Часть 52

Я замираю, не в силах пошевелиться, мысли разом покидают голову. Туда же летят все запреты, этикет и обычаи страны, где мы сейчас находимся. Ноги несут меня вперед раньше, чем успеваю подумать. Практически налетаю на него, так резко, что сама едва удерживаюсь на ногах, обхватывая руками за шею. Первое мгновение он еще остается каменным, потом коротко выдыхает и обнимает меня в ответ. Тревога за него, въевшаяся в кожу за последние дни, понемногу начинает ослаблять свои удушливые тиски. Я утыкаюсь лбом ему в плечо и только сейчас понимаю, насколько мне этого не хватало. — Ты напугал меня, — шепчу спустя несколько ударов сердца. — Очень. Птица ничего не отвечает. Только ладонь медленно проходит вверх по моей спине, замирая между лопаток.Так даже лучше. Спроси он, что именно не давало мне покоя, и я вряд ли смогла бы ответить. Проходит еще несколько секунд, прежде чем он наконец чуть отстраняется. Совсем немного, ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Взгляд скользит по глазам, щекам, губам, словно за эти сутки во мне могло что-то безвозвратно измениться. Небрежным жестом сбрасывает на пол подобие платка, которое я оставила болтаться на шее. — Местная одежда тебе не идет, — говорит двойник, хмыкнув. Я невольно улыбаюсь. — Это первое, что ты решил мне сказать? — Первое, что увидел. — А я думала, ты вообще решил больше со мной не разговаривать. — Хотел бы, душа моя, да ты же ведь не отцепишься. — Вообще-то… Я не договариваю. Он разворачивается вместе со мной, а потом делает шаг вперед. Невольно отступаю. Раз, еще один, еще. Моя спина касается прохладной каменной стены. Птица двигается еще ближе, почти не оставляет между нами пространства. Он упирается ладонью рядом с моей головой, запирая меня между собой и стеной. Это вроде бы совсем не то положение, в котором хочется оказаться рядом с кем-то, вроде него, но… Я не чувствую ни капли страха. Даже наоборот, странное облегчение от его близости. Кажется, это как раз тот момент, когда надо бежать к мозгоправам. — Мы не должны быть вдвоем, — робко напоминаю я. — Здесь так не принято. — Думаешь, мне не все равно? — откровенно скучающим тоном интересуется Птица. — Это… — Мышка, — вздыхает двойник. Но не продолжает, замолкает. Смотрит в стенку поверх моей головы. Я поднимаю руку и осторожно касаюсь его щеки. Он даже не вздрагивает, только прикрывает глаза на короткое мгновение. — Не смей уходить сейчас, — прошу, нахмурившись. Его глаза снова открываются, и в них больше нет привычной холодной насмешки. Ей на замену пришла болезненная усталость. От чего? Я не знаю. Как и не знаю, что сказать, поэтому молчу. Песнопения за окном плавно умолкают, и между нами остается только тишина. Дернув его за футболку, говорю: — Можно спросить? Он чуть склоняет голову, усмехается. — Ты все равно спросишь. Я виновато улыбаюсь. — Наверное. Пальцы сами собой цепляются за темную ткань на его груди, тут же отпускают. Слишком многое вертится в голове. Нужно поговорить, обсудить, понять, что будем делать дальше, как разгребать устроенный бардак, как вернуть моего брата без последствий для него, как скрыться, как… Что бы я не перебирала, все так или иначе скатывается к одному-единственному событию. С практической точки зрения оно сейчас не такое уж важное, но… Я не могу. Мне нужно знать. — Как давно ты это задумал? — наконец спрашиваю, подняв на него глаза. — Взорвать башню. Птица морщится, выглядит крайне недовольным. Он медленно опускает взгляд куда-то мне на плечо, проводит большим пальцем по моей кисти. Кажется, сам и не замечает этого движения. Тонкие губы растягиваются в ухмылке. — Я этого не планировал. — Что? — невольно переспрашиваю, потому что ожидала совсем другого ответа. Он должен был сказать, что задумал все давно, может, даже с самого побега из Форта. И просто лил мне воду в уши, когда расписывал, как дорого ему это место. А потом подвернулся очень удобный повод. Или он сам его организовал. Случившееся было его планом. Наверняка. Это очень безопасная версия, которая объясняет причину взрыва. Месть городу, Грому, Сереже, да кому угодно. Финальный штрих, последнее слово, сказанное чисто из вредности. — Не планировал, — повторяет двойник. — Совсем? Звучит глупо, жалобно. Это план. Это должен быть план. Это… — Совсем. Он поднимает глаза, и мне становится не по себе еще больше. Слишком спокоен он сейчас. Это манипуляция. Птица врал, когда говорил, что башня и компания — самое дорогое в его жизни. Человек, который несколько дней назад собственными руками уничтожил это, не выглядит так. Если только… — До последней минуты я собирался уйти оттуда так же, как мы пришли, — говорит Птица, подцепив нить моих волос. — Через любой чертов выход, который еще оставался. Это здание должно было остаться целым. Но. — Он заводит прядь мне за ухо, рассеянно скользит пальцами по щеке. — Но. Мы не сразу поднялись к вам. Волков параноик, этого у него не отнять. Он разведал местность. Людей Хольта было слишком много. Волков сам сказал, что не знает, как обойти всех и вывести вас без потерь. Сказал, что им нужна ты. — Они искали тебя, — чуть слышно возражаю я. — Но пришли за тобой. Он произносит это почти без эмоций, но именно это спокойствие пугает сильнее всего. — Волков не смог бы одновременно прикрывать тебя, вытаскивать своего дружка и отбиваться. Сережа… — Уголок его рта едва заметно дергается. — Сережа бы полез за тобой, как идиот. — Он не… — Он именно такой. — Птица ведет головой в сторону, зло добавляет: — А потом еще ты со своими мыслями сдаться Грому. И оказалось, что это здание — просто тонны бетона, который можно уронить на головы тем, кто решил охотиться на тебя. Мне хочется что-то сказать. Возразить. Не получается. План. Должен быть план. Я слишком хорошо помню, как он рассказывал об этом месте раньше. И вот так легко принял решение все разрушить только потому что… — Это ведь был ваш дом, — шепчу я, закрыв глаза. — Ты сам говорил. — Говорил. — И все равно… Он перебивает меня прежде, чем я заканчиваю вопрос: — Я построю все заново, если захочу. Смысл не в башне, мышка. Птица делает еще полшага вперед, стирая крохи, разделяющие нас. Я чувствую тепло его тела даже через одежду, чувствую, как размеренно поднимается его грудь при каждом вдохе. Пропускаю момент, когда моя ладонь вновь оказывается напротив чужого сердца. Чужого ли? Я поднимаю голову. Птица смотрит мне прямо в глаза. — Если бы мне пришлось выбирать еще раз… Он ненадолго замолкает, пальцы опускаются на шею, проходятся по тому месту, где заполошно бьется пульс. — …я бы снова оставил ее гореть. Его ладонь медленно поднимается обратно к моему лицу. Очень осторожно, совсем не так, как раньше. Он легко касается щеки, задумчиво ведет по ней линии. — Ты… Слова не идут. Потому что все мысли о коварных замыслах разбиваются вдребезги. Так не должно быть. Не должно. Он не может. Это был страх. В начале был только мой страх. Любое прикосновение — лишь способ остаться в живых. Все ненастоящее, потому что настоящего быть не может. Есть Сережа. Есть здравый смысл. Есть сотни причин не чувствовать, не поддаваться. «Есть ты. И есть все остальные.» Птица усмехается каким-то своим мыслям, он будто и не здесь вовсе. Слова срываются с его губ приговором: — Нет ни одного места, которое стоило бы того, чтобы однажды не увидеть тебя живой. Я перестаю дышать. Это не признание, это что-то больше. Он вообще не говорит о любви сейчас, просто констатирует факт. Именно это оказывается последней каплей. Все летит к черту. Мир вокруг застывает, концентрируется между нами, в словах. Поверить в них кажется самой большой ошибкой. И я ее совершаю. Сжимаю пальцы, лежащие у него на груди, тяну к себе за футболку. Еще секунда промедления, и мои губы сами находят его. Это, наверное, первый поцелуй, в котором нет ни единой попытки соврать самой себе. Я так упрямо цеплялась за мысль, что между нами может существовать только обман, попытки выжить, а теперь… Гори оно все. Стоит мне коснуться его губ, как внутри обрывается последняя удерживающая нить. Все напряжение последних дней, страх, злость, бессонные ночи и постоянное ожидание, все это вдруг находит единственный возможный выход. Я жмусь к нему ближе, мне отчаянно необходимо убедиться, что он действительно здесь. Живой и настоящий, что это именно он сейчас, все на самом деле. Птица не колеблется, целует меня так же жадно. Ладонь ложится на затылок, пальцы запутываются во влажных после умывания волосах. Позвоночник прошибает дрожью от одного этого прикосновения. Мне его, оказывается, не хватало сильнее, чем я готова была признать. Рука на его груди чувствует, как под ребрами напротив колотится сердце. Мое бьется ничуть не спокойнее. Все вокруг исчезает, все становится таким несущественным. Остается только ощущение его рук, его дыхания и какая-то болезненная, отчаянная необходимость быть ближе. Когда он отстраняется, я тянусь следом. Между нами остается всего пара сантиметров. Птица смотрит на меня непривычно внимательно. Потом уголок его губ медленно поднимается. — Любопытно, — чуть слышно шепчет он. — Что? — Это совсем иначе ощущается. Я непонимающе моргаю. Все во мне напрочь отказывается соображать сейчас. — О чем ты? Он чуть склоняет голову набок, собирается вновь поцеловать, но лишь дразнит. — Когда ты перестала врать. Доходит не сразу. Но доходит. — Я… — Не надо. Не делай из меня идиота, мышка. Я собираюсь возразить. Уже открываю рот, чтобы сказать, что никогда не играла с ним, не обманывала, конечно же нет. — Не сейчас, — тихо говорит Птица. Его ладонь скользит по моему плечу, опасно ложится на шею. Это должно пугать, особенно после слов про вранье, но нет. Я лишь подаюсь ближе, тянусь к нему. — Просто не надо. И прежде, чем я успеваю подобрать слова, он снова целует меня. На этот раз медленнее, не пытаясь нагнать время, упущенное за дни разлуки. Я теряюсь на мгновение. Если он знал, что его обманывают, то почему… Впрочем, мгновение проходит, мысли тоже. Я отвечаю, не думаю, что он убьет меня за ложь. Мне плевать. Нет ни сомнений, ни попыток анализировать каждое свое движение, действие. Я хочу этого сейчас, действительно хочу. И не препятствую, когда он отодвигается и начинает расстегивать мою рубашку. Одна пуговица, запутавшись, срывается на пол. Его ладони скользят по разгоряченной коже. Я выгибаюсь навстречу, желая получить еще. Больше, как можно больше. Ничего вокруг не существует, только мы. Я падаю куда-то очень глубоко, но впервые за долгое время не боюсь этого падения. Напротив. Я его жажду. Птица отступает чуть в сторону, тянет за собой. Мы вписываемся в какую-то старую тумбу, и я не сопротивляюсь, когда он усаживает меня на нее. Она опасно скрипит и вряд ли выдержит, но нас это едва ли останавливает. Я обхватываю его ногами, прижимаюсь теснее. Рубашка окончательно соскальзывает с плеч. Птица целует обнаженную кожу, и каждое касание отзывается болезненно сладким током внутри. Я цепляюсь за него, невольно улыбаюсь, когда его губы вновь находят мои. Чувствую, как он отвечает такой же едва заметной улыбкой. Именно в этот момент раздается негромкий скрип. Мы оба замираем одновременно. Я медленно оборачиваюсь. На пороге стоит Амина. В одной руке она держит маленькую стеклянную бутылочку с темным маслом, во второй аккуратно сложенное полотенце. Несколько бесконечно долгих секунд никто не произносит ни слова. Темные глаза распахнуты, щеки девушки стремительно заливает краска. Судорожным движением она закрывает лицо полотенцем и подается назад, шепчет что-то про харам. И вдруг из коридора доносится мужской голос. Мухаммед что-то спрашивает по-арабски, приближаясь к ванной. Амина резко захлопывает дверь и отвечает ему. Услышав свое имя, вздрагиваю. Она же не?.. Олег, конечно, вряд ли удивится, но будет очень стыдно. Голоса отдаляются, становится тихо. Я легко толкаю Птицу, и он отходит. Спрыгнув с несчастной тумбы, запахиваю рубашку и крадусь к двери. Выглянув, вижу только пустой коридор. Рассказала? Или все-таки нет? Оборачиваюсь. Двойник раздраженно цедит, что лучше места Волков просто не мог придумать. А мне очень некстати вспоминается его фраза про ложь. Давно он понял, что я его обманываю? Или с самого начала знал? Но почему тогда поддавался? — Я выйду первая, — говорю, еще раз выглянув. — Переоденусь. Лучше все-таки не злоупотреблять гостеприимством. Впрочем, мы уже. Птица лишь картинно глаза закатывает и машет рукой. Я выскальзываю в коридор, крадусь к девчачьей комнате. Юркнув туда, захлопываю дверь и выдыхаю. — Твою-то мать, — шепчу, зажмурившись. Не было печали. Да нет. Он просто блефовал. Или я не так поняла. Не может быть, чтобы Птица все это время просто мирился с моей игрой. Разве что ему было выгодно. Но какая в этом выгода? Я стягиваю рубашку и роюсь в сумке, чтобы отыскать новую, вытаскиваю розовую. Наваждение спало, ему на смену пришло непонимание и жгучий стыд перед Сережей. Когда я делала все это, чтобы Птица меня банально не убил, — одно дело. Я и тогда чувствовала, что предаю его, но у меня хотя бы была веская причина. Жить хотелось. А теперь… Как ему объяснить? Как признаться, что все вышло далеко за пределы простого выживания? Они же ненавидят друг друга, черт возьми! Еще и Амина все видела… Ладно. Стоп. Нужно решать проблемы по мере… Чего? Поступления? Так их уже навалилось с горкой. Я распахиваю дверь, но тут же ее закрываю. Надо придумать объяснение. Чертов Олег. Нельзя было сказать, что мы с Разумовским женаты? Вряд ли Мухаммед просил бы документы. Или просил бы? Ай, да в задницу. Я все-таки выхожу из спальни. Двор оказывается пуст, Мухаммед и остальный обосновались в гостиной. Камнями наш гостеприимный хозяин в меня с порога не кидает, вполне спокойно отвечает на приветствие. Птицы нет. