Глава 2: Сорочинская ярмарка.

Що, Боже Ти мiй, Господе! чого нема на тiй ярмарцi! Колеса, скло, дьоготь, тютюн, ремiнь, цибуля, крамарi всякi… так, що хоч би в кишенi було рублiв i з тридцять, то й тодi б не закупив усiсi ярмарки. Из малороссийской комедии

Вам, верно, случалось слышать, как гудит улий? А бывали ли вы на пасеке? Где десятки пчелиных домиков, словно хор выстроены рядами. Мохнатые певцы, что вихрем носятся над пёстрыми бутонами, рассыпают золотую пыльцу. Маленькие крыльца работящих подчиняются невидимому дирижеру и поют чудную песню из неясных звуков. Не те ли самые чувства мгновенно обхватят вас в вихре сельской ярмарки, когда весь народ срастается в одно огромное чудовище и шевелится всем своим туловищем на площади и по тесным улицам, кричит, гогочет, гремит? Все сливается в один нестройный говор. Волы, мешки, сено, цыганы, горшки, бабы, пряники, шапки — все ярко, пестро, нестройно; мечется кучами и снуется перед глазами. Разноголосные речи потопляют друг друга, и ни одно слово не выхватится, не спасется от этого потопа; ни один крик не выговорится ясно. Наша приезжая дивчина уже давно толкалась в народе. Рядом с ней уверенно шагал низенький человек с завидно накрахмаленными усами. Лысину его прикрывала шапка, что, казалось, подпрыгивала от торопливых шагов. Этому добродушному мужчине, которого в народе величали Вусатый Берси, чернобровая приходилась крещеной дочерью и гостьей дома. Гостеприимный хозяин и заботливый кум любезно согласился сопроводить её на площадь. Наша красавица подходила к одному возу, щупала другой, примеривалась к ценам; а между тем мысли ворочались безостановочно около десяти мешков пшеницы и старой кобылы, привезенных ею на продажу. Едва поспевающий за исполненной энтузиазма дивчиной кум вытирал пот тыльной стороной ладони и пыхтел. — Дорогая, не спеши ты так. Пожалей старика. Иль за тобой зверь гонится? — запыхавшийся Берси, уперев руки в колени переводил дух: — Что ты всё на мешки эти грязные смотришь? Такая красавица, молодая, гляди, какие прелести развешены. Вусатый обратил внимание крестницы на полотняную ятку**, увешанную красными лентами, серьгами, оловянными, медными крестами и дукатами. Дивчина недовольно закатила глаза, перестала перебирать зерно и повернулась к нему, нежно улыбаясь. — Некогда мне девчачьи цацки рассматривать. Знаете же, дядечка, что не люблю я всё это… — Ох, не выдумывай, любой дивчине что-то да приглянется на ярмарке, если не украшение, то что же? — кум подхватил чернобровую под локоть и почти насильно повел в сторону яркого навеса. Наша красавица обреченно вздохнула и покорно последовала за ним. Меньше всего ей хотелось обидеть своего крещеного батька. — Выбери себе что нибудь, а я займусь делом мужским и разберусь с твоим зерном. Нечего тебе голову забивать, — он вложил ей в руку яркую шелковую ленту и приветливо улыбнулся хозяйке ятки. Дивчина отложила ленту и хотела было что-то возразить, но Вусатый Берси перебил: — И стой тут, а то потеряешься. Я вернусь, как узнаю про зерно, и куплю тебе всё, что выберешь. Глаза торговки хищно блеснули. Наша красавица вежливо кивнула и, не желая расстроить гостеприимного кума, принялась рассматривать предложенный товар. Мужчина скрылся в непрерывно движущейся толпе.

Чи бачиш, вiн, який парнище? На свiти трохи есть таких. Сивуху так, мов брагу, хлище! Котляревский. Энеида

Дивчина коснулась тонкими пальцами нагретых лучами солнца бусин украшений. Перебирала янтарные камушки. Хозяйка прилавка настойчиво предлагала одни серьги за другими. Словно назойливая муха, кружила вокруг голубоглазой, обвешивая её лентами. Дивчина любезно улыбалась и откладывала всё предложенное в сторону. Она хотела что-то промолвить неугомонной, но в стороне послышалось слово «пшеница». Это магическое слово заставило её в ту же минуту присоединиться к двум громко разговаривавшим негоциантам*, и приковавшегося к ним внимания уже ничто не в состоянии было развлечь. Вот что говорили негоцианты о пшенице. — Так ты думаешь, земляк, что плохо пойдет наша пшеница? — говорил человек, с вида похожий на заезжего мещанина, обитателя какого-нибудь местечка, в пестрядевых, запачканных дегтем и засаленных шароварах, другому, в синей, местами уже с заплатами, свитке и с огромною шишкою на лбу. — Да думать нечего тут; я готов вскинуть на себя петлю и болтаться на этом дереве, как колбаса перед Рождеством на хате, если мы продадим хоть одну мерку. — Кого ты, земляк, морочишь? Привозу ведь, кроме нашего, нет вовсе, — возразил человек в пестрядевых шароварах. «Да, говорите себе, что хотите, — думала про себя наша красавица, не пропускающая ни одного слова из разговора двух негоциантов, — а у меня десять мешков есть в запасе». — То-то и есть, что если где замешалась чертовщина, то ожидай столько проку, сколько от голодного работяги, — продолжал человек с шишкою на лбу. — Какая чертовщина? — подхватил человек в пестрядевых шароварах. — Слышал ли ты, что поговаривают в народе? — продолжал с шишкою на лбу, наводя на него искоса свои угрюмые очи. — Ну! — Ну, то-то ну! Заседатель, чтоб ему не довелось обтирать губ после панской сливянки, отвел для ярмарки проклятое место, на котором, хоть тресни, ни зерна не спустишь. Видишь ли ты тот старый, развалившийся сарай, что вон-вон стоит под горою? Тут наша любопытная дивчина подвинулась ещё ближе, позабыв про указания кума, и вся превратилась, казалось, во внимание. — В том сарае то и дело что водятся чертовские шашни; и ни одна ярмарка на этом месте не проходила без беды. Вчера волостной писарь проходил поздно вечером, только глядь — в слуховое окно выставилось свиное рыло и хрюкнуло так, что у него мороз подрал по коже; того и жди, что опять покажется красная свитка! — Что ж это за красная свитка? — испуганно спросил человек в пестрядевых шароварах. Ничего не замечающая чернявая красавица внимательно вслушивалась. Но вот почувствовала она: кто-то дернул ее за шитый рукав сорочки, а затем тело окутало жаром. — Лив… — услышала она знакомый голос. Каждый звук имени смаковали будто цветочный мёд, что тягучими каплями стекает по горлу и кажется касается самого сердца дивчины. Ещё ни один человек не звал её так, как парубок, чьи руки сомкнулись огненным кольцом вокруг её поцелованных солнцем плеч. Кончики ушей покраснели, и Лив молилась Богу, чтобы косынка скрывала нахлынувшее смущение. — Откуда знаешь? — первое, что вырвалось из роившихся мыслей в её голове. Она хотела повернуть голову, взглянуть в глаза бесстыжего, который обнял чужую ему дивчину на людях. Но вместо встречи с огненным янтарем его очей уткнулась носиком в рыжие мягкие волосы, почувствовала запах спелых яблок. Подбородок паныча, что прижимал сильнее к груди, коснулся её макушки. Сердце - алая пташка, казалось рвалась из белой клетки рёбер на волю. Щеки залились краской смущения. Как непристойно обниматься в толпе, когда все на них смотрят и перешептываются. Лив резко выровнялась и услышала тихий "клац" его зубов. — Да ты мастер, как я вижу, обниматься. А мой батенька на четвертый только день после свадьбы выучился обнимать мою матушку. Парубок заметил, что его любезная не слишком довольна таким любовным порывом и выпустил её из объятий. Потер подбородок. Не привык наш Рудый Панько, чтоб девицы от его внимания отказывались. Да ещё и дважды. Лив спокойно отошла, насколько позволяла толкучка ярмарки. Поправила платок, похлопала себя по щеками, чтоб успокоиться и гордо повернулась к парубку в белой свитке. Взгляд её выражал недовольство, но румянец говорил об обратном. — Ты, золотко, верно не знаешь меня, а я о тебе тотчас узнал, — нагло улыбнулся Локи и приблизился к ней. — Может, и узнала, — насупилась красавица, недовольно поджав губки. Кто-то из толпы торгашей не заметил дивчину и толкнул локтем. Локи осторожно притянул чернявую к себе и прикрыл от оживлённой толкотни возле ятки с глиняной посудой. — Если хочешь, и имя, и прозвище, и всякую всячину о себе расскажу, — с завидным энтузиазмом начал парень, выискивая интерес к своей персоне в глазах красавицы. — Ты ведь Лив, верно? Лив из Миргорода. — Так, я Лив. Она сотни раз слышала своё имя, но почему-то, когда его произносил рыжий парень, стоявший перед ней, мурашки пробегали по телу. Его “Лив” задевало какие-то неведомые ей струны души. Или дело не в слове, а в самом голосе? — А вглядись-ко хорошенько: не узнаешь ли меня? — он гордо выровнялся, показывая себя во всей красе. Дивчина скользнула беспристрастным (насколько смогла) взглядом: по его веснушчатому лицу, по губам, украшенным самодовольной улыбкой; по рыжим волнам волос, блеск которых напоминал огненные искры, что запутались в непослушных локонах, по скулам и забавной козлиной бородке. Взор голубых очей вернулся к его янтарным. — Нет, не познаю. Не считай за хвастовство, но мне довелось на стольких парубков прилипчивых насмотреться, что черт их и припомнит всех! — ответила она, с такой же самодовольной улыбкой, достойной соперничать с улыбкой собеседника. — Может черт и припомнит — хмыкнул Рудый. — Узри же Локи! Молодец, красавец, удалец! — парубок подмигнул Лив и медленно повернулся вокруг своей оси, чтобы она разглядела его со всех сторон. Закончив демонстрацию самого себя, он вернул свой взор к голубоглазой. Её лицо выражало недоумение, никак не восхищение, на которое рассчитывал паныч. — Жаль, что ты не припоминаешь сына панского роду, — энтузиазм немного поубавился. Что с этой девицей не так? — А ты будто паныч? — А кто ж? — По мне, так самый напыщенный, бесстыжий, самодовольный красавец на весь хутор. — Всё же красавец. Вот она! Опять наглая улыбка, от которой кровь приливает к щекам и ушам. Лив прикусила язык и отвела взгляд. “Бес попутал? Что со мной не так? То ли солнце голову напекло, то ли…” из мыслей вырвала тень мужчины. Локи приблизился к дивчине, сократив расстояние до размеров спелого яблока. Вновь неожиданная близость, от неё сердце пропускает удары. Паныч перекрыл пути к отступлению, оперевшись руками на прилавок позади Лив. — Ну, Лив из Миргорода, вот, как видишь, я полюбил тебя так, что хоть бы и навеки жить вместе. Шум ярмарки будто мгновенно умолк, теперь только голова Лив гудела как улей переполненный мыслями. Рудый Панько пытался выцепить хоть одну из мыслей, что отражались в её растерянных очах голубым омутом. Дивчина глубоко вдохнула, набрав столько воздуха, сколько позволяло стройное тельце. Грациозно, как лебедка, проскользнула под рукой паныча, освобождая себя от неловкой близости. — Э-эх, хорошо мёд в уши льешь, да только словам твоим грош цена. Не меня ты любишь, а по юбкам бегать. Не слепая. Вижу, что девицы за тобой вьются как барвинок, да и ты не расстроен таким вниманием. Некогда мне любоваться с разгульным парубком, будь ты паныч иль ещё кто. — Вот ты где, родненькая! — ворвался в диалог третий, кто-то бы сказал даже лишний. Усатый дядька искал свою крестницу в толкучке, и теперь, когда нашел, спешил к Лив, вытирая лицо рукавом рубахи. Увидав рядом с ней статного парубка, улыбнулся, а уже разглядев в нем Рудого Панька схватился за шапку и пошло лобызание. Наша красавица только и успевала вздыхать и глаза закатывать. — Мы спешим, дяденька, — перебила она Вусатого: — У нас дела, вы забыли? Дивчина резво развернулась на пятках и скрылась в вихре сельской ярмарки, не желаю слушать серенады восхваляющие панского сына. Кум растерянно завертел головой, быстро откланялся Локи и поспешил за ней. — Выбрала что-нибудь красивое? — спросил Берси с трудом догнав разгневанную Лив. — Нет. —коротко ответила она, а перед глазами появилось лицо парубка, что так сладко произносил её имя.