Хаос, или Кто есмь Уильям, его ипостаси, почему он ими, средой обитания, да и жизнью в целом, недоволен и что за Бездна существует в нём

Для коллег Уильям становился Уильямом Типографом, наедине с собой - Уильямом Поэтом, однако, сколько бы Уильямов с какими-либо наименованиями не существовало и не обретало каждый себя, важно, что Уильям Истинный, казалось, никогда не приходил, не выражал и не являл себя ни в Уильяме, в котором родился, ни в том мире, где сопряжён с общим движением жизни. Наполовину романтик и реалист, невольник чувств и самоосвободитель от них же, Уильям являлся той удивительной смесью совершенно противоположных друг другу по происхождению начал, живя с которыми иной мог бы или сойти с ума, сорвавшись с грани фантазии и действительности, или править народом и прославлять его, вселяя одновременно величие и ужас, почтение перед собой и презрение к себе, или направлять мир по компасу прогресса, терпя нападки, непризнание и, в конце концов, оставшись в забвении, но подарив миру своё огромное наследие. Уильям раньше, в пору юности, питал надежды на подобные высокие цели и переживал волнительные стремления достигнуть их; но когда его не принимала и не признавала мирская жизнь, то он уходил в сомнения насчёт своих целей, а дальше и самих способностей, которые, мнилось Уильяму, приведут его к тому же исходу, в котором оказался бессвойственный, забвенный Ульрих или мечтательный, дремотный Обломов. Потому Уильям долго, взвешенно размышлял над непринятием и миром, и обществом себя и искал решение этого. Отнюдь не пагубным результатом стало обоюдное мышление, которое признавало и принимало светлую и тёмную стороны жизни на основе их недостатков и достоинств и образовывало (что кажется невозможным!) из них некую субъективно-объективную истину; и такое мышление, помимо изумления и жизненной силы, приносила Уильяму и смех: истина, сочетающая в себе противоположности и их придатки? Возможно... но с ним, Уильямом? И он размеренно погружался в самоиронию, ни соглашаясь с такой истиной, ни, впрочем, возражая ей. Распорядок его жизни был прост (в повседневной сфере): дом - квартира 27 в районе Белгравии, перед Белгрейв-сквером - место работы (вам известно) - и снова дом. Каков был распорядок мыслей же Уильяма - для меня, поверьте, такая же загадка, как и жизнь, мысль, мир и связи между ними: от причудливо совершенных до строго определённых; но, тем не менее, основные мысли, вращающиеся в некоем омуте сознания Уильяма, описать возможно: это одиночество и мир. На протяжении многих лет - Уильяму двадцать четыре года - одиночество приобретало разнообразные оттенки и формы: сперва Уильям считал, а затем и верил, что причиной оторванности его личности от общества является одиночество души, и потому начал исправлять это: кружки и группы единомышленников, близкие друзья и даже подруги, точный общественный ориентир, а именно: избрание профессии, создание семьи - окончательное становление ячейкой общества - и, главное, достижение истинной любви; всё, казалось, было достигнуто, кроме двух последних пунктов - искренней любви, несмотря на симпатию и интерес достаточного количества женских особ, и, как следствие из того, самой семьи. Он укорил себя, что думает механично, как план, придуманный им же, и решил вновь достичь тех же целей если не в точности, то хотя бы с сердечным откликом на них, - и тот же результат. И одиночество души преобразилось в одиночество духа. Уильям различил между собой душу и дух, чтобы не запутаться: согласно его мировоззрению, душа выражает подлинные чувства и связанные с ними взаимоотношения, пребывая на стыке между телом и духом, а последний - высшие помыслы и проистекающие от них самоотношения, очевидно возвышаясь над теми двумя. Уильям сызнова и с другой стороны приступил к той же проблеме, но теперь изменённой по форме. Философия неоценимо помогла ему познать самого себя, также помогли собственные мысли, которые, впрочем, не всегда соответствовали теориям