Эклога, или Среда обитания Уильяма

Уильям Типограф, конечно, не ограничивался упомянутой профессией в своей личности, поскольку она представляла собой скорее результат его наполненных терзанием и смутой времени поисков, нежели избранный пьедестал его способностей. Типография, в которой он работал не покладая рук (чего почти не было на предыдущих местах работы), расположена на Слоун-стрит, неподалёку от достопримечательности - Торгового дома Хэрродс, где дорога разбивается на три, две из которых огибают территорию Кенсингтона, а третья - Найтсбридж, расходясь каждая по своим путям; но где, к сожалению, собирается в час пик и час полуночи таинственный затор, более продолжительный и долгий, чем в остальных районах города. Остальные и главные же благоухающие символы Великобритании - Лондонский зоопарк, Собор Святого Павла, Тауэр, Вестминстерское аббатство, Букингемский дворец - остаются, как ни странно, вдали от той улицы с типографией, отличаясь собственной сутолокой, плавной атмосферой старины и новизны; и о существовании, посещении их туристами, отечественными и иностранными, вспоминаешь разве что по ярко-красным даблдекерам, проезжающим мимо, и заблудившимся путешественникам из других регионов страны. Несмотря на сложившуюся странную отдалённость Слоун-стрит от жизненного центра - старика, который от неуёмного пребывания посетителей и усталости от них, вместо увлекательного рассказа о своём прошлом и обворожительного красноречия, живописно и торжественно брызжет слюнами и выкрикивает бессвязные предложения, вызывающие трепет и благоговение у посетителей его, - типография издательства <<Хорошие читатели и книги>> уживалась спокойно в тени, безропотно смиряясь со своим положением в пространстве Лондона, да и во всей Великобритании в целом. Эта неприметная типография, издательство которой находится в более выгодном, чем у неё, пространстве - оно расположено неподалёку от Вестминстерского аббатства, на Даунинг-стрит, - неохотно принимала внутрь благоносные лучи солнца; пыль от грудами лежащих на столе книг уютно скрывалась в тёмных углах, и не единожды проводили чистку, по окончании которой, казалось, враг повержен, но вдруг пыль снова появлялась в тех же местах, вызывая сперва лёгкую досаду, а затем тяжелейший гнев. Вновь сметают её, но от принесённых с нижнего этажа и плохо очищенных книг пыль возвращала себе власть и начинала распространять её благодаря множеству стоп, проходящих по той, на предметы, вроде: чью-ту тетрадку с таблицами, в которой начерчены ёмкими рядами цифры - количество завершённых и незаконченных работ; календарь, с ветхими страницами индивидуально унылых только для неё времён года (зима, и осень, и весна, и лето - все были мало различимы между собой и выражали одну общую хандру, под стать атмосфере этой типографии); столы, стулья, какие-то журналы с броскими названиями и картинками, - словом, пыль неизменно господствовала в типографии, надоедливым чиханием, усталым раздражением глаз и тонким слоем себя, блестящим на редком отпечатке солнца, сохраняя память о своём вековечном царствии. Коллектив здесь был обыкновенный: в моменты перерыва Джон и Эштон обсуждали разное, сейчас например стоимость квартир на противоположной стороне реки Темзы - Джон поглаживал свою чёрную бороду, моргая от попавшего ему в глаз чужеродного и неизвестного объекта, и деловито (на самом деле почтительно) выслушивал собеседника, Эштон же, со свойственной ему развязной манерой выражения, то есть энергичным размахиванием рук и беспрестанной перестановкой ног друг на друга, убеждал, точно тот желает больше него купить там квартиру, следить за ценами и благоугодными интервалами экономики; две единственные в типографии женщины Анна и Фрея, тридцати-сорока лет, чуть ли не сёстры - обе темноволосые, женатые, умеренно полные, каждая имеет детей (правда, Анна - взрослого сына и дочь-подростка, Фрея - двух десятилетних дочерей), - обсуждали друг с другом семейные неразберихи, праздники и горести, свои, родные, чужие, не забывая писать на компьютерах финансовый отчёт за этот квартал года и выходить во время перерыва на живительный воздух, хоть и городской; троица читателей, в которую настойчиво просят вступить и Уильяма Типографа и которая себя шутливо называет <<Слугами короля Ричарда>>, - это Герберт, с лёгкой лысиной, скромной проседью в каштановых бакенбардах, с телом как у атлета, Шон, волосатый (в кругу друзей его зовут <<Йети>>, на что он, добродушный, не обижается), невысокий, похрамывающий из-за давнего серьёзного перелома левой ноги, и Томас, светлокудрый, выразительный в речи, изредка невольно становящийся жертвой безумно влюблённой в него простуды, однако, несмотря на это, сохраняющий свежесть и молодость на усталом теле, - эти страстные просветители книг всех мастей предпочитают взамен них уютное кресло и сласти под рукой, но, почтенные хранители сути поэтической, прозаической речи и мирового классического наследия, раскрывают их порой на импровизированных посиделках не в разгар рабочей суеты и свободно приглашают на них всех любопытных и неленивых, после чего льются из этой троицы сладкозвучные, трепетосердечные, умовсполошительные строки Джона Китса, Гордона Байрона, Вальтера Скотта, Чарльза Диккенса, Иоганна Гёте, Альфреда де Мюссе, Оскара Уайльда, Джакомо Леопарди, Василия Жуковского и остальных бессмертных поэтов и прозаиков; в довершение, начальник, руководитель и ядро вращающихся орбит-коллег Ричард, тучный, медлительный, но по телу, а не уму, с всегда уложенными волосами - его несомненный шарм, вместе с детским взглядом, - следил не столько за прилежным исполнением служебных обязанностей, сколько за состоянием, физическим и психическим, каждого рабочего, нарушая, таким образом, устоявшийся на иных работах порядок полновластного и нелюдимого подчинения начальству. Вышепредставленные люди, конечно, не единственные населяли типографию: на первом этаже находились и работали опытные мастера со своими неуверенными, молодыми помощниками; и, раз уж я начал представлять бо́льшую часть лиц типографии, справедливо бы приступить и к следующим, но они, к несчастью или нет для данной истории, не становились участниками или хотя бы свидетелями событий в жизни Уильяма: как через окна они видели проходящих мимо и занятых собственными мыслями и целями людей, проезжающие машины с невзрачными пассажирами и водителями, ничем не потрясаемый, разве что обильным рёвом моторов собравшихся в заторе автомобилей, Слоун-стрит, так и в следующие дни они видели то же самое, лишь иногда и мельком замечая интересное изменение в укладе местной жизни; а если бы Уильям в конце своей истории покинул типографию и уехал жить в другую часть Лондона, то первый этаж не заметил бы его ухода, да и вряд ли запомнил бы; исключение, быть может, второй этаж, хотя и обитатели там смутно помнили бы не столько типографа, поэта, сколько самого Уильяма; может быть, Ричард запомнит его, но только как одну из многих мелькающих жизней, с которыми он лишь соприкасался. Когда среда представлена, перейдём к Уильяму, существовавшему в ней...