Её первый день

      Золотые клинки солнечного света прорезают синюю чащу леса, в одно мгновение пронзая воздух над всей обозримой далью. Ледяные частицы влаги, колющие кожу острым морозом, теперь мерцают, как осколки стекла во всём объёме мертвенно холодного воздуха. Янтарные лучи горят ярко, но, не принося тепла, щепятся, угодив на гладь воды, и, отразившись, заливаются в уставшие глаза, стремясь выжечь в них свои силуэты. Тело трясёт, и любое движение создаёт волны ледяной воды, которые, ударяясь о литую стенку, тут же возвращаются обратно. Я обхватываю себя руками, чтобы не дрожать ещё сильнее.       Холодные ладони касаются моих плеч, поднимаются к шее, чтобы резко опрокинуть мою голову вверх. От затылка молнией по телу расходится боль от удара трясущейся хрупкой плоти о тяжёлый, издавший глухой гул металл. Перед глазами мелькают пятна то ли от удара, то ли от того, как разливающийся свет вдруг соскользнул с радужки глаз.       Я глотаю подступающие слёзы, рукам всё труднее сдежимать непроизвольные движения тела, рвущегося из ледяной воды. Я зажмуриваюсь, когда на лоб падают первые капли крови, а за ними успевшие застыть сгустки и комки из остывшей туши. Закрыв глаза, я чувствую, как крупные капли крови, будто копошащиеся насекомые, бегут по моему телу, наряя в прозрачную воду. Не удердавшись на краю века слеза срывается вниз, грызя и стягивая кожу солёными путами. Дыхание разгоняется, внутри всё сжимается от страха, а сердце рвётся в бешенном ритме, заполняя череп гулом своего биения.       Страшно. Страшно. Но этот ледяной ужас заставляет сердце стучать, разнося горячую кровь по немеющим конечностям. И разогнавшееся дыхание уже не может прегрождать путь рвущимуся из грудной клетки крику.       Нет, теперь, я хочу смеяться. Сидя по плечи в ледяной воде, вымазанная сворачивающейся вонючей кровью я хочу смеяться.       Горящий круг всплывает над тленной землёй. А она скоро ступит по ней первый шаг. Ведьма.

***

      Перешедшим черту дозволенного на Земле уготован ад. А до того момента можно, пользуясь собственной свободой и превосходством, открывать тайны мироздания, пытаться избежать своей участи, отчаянно ища бессмертия или предаваться грехам, растрачивая открытое изобилие. Земные страхи позади, ведь главный ужас сидит глубоко, глубоко в твоём собственном теле, ожидая момента, когда тот сможет поквитаться, выворачивая наружу погоркшую душонку и укрывающую её слоями мяса плоть.       Вздыхая, я перелистывала жёлтые страницы. Записи, которые достались мне от Неё содержали, кажется всё на свете, что только может понадобиться самому извращённому и мерзкому уму. Главы носили имена невзгод и бед, сопутствующих судьбе людей, о которых, преступив черту, можно в самом деле позабыть, заплатив свою цену.       Но я не могла найти того, что в действительности было нужно — рецепта избавления от того, что сейчас царапало меня прямо из глубины. Всё подтверждало мои догадки. Это похоже то, чего в жизни ведьмы вообще быть не должно. В ней нет места такого рода чувству… не такой боли, которая ратекается от кровоточащих язв, ожогов и ран, а такой, которая лезет ко всем частям тела глубоко из груди, давит в глаза, накатывает от роящихся мыслей. Я сделала глубоких вдох и закрыла глаза, когда к ресницам пробились слёзы глубокой обиды.

Он не смеет. Никто не смеет. Этого не должно было быть больше никогда.

      Я не помнила этих чувств с того дня, как заплатила немало за жизнь без боли, сожалений и мук. А потому такого больше не будет.

Он погубит тебя. Это зашло слишком далеко. Избавься от боли. Избавься. Избавься. Избавься.

      Я делаю ещё один глубокий вдох, чтобы унять уколы поршивого чувства, направляя свой взгляд глубоко в лесную чащу, перед тем как снова рухнуть на большие мягкие подушки. Сил в последнее время стало много меньше.

***

      Я медленно открыла глаза. Окинув комнату рассеянным взглядом, я заметила его, присевшего к нижней полке комода спиной ко мне.

Он не боится тебя. Совсем не боится. Поэтому позволяет себе уколоть тебя болью. Так не должно быть. Не с тобой. Не снова.

      Вытянув тёплую накидку из плотно сложенных вещей, он поднялся и пошёл ко мне. Укрыл меня одеялом сильнее, и, поцеловав в висок, направился к двери, захватив несколько сложенных листов бумаги с комода. С края тёмной дубовой поверхности сорвалась крепкая булавка и покатилась по полу. Её острый конец сверкнул в тёмном углу, отразив утренние солнечные лучи, скользнувшие в комнату из окна.

Покажи ему на что способна. Пусть боится больше.