник рубашки и сел за обеденный стол лицом к окнам, выходившим на пальмы в конце участка и на ущелье за ​​ним.       Через мгновение Питтнер подошел к столу, поставил перед Торпом безалкогольный напиток со стаканом льда и сел в конце стола слева от Торпа. Он снова пил свой янтарный бурбон, один кубик льда.       — В чем дело?       — Кто сделал это? — спросил Торп, наливая колу в свой стакан.       Питтнер ничего не сказал, его глаза с тяжелыми веками, которые сегодня были довольно красными, смотрели на Торпа, ничего не выдавая. Он отпил свой напиток, покрутил единственный кубик льда, отпил напиток, очевидно пытаясь решить, как с этим справиться.       Что-то подсказывало Торпу, что Питтнер был в ярости, но мужчина сидел на самообладании, что, в конце концов, было частью его бизнеса, частью того, чем он зарабатывал на жизнь, проглатывая свой гнев и разочарование, сохраняя свой собственный совет. Это было то, чего от него ожидали.       — Мы слышали, что Джона Бейна арестовали, — сказал Питтнер. — Ты ничего об этом не знаешь, да?       Торп подумал о парне, которому Боррайо выстрелил в лицо.       — Очевидно, это был DIC, — сказал Торп. — Он в Павоне. Не в штатной части… У Асконы там есть подпольные ячейки.       Питтнер уставился на Торпа.       — Откуда, во имя всего Святого, ты это знаешь?       Торп рассказал о Боррайо. Он поведал о встрече с Бэйном, о том, что Боррайо убил парня. О Вере Беатрис Аскона де Сандовал. О причастности Эрики.       Он не беспокоился о том, что Питтнер его сожжет. Что бы они ни делали с Бэйном, как бы они ни поступили, Торп знал, что они сделают это таким образом, чтобы не допустить его к этому.       — По-моему, с Эрикой у тебя получилось хуже, чем ты хотел показать— сказал Торп. Он сделал несколько глотков колы, чтобы смягчить послевкусие рвоты.       Он хотел, чтобы это было сделано немедленно. — Либо вы наняли её, не зная о её интересе к похищению людей, либо вы знали и использовали её в ситуации, которая не соответствовала её опыту. В любом случае это кажется неуместным. — Он посмотрел на Питтнера. — Но это только «кажется» неуместным, не так ли?              Питтнер снова принял на себя свою немую роль, его глаза казались слишком уставшими, чтобы реагировать даже поверхностно.       — Бейн подчеркнул, что она настаивала на том, чтобы они не пошли в посольство с этой историей о похищении, — сказал Торп лишь частично честно. — Он сказал, что она откажется от всего этого, если ей придется пройти через посольство. Он не знал, конечно, что Эрика у тебя работает. Она действительно пришла к вам с этим? Вы знали, что она делает?              Питтнер быстро расправился с большей частью своего бурбона, и теперь он едва покрывал верхнюю часть кубика льда. Двое мужчин смотрели друг на друга, и Торп подумал, каким утомленным выглядел Питтнер.       — Знаешь, — сказал Питтнер, — Твой друг исчез, делая то же самое, что и ты. Я не понимаю, как, чёрт возьми, ты только что пропустил сделку по продаже машины.       Торп рассказал ему.       Лицо Питтнера было бесстрастным.       — Знаешь, кто это сделал? — повторил свой вопрос Торп.       — Мы не знаем, — Питтнер покачал головой. — Мы предполагаем… Аскона, вся эта операция.       — Вся операция?       Питтнер кивнул и отпил ещё немного бурбона.       — DIC и его генералы. — Питтнер откинулся на спинку стула, его пиджак распахнулся, обнажая приклад 10-миллиметрового пистолета, который теперь стал излюбленным оружием среди знающих людей. Он скрестил ноги, вытянул руку, держа стакан с виски, которым описывал влажные переплетающиеся круги на деревянном столе и размышлял.       — Дело не только в этой грязной сделке с детьми, — сказал Питтнер, уставший от всей этой темы. — Генералы и их родственники занимаются всем: контрабандой доколумбовых артефактов и красного дерева из Петена; мак в северо-западных высокогорьях, поместья и предприятия по переработке продуктов питания в Северной трансверсальной полосе, где индейцы работают за нищенскую зарплату на той же земле, которую армия отобрала у них в якобы попытке избавить высокогорье от партизан, торговли оружием и наркотиками, торговля влиянием, вещи, о которых мы не слышали и даже не представляли. Всё это жалкие предприятия, включающие в себя всевозможные человеческие гадости. В каком-то смысле это организовано, а в каком-то нет. Эти люди плохо относятся к тому, что не придерживаются плана. Если организационная ситуация действительно развивается, она часто разрушается некоторыми людьми из низшего звена, которые выбрасывают свою хрупкую лояльность в окно, как банановую кожуру, как только они видят способ получить для себя очень большую долю, закрутив гайки. Это бесконечно, я имею в виду абсолютно бесконечно.       — Мы стараемся идти в ногу со всем этим, насколько это возможно, и использовать это в своих интересах всякий раз, когда мы можем и когда мы считаем, что это необходимо, и в соответствии с тем, какой план Госдепартамента считает подходящим. Никакого секрета в этом нет.       Питтнер допил бурбон и поставил стакан. В течение минуты он слегка постукивал ногтями по пустому стакану, звук был тонким, хрупким и пустым.       — Это нестабильная ситуация, — продолжил он. — Всегда. Сейчас звезда Асконы восходит в армии и политике. Два элемента, которые не всегда действуют согласованно, за исключением тех случаев, когда армия резко нападает и заставляет политиков подчиниться.       Питтнер сделал паузу, видимо, желая тщательно сформулировать свои слова. Он посмотрел на окна, выходящие на Рио-Негро.       — Мы поглощаем Аскону… медленно. Мы думаем, что он пробудет здесь ещё долго.       Достаточно сказано.       У Эрики появилось общественное сознание не в то время и не в том месте.       — Аскона знает, что за ним ухаживает могущественный Государственный департамент США, — сказал Торп. — Он видит большие возможности.       — Верно, — кивнул Питтнер. — Ты можешь себе представить и всё остальное. Он не хочет, чтобы какой-то благодетель-гринго упустил его шансы, разжигая негативную информацию в прессе о похищении его сестры. Им не нужно беспокоиться о тонкостях юридических запретов здесь. Конечно, Аскона и близко не грязная работа. Если ты будешь давить на него по поводу угроз расправы, которые получала Эрика, — это был первый раз, когда Питтнер упомянул об угрозах расправой. — Если ты будешь давить на него по поводу исчезновения Джима Фосслера, тайного ареста Бейна, насчет заминированного автомобиля… — Питтнер пожал плечами.       — Он согласен с тем, что многие «правонарушители» в его стране вышли из-под контроля. Стране нужна сильная рука, чтобы сохранить мир, стране нужна… Да, генерал Аскона, но что насчет этих вещей в частности, мы хотим, чтобы они были расследованы. Конечно, абсолютно. Считайте, что дело сделано. Мы немедленно начнём расследование. — Питтнер покачал головой и устало вздохнул.       — В Гватемале слово «расследование» является синонимом слова «неопределенность». Здесь это означает то же самое, что и в Штатах, когда они говорят, что собираются «провести исследование» определенной ситуации. Читай: спрячь это под ковер, надеясь, что люди об этом забудут, надейся, что тем временем появится что-то ещё сенсационное, чтобы отвлечь общественный интерес. Конечно, здесь, если ты армейский, тебе не нужно, чтобы публика отвлекалась. Просто скажи им, чтобы они разозлились. И то же самое они скажут и нашему Госдепартаменту.       Ничто из этого не было новым, и на мгновение Торп задумался, зачем вообще Госдепартамент это беспокоит. Но, конечно, он знал почему.       При всей своей очевидной бедности. Центральная Америка располагала изобилием природных ресурсов, которые редко обсуждались в газетах, потому что они были связаны с торговлей, а торговля по большей части была скучной, хотя она и стимулировала политику, которую все находили такой захватывающей и противоречивой. Ближе всего американская общественность когда-либо подошла к пониманию взаимосвязи между торговлей и политикой, когда дело касалось нефти. Хотя кофе, бананы, хлопок и сахар, возможно, не являются гламурной мишенью для средств массовой информации, эти интересы определяли политику Гватемалы, а поскольку Соединенные Штаты потребляли всё большее количество этих товаров, они представляли собой бизнес с оборотом в миллиарды долларов и такими же деньгами. стоило убивать людей ради… других людей.       Торп посмотрел на крошечные пузырьки на кубиках льда в его стакане с колой. За окном полуденное солнце белило свет, падавший на ущелья Риу-Негро, омывая темно-зелёные пальмы лазерной яркостью.       — Я понимаю политику, — сказал Торп. — Чего я не понимаю, так это того, почему Эрика не пришла к тебе по этому поводу.       Питтнер кивнул.       — Она, вероятно, знала, что я ничего не могу с этим поделать.       — Или не стал бы.       Питтнер закрыл глаза, словно пожимая плечами.       — Это шесть одного и полдюжины другого. Вера Беатрис знала, что что-то назревает. DIC её брата заметил Эрику и знал, что она делает. Сказать по правде, они довольствовались разными способами ей угрожать, издеваться над ней, потому что не думали, что её кто-то будет слушать. Затем она пошла к Джону Бейну. Потом она пошла домой. Вероятно, это спасло ей жизнь. Но потом она вернулась, и Бейн набросился на неё, как минога. Он почувствовал запах «большой истории». И он был прав.       — Ты имеешь в виду, что знал, что она расследовала историю о похищении ещё до того, как ушла в первый раз?       — О, конечно, — сказал Питтнер. — Мы все знали.       Он встал и пошёл на кухню, чтобы наполнить свой стакан.       Торп слышал, как он кладет лёд, а затем наливает бурбон. Это был комфортный звук.       Когда Питт вернулся, высокий стакан был полнее, чем в первый раз, и он помешивал лед пальцем. Он снова сел и поджал губы, глядя на Торпа ленивыми, измученными глазами, готовыми ничем не тревожиться.       — Но ты все равно завербовал её.       Питтнер кивнул.       — Да, — сказал он. — Я это сделал.       Торп посмотрел на него.       Питтнер наслаждался глотком бурбона, ещё не остывшего ото льда, его глаза были устремлены на стол перед ним. Он принял решение и собирался взять на себя обязательства.

***