и доказательствам положений мысли и её связей других философов, но которые находили во всём этом аспекты, относящееся именно к Уильяму, и ни к кому другому. Проделана такая работа, столько сведений было собрано и сравнено, какое размышление - синтез, анализ и умозаключение - было совершено, какие мыслители - Шопенгауэр, Кант, Кьеркегор, Бердяев, Поль-Сартр - помогали ему, но, кроме полезных плодов в освоении и познании себя, сколь-нибудь приводящего к истине успеха Уильям не достиг; и после попыток, которые тоже принесли плоды, но уже слабо связанные с его проблемой одиночества, он менее рьяно, чем в первый раз, преследовал эту так и непонятную проблему и вскоре направил силы на то, что гладко или шероховато ему удавалось понять, осознать и решить; в последнем успехи казались более явственными и практичными, чем в первоначальных. Годы неколебимо, вечно, бесцельно шествуют в человеческом сознании, проходя бесконечную вереницу <<было>>, <<есть>> и <<станет>>, в то время как для Вселенной, если б она умела воспринимать разумом, а не механизмом, они есмь ипостась законченного действия, каждое из которых, несмотря на возможное одинаковое положение в пространстве, однородное происхождение, родственные формы и единосущностную материю, уникально если не по вышеописанным критериям, то по всевозможному выбору движения, предоставленному жизни или образовавшемуся в ней; годы, а вместе с ними и всё остальное, шествуют, Уильям же спотыкаясь брёл растерянный за ними. Когда он привык к нерешённой проблеме, обнаружил и принял угодную ему форму существования в мире, с обществом и самим собой и действительно жил ею; когда коллеги, друзья, знакомые, которым он бескорыстно помогал и с которыми любезно делился, впрочем не всеми, частичками своей искренности; когда его дружно встречали и видели в нём и его жизни что ни на есть образцовый пример жить, развиваться и помогать миру, - та же самая проблема нагрянула к нему, и Уильям несколько удивлённо и растерянно, но стойко встретился с ней, а когда приблизился, то смутился: одиночество преобразилось в третью форму, между той первой и второй. Не сразу определил Уильям её: одиночество души, одиночество духа, а это одиночество?.. Он расслабился и вволю позволял мыслям озаряться, выводя себя одну за другой на поверхность сознания: <<люди>>, <<существа>>, <<жизни>>, <<события>>, <<концы>>, <<начала>> - и вдруг <<мир>>. Уильям прозрел - одиночество мира! - и вмиг ослеп: одиночество мира?.. Он попробовал определить <<мир>>: человеческое общество, или прочее общество разумных существ, либо всё сущее Бытия, то есть одиночество человечества либо Вселенной? Нет, что-то тут не так. Уильям пригляделся, но получал, вместо озарения и ответа, оцепенение; возникавшая от этого немощность раздражала, однако та же стойкость, к благу, никуда не исчезала. Может быть, одиночество не внешнего, а внутреннего мира? Уильям задумался: <<А что с моим внутренним миром не так?>> - и впал в поразительное для него недоумение. Мечты, надежды, стремления, желания, планы на настоящее и будущее - его деятельность, казалось, была обращена не на существующий мир, а на какую-то бездну, которая поглощает всё безвозвратно. Уильям и до такой оформленной иначе проблемы подозревал о существовании и влиянии на него некой бездны, однако, к немилостивой иронии, она-то и была очагом единой по существу, но разной по формам проблемы. Уильям энергично стал решать... бездну? Уильям запутался: <<Стоит, думаю, сперва узнать происхождение этой Бездны, а потом решать её>>, однако едва он приступал с ещё большей, чем прежде, энергичностью к поиску причин и места происхождения Бездны, как всё его существо вдруг отказывало ему: и помутнение окутывало мысли; любые методизм, систематизация и классификация мгновенно разлагались; сердце отзывалось тяжкими, бешеными ударами, а тело изнемогало в состоянии между ознобом и жаром; всякая работа - физическая и психическая - присоединялась к этому разладу мыслей и лихорадке тела, и одной тщетной попытки побороть их Уильяму хватило, чтобы осознать всю мощь Бездны нарушать цельность и постепенно ввергать в страх, растерянность и трепет перед ней. Такая борьба происходила бо́льшую часть времени Уильяма в типографии, где он сперва находил силы противостоять Бездне, но, как только он возвращался домой, борьба с ней становилась там сильнее, беспощаднее и глубиннее. Последний - по крайней мере на тот отрезок времени - и разительный натиск произошёл у него дома, за окнами которого уже веяла сном и забвением ночь. Вопреки усталости, он, поужинав и разместившись в кресле в гостиной, вернулся к размышлениям. Спустя часы - снаружи ночь стала глубока и объёмна - Уильям заметил нечто, по его мнению, невероятно важное в стонущих и путающихся между собой мыслях, и ему показалось, что он вот-вот решит уже не проблему, а саму загадку Бездны; как примечание, один из излюбленных им методов достижения истины - это в моменты стремительного приближения к ней позволять мыслям создавать и разворачивать в пространстве ви́дения ассоциации, сложенные как из воспоминаний, так и аспектов миросозерцания Уильяма. Свет, показалось ему, мешал мысленному процессу; Уильям выключил его и во мраке возвратился по ощупью в кресло. И он вновь закрыл глаза. Мысли снова представились ему, но они, усталая, как и Уильям, труппа, беспорядочно, в полубреде и неуклюже падали и вставали на сцене ви́дения, выкрикивали лишённые логики ассоциации и повторяли этот процесс, до тех пор пока Уильям не открыл глаза и не всмотрелся в мрак гостиной, рассеиваемый колоннами фонарного света с площади. Болезненное ощущение усталости, точно уйдёшь во тьму, а весь мир, прежде окружавший, продолжит светиться и двигаться, одолело Уильяма. Возникла она не столько от проблемы, которую он пытается решить, сколько от него самого и его жалких потуг преуспеть в этом. В мыслях скользнуло более свежее и здравое, чем остальные, предположение, что проблемы-то в сущности и нет; но тогда почему настолько естественной, единой с Уильямом эта Бездна ему кажется? В беззаботном, весёлом детстве её не было. В юности - поре открытий, познания себя, остальных, Вселенной и первых проб становиться частью общего мира - её не было. Складывается так, будто Бездна независимо от жизни Уильяма образовывалась в нём, и оттого она словно вечно, с самого рождения существует внутри, как ни странно, не докучая, не мешая Уильяму жить как остальные; в сущности, она даже не желает поглощать что-либо и совсем не отказывает в возможности посещать, наблюдать и обсуждать её, вольно позволяя покидать свою пустоту в любое время. За осознанные шесть лет Уильям редко добровольно предавался отчаянию, ужасу, бессилию и, наоборот, стремясь подавить их, уходил в общества противоположных этим состояниям людей; но тот одинокий вечер в квартире стал исключением: сбитый с толку, разгневанный, с радостью ушедший в порывы безнадёжности, Уильям заплакал, сохраняя жалкие остатки мужества, благо, только перед мебелью, уличным светом, осевшим теперь монолитами в пространстве гостиной, и небом, смотревшим равнодушно из пустоты на его слёзы и надломленность. На следующий за той ночью ужаса день Уильям опрометчиво пошёл работать: Эштон снова нечто обсуждал с почтительно, как всегда, выслушивавшим Джоном, но оба, заволочённые туманом своих забот, ничего не приметили в Уильяме и обменялись с ним обыкновенным приветствием; первым обнаружил изменение в нём - бледное лицо - вышедший из типографии Шон со свежей сигаретой в зубах, удивился и обеспокоился: <<Всё хорошо, Уильям?>> - и тот в подобных случаях стандартно отвечал: <<Да, просто немного устал>>; Анна и Фрея, договариваясь друг с другом насчёт совместного похода в магазины одежды, толкаясь между собой в тесной комнате и разыскивая в кипах документов другие, важные, как заведённые сказали привет прошедшему мимо Уильяму, и лишь Анна заметила в нём упадок: <<Какой-то он усталый сегодня...>> - <<Кто?>> - <<Уильям>>. Фрея насмешливо возразила: <<Я поверю, что та троица, особенно наш начальник Ричард, будет покрываться, обдаваться потом и всюду нести свои расшатанные нервы, но ничуть не Уильям! Вздор!>>; в коридоре Томас и Герберт сказали Уильяму бодро и выразительно: <<Привет!>> - прежде чем увидели его мертвенный взгляд; <<Уильям, что с тобой стряслось?>> - испуганно спросил Герберт. - <<Усталость>>. - <<Такой усталости я ещё никогда не видел в тебе>>, - беспокойно и задумчиво отметил Томас. - <<Ты ведь к мистеру Ричарду идёшь?>> - <<Да: я сегодня, как видите, не годен для работы>>; в кабинете, пахнущем ароматной химией книг, Ричард взглянул с интересом поверх монитора компьютера на вошедшего Уильяма, пригляделся к его состоянию, граничившему с болезнью, снял очки и выслушал: <<Да, Уильям?>> - <<Простите, что тревожу, мистер Ричард, но прошу дать мне один день на восстановление>>. - <<Что же случилось?>> - с искренним любопытством и заботой спросил начальник, не видя здесь доселе такого состояния в своём подчинённом и прежде наблюдая в нём только добросовестную работу, но Уильям вдруг болезненно замолчал, вперив уже равнодушный взгляд в стеллажи книг позади начальника. <<Два дня>>, - сказал тотчас Ричард. - <<Я никогда тебя таким не видел, Уильям; всё точно хорошо?>> - <<Да>>. - Уильям смущённо переминался. - <<Если что, могу дать больше. Главное, отдохни, Уильям>>. - <<Спасибо>>. Уильям покинул кабинет, оставив коллег и начальника в кратком недоумении. (Однажды Томас сам нагрянул к нему в гости, справился о его здоровье, поговорил с ним и вернулся в типографию, но неудовлетворённый: Уильям ему что-то недоговорил, и Томас, ничуть не обижаясь на эту тайну, стал внимательнее к нему, вскоре возвратившемуся через два дня в прежнее состояние; остальные коллеги единодушно посчитали, что один из его дней всего-навсего выдался с самого утра тяжёлый и что такое бывает со всеми и быстро проходит; подобные убеждения пустили свои корни глубже в их мысли.) Трезво оценивая серьёзность Бездны и свои ничтожные перед ней силы, Уильям обращался к многим людям, имеющим в той или иной степени опыт с ней, однако всё выходило несколько иначе: Бездна для многих принимала одностороннюю форму проблемы, которую можно решить материальным либо ментальным приобретением; у некоторых Бездна была в действительности колодцем, глубину которой воображали умопомрачительной и страшно грандиозной, а которая на деле заканчивалась водоносным горизонтом; для специалистов же Бездна превращалась или в знакомое с кафедры и моделей сооружение, давящая часть которого заключалась в проблемах детства и эгоизме, или в запутанную сеть комплексов, напоминающую причудливый и головокружительный <<Четырёхгранный планетоид>> Эшера; тем не менее, Уильям почерпнул ценные сведения о Бездне, и они сводились к следующему выводу: его Бездна, будто скрывающееся робкое создание или, по крайней мере, прекрасно адаптирующийся механизм какой-то древней машины, искусно скрывалась за всем миром, всем обществом, всеми вещами, всей мыслью и за самим Уильямом. Вот промелькнула тень в мимолётных углах меняющихся строений сознания. Едва начинаешь вглядываться в неё, как вдруг исчезает, а на месте стоит уже иная, в чертах которой, в отличие от другой, различаешь знакомый и ясный предмет, отбрасывающий собственную тень. Уильям становился трансцендентным, и, предположил он, единственное решение - найти Уильяма Истинного, который, скорее всего, и затерялся в Бездне. Возможность не найти его вызывала страх обратиться в фантом, или феномен, или нигиль - во что угодно, но не в Уильяма Истинного. Какое-то время он продолжал бороться с загадкой Бездны и исходившими от неё проблемами (или следствиями?) существования, но скоро прекратил попытки и, как ни скорбно и ни жалко, смирился с неразрешённостью Бездны и попробовал вернуться в родную колею общемировой дороги, с которой Уильям - он уже не знал: нарочно или случайно - сошёл в бездорожье, прямиком в свою Бездну.