Апейрон, или Синексида обрывается; начало и конец её условны; метаморфоза Реки и Бездны

Отмечать, что это конец или только начало истории, - значит устанавливать над ней порядок. Заявлять, что мораль, или смысл, или цель, или всего-навсего шалость её состоит в тех или иных вещах, - значит подчинять её мироустройство однозначному смыслу и общепринятой логике. Утверждать же, какой исход грядёт для Уильяма и Эйвери, или же предполагать, наступит ли он вообще для них, - значит безжалостно властвовать над ними и их миром, внутренним и внешним, в роли судьбы. Конечно, ты располагаешь огромным арсеналом критики, читатель, и способен мгновенно возвысить через небеса до самого космоса творца произведения либо ниспровергнуть его до убогого, бедного, маленького червя, которому вряд ли объять не то что всю землю, а весь мир; читатель, прежде чем ты решишь литературную участь этого творца и его порождения двойственной реальности - яви и сна, прошу, выслушай. Синексида обрывается из-за своего непродолжительного появления в пространстве: призрак её, сквозь которого я в жалкие мгновения увидел иной мир и странную реальность, где развернулась незаметно история Уильяма и Эйвери, исчез из нашего мира, и следы его как во сне или бреду теперь я вижу. Какой же конец следует у этих существ далёкого, призрачного мира? Какое же действительное начало предшествовало встрече Эйвери и Уильяма, их существ-ипостасей? Я не знаю - не знаю именно истинного начала и конца. Считать ли в таком случае эту серединную синексиду каноном этой вселенной? А что есть канон? Может, общепризнанная исходная точка ответвлений, но тогда эта синексида даже не близка ей - некий самоответвляющийся малый центр, нитью тянущийся от первоначального огромного. Не думаю, что такая синексида имеет какое-либо влияние на primus mundus, потому она и является скорее эхом его, чем независимо порождённым и саморазвившимся миром. Неведомо, тем более мне, как закончатся или вновь возродятся любовь Эйвери и Уильяма и мироздание, в котором они существуют; вы породите куда лучшие синексиды, чем я, и не важно, зафиксируете ли на материи действительности или же оставите их в собственном эйдосе: вы узрели рождение, развитие и, если уж так синексида совершенна, смерть - цикл мира, природного, и личностного, и вселенского. Прежде чем окончательно расставаться с этим миром, этими Эйвери и Уильямом и этим людским обществом, окружающим их, имеется возможность заглянуть в их тайники существ и рассмотреть псевдототемы - Бездну и Реку. После того как Эйвери, лежа в постели в обнимку с заснувшим Уильямом, воткнула шнур из док-станции в разъём на своей шее и устроилась поудобнее, закрыв глаза, сон охватил её, и он исключительно выделился из всех прочих, являвшихся прежде. Она находилась в той же Реке, с тем же вечным пейзажем и неизменным течением. Её снова несло вперёд; время можно было измерять только по расплывчатому изменению, кажется неколебимого, пространства этого мира сновидения; Эйвери, в униформе Бобби, со всеми своими существами, как всегда, смирялась с Рекой и её движением. И деревья вдруг сменились дикими, голыми, вееролистными пальмами; омываемые водой течения берега начали постепенно понижаться и вскоре совсем умалились перед Эйвери-Бобби; лес обеднялся: его дремучесть теряла величие, по мере того как простор выступал и очищал теперь его владения от лишней густоты прошлого хозяина; да облака стали как-то свободнее и вольнее, чем деловито спешащие, носящие лёгкое бремя климатических забот облака континентов; ближе к месту впадения течение возбуждалось, а у самого конца его воды печально и покорно низвергались, сплотившись, в Океан. Эйвери открылся удивительный, бесконечно свободный простор Океана. Когда течения, не разобравшись в главенстве среди них, толкали всюду Эйвери, соблазняя каждый её обилием возможностей своего скорого могущества над всем и всеми и неумолимо отдаляя её от устья Реки, она обнаружила недавно лесной пейзаж нынче островным, что Река и её течение продолжают существовать, но беспрекословно остаются в наделённом им пространстве и не простирались за установленные пределы их родной реальности. В этом пространстве Океан безвластен над течениями и их порождениями - волнами, и властны над ними лишь массивные ветры, блуждающие по миру и приходящие с разных точек его; но разобщённо они повелевали течениями: одни целомудренно направляли спокойные волны, вторые ввергали их, растерянных, в ссору, в которой хищно разворачивалась и гневно бурлила воронка; третьи, бойко дразнившие друг друга и беззаботно потешавшиеся над собой, своей властью и всецело вверенными им волнами, вдруг затевали шалость и велели течениям неистово биться, и волны разрастались в ужасающие размером, поражающие одним гибельным ударом и безжалостно накидывающиеся на всё и вся тёмные стены и глыбы; удрученные безрадостной властью и скукой неизменного простора Океана, четвёртые не стесняли течений, их волн и сами стремились покинуть эти водные владения, но им так и не удалось. От берега малого острова с Рекой тянулся вширь и вдаль пронизываемый яркими лучами солнца песок и в водной пелене блистал аквамарином; он продолжал уходить вглубь и постепенно терялся в области сумрачных вод, где разнузданные волны, то ослабевая, то усиливаясь, беспорядочно окатывали всю океанскую гладь. Ещё до того, как течение принесло Эйвери в другое пространство иного владыки сновидений, она увидела прежде Океана, берега островка и нового неба Пучину, которая то ли зияла, пугая пустотой своих недр, то ли смотрела, обманчиво расширяясь и простирая свою мглу, то ли навеки вперила взор в какое-то недосягаемое место, что настойчиво устремляется прочь от вселенной и её бесконечных границ к далёкому источнику манящего шёпота неизвестных творений. Имеет ли центр Пучина - неизвестно, и можно утверждать с уверенностью только то, что Уильям находился в центре поверхности, но не глубины её. Он также обратил всё внимание Эйвери на себя, и она, вспомнившая о другом мире, важном для неё, стала плыть к нему. Волны бились между собой, и Эйвери, миновавшая их, терпела удары, пробиваясь сквозь беспорядочные череды разносторонних течений ветрового многовластия, переходя из светлой стороны Океана и островка, прежней Реки, в тёмную сторону Пучины и бесконечного простора. И когда Эйвери достигла Уильяма (Истинного? Или другого?), то по всему существу растёкся покой; Уильям обнимает её, она постигает его всеми своими личинами, всей своей личностью и всем своим существом; её не расстроит, если вдруг весь этот мир исчезнет: достаточно и одного мира - Уильяма. В подчиняемых сознанию снах возможно вставить собственную речь, но она часто не согласуется с общеязыковыми символами и смыслами сна, тем более там, где на развёртывающееся сновидение накладывает бессознательное свою систему образов, идей и материй; и часто в подобных снах устами, языком и речью видящего владеет некто, кто словно живёт внутри него с самого начала жизни, но предпочитает огласке забвение. Быть может, из Уильяма выливалась под давлением этого двойника-незнакомца истина, произнести которую он не решался. - Если Пучина поглотит меня, ты останешься со мной? И другое, совсем не относящееся, как ни странно, к полисдроиду, Бобби и самой Эйвери существо, ни тёмное, ни светлое, на время ответа выплыло из глубины и явило себя. - Я останусь с тобой до конца и окончу свою жизнь в нашем общем мире, и больше никаком. И оба так крепко, неразрывно обняли друг друга, словно Пучина вот-вот сейчас заберёт их в свою пустоту. Океан продолжал болтаться бесцельно; островок - существовать в пространстве строений; ветры - разносить хаос как гармонию; Пучина - вечно устремляться в недосягаемое, беспредельно далёкое и ничтожно близкое место, куда зовёт шёпот бездушных творений. Что это? Конец синексиды. Что дальше неё? Начало. А потом? Всё тот же конец. И так по кругу, по кругу... по кругу мироворота.