Логос, или Эйвери и Уильям (либо Уильям Истинный) спешат домой окончательно объединиться, и что же это значит для мира, людей (общества) и самих существ этой любовной вселенской пары?

Пока Уильям ждал на скамейке, у обвешанных цветами ворот в невзрачный парк - ещё один из уделов природного царства, возвращения Эйвери из полицейского участка, где она переодевалась и куда вернула служебную машину, разнообразные, спокойные мысли свободно проходили сквозь него. Всё теперь не так враждебно, призрачно, будто весь мир и все люди наконец, после долгого блуждания Уильяма призраком, приняли его, в том числе и Эйвери. Любые мимолётные сталкивания с прохожими отдавались в нём как озарения - невиданные прежде стороны, на которые, странно, он мало или совсем никогда не обращал внимания. Всё стало так единым; гармония разливалась отовсюду и обливала Уильяма будто некой связующей субстанцией, пребывая в которой он лишался страха, ужаса и сомнений. Вернулась: блекло-жёлтое платье, белая кайма на подоле, чёрные пуговички на груди, зелёный опоясывавший талию ремешок торжественно подчёркивали существование и величие Эйвери и освещали её ореолом на вездесущем просторе мироздания. Внушительность строгой униформы, которая вызывала её олицетворением власти неизбежного правосудия и отверженного блюстительства, исчезла, и теперь нежное, искреннее, заботливое, изливающее уникальную материю всех своих возможных форм, существ и самой сущности в материю этого мира платье Эйвери возвращало её под своей эгидой. Мир плыл по своему течению, люди двигались по своим путям, но Уильям и Эйвери казались совсем далеки от их направлений, общей материи и оказались в собственном мире, который населяли, познавали, осмысливали, чувствовали и пути в котором создавали и проходили лишь они. Действительно призраки: поступь едва ощущали, как и остальные признаки внешнего мира, рассказывали, безумные, каждый друг другу всю свою жизнь, всю настоящую сущность их личности, её личин, обличий и размышляли о загадках своих тотемов - Реки и Бездны - и возможных версиях происхождения каждого из них; Уильям так бегло, но решительно и с трудом упорядочивал, объяснял системы, которые заимствовал у философов и прочих мыслителей либо же сам строил их, что, должно быть, Эйвери не всё улавливала в этом скоротечном, обрывистом потоке откровения, похожего на исповедь, которую, мнилось Уильяму, вот-вот прервут; однако Эйвери всё понимала, осознавала и верно принимала, чувства же давно бурлили в общем пространстве души её и Уильяма; и она всё выслушивала, оставаясь на удивление трезвой в рассудке, и постепенно погружалась в Уильяма. Когда он сбивчиво произнёс: - Хорошо, что сейчас я наконец Уильям Истинный! Эйвери ответила: - Мне хорошо и с обыкновенным Уильямом. Остановившись, он растерялся. Эйвери прильнула к нему. - Не хочу больше скрываться за кем-то: я хочу быть той, кто я есть, а ты, Уильям? Неужели тебе надо быть постоянно Уильямом Истинным для меня и себя? Уильям задумался. - Конечно нет: когда я нашёл его, то смогу наконец собрать воедино некогда разрозненный портрет Уильяма. Он обнял её, и Эйвери слегка закружилась с ним; их осенённые фонарными светилами тени ушли в безудержную пляску. Уильям познакомился с жилым районом, подъездом дома, где живёт Эйвери. Они желали продлить состояние трепетного счастья: не спеша поднимались, рассматривая и комментируя те разрисованные и предшествующие этажу с квартирой Эйвери стены: абстрактную картину - Уильям приметил любопытные линии и формы их, но вдруг разразился смехом и рассказал Эйвери, как некогда известный абстракционист написал на полотне муки, которые он испытывал из-за протечки с верхнего этажа, и схватку с нездраворассудительным соседом оттуда; цветочную серенаду - Уильяму предстали тянущиеся факториалы со всеми видами цветов, Эйвери - уходящие в предзакатную дремоту луга и пасущиеся там стада коров и овец, и каждый поведал друг другу об этих пейзажах; картину из разноцветных кирпичиков, которые напоминали Эйвери ретрофутуристичные картины, эскизы и макеты будущего, которые, не признавалась она никому до этого вечера, услаждают её взор и уносят всю Эйвери в причудливые, светлые края будущего. Вышли в коридор. Эйвери отперла дверь, и оба чуть ли не ввалились в квартиру; Уильям повернул рычажок замка на два оборота, и он и Эйвери тотчас утонули в объятиях, прикосновениях и поцелуях, предавшись сладостному забвению. Последовала прелюдия: одежда стала не нужна, скорее её присутствие начало раздражать, и потому, принуждённые властью их хозяев, платье с ремешком, белая футболка, синие трусики и красные носки освободили тело Эйвери и устремились, правда в мгновение, на ковёр гостиной; одежда Уильяма тоже стала непотребна, но не сразу оказалась в компании одежды Эйвери: элементы - неброские куртка, рубашка, футболка, штаны, трусы, носки -, по мере того как Уильям беспорядочно и рьяно снимал, а затем бросал их не оглядываясь, оказывались в различных местах и оттуда растерянно смотрели на своих сородичей. Пластины Эйвери задрожали от непривычного количества чувств: Уильям лежал с ней в кровати и с внезапной искусностью подступал сначала к её неприметным местам на теле, возбуждал их, заставляя отправлять сигналы от чувствительных пластин в сознание, а потом сосредотачивался на главных эрогенных зонах человеческой анатомии. (Навязывается естественный вопрос: оборудована ли Эйвери искусственной анатомией, приближённой к женскому? Она, к несчастью, старая модель, тем более в то время, в тех обстоятельствах, не то что сейчас, учёные, создававшие полисдроидов, были озабочены больше их эффективностью в подавлении беспорядков, задержании преступников и как крепкостью, так и ловкостью телосложения, чем изобилием чувств; а поскольку внедрить вообще всякую анатомию в Эйвери затруднительно ввиду её сложного и старого технического строения, то она безропотно смирялась с этим положением, искренне предпочитая всем моделям искусственной человеческой анатомии собственную - естественную, механическую и электрическую.) Единственное исключение - чувства: ныне действующие пластины принадлежат другой корпорации и, в отличие от пластин родной, имеют дополнительные элементы, стимулирование которых приводит к наиболее ярким телесным ощущениям. (Так что отпадают вопросы, связанные с достижением взрыва чувств и удовлетворения ими.) Полисдроид Бобби-Эйвери, Уильямы Типограф, Поэт, Истинный, или просто Уильям, слились; и мир исчез, лишь смутно напоминая о себе движением жизни, тактильными проявлениями её да самим воспоминанием о ней; людское общество неусыпно продолжало заниматься собой и делами, редко обращая внимание на необычные, маленькие, странные и малополезные для него жизни и считая их собственной ошибкой, или недочётом, в сфере общепринятого порядка и, как следствие, возможной угрозой существованию стабильности ныне господствующего менталитета; иные, не так уж далёкие от общества, но и не близкие к ней лица запечатлевают эти жизни если не картиной, не книгой, не мыслью, то сердцем, превращая их в памятные истории - туманные, призрачные, странные воспоминания о каких-то созданиях любви и существах личности, вращающихся в собственном мировороте. Безликие для мира, но единоликие друг другу фигуры продолжали связываться и объединяться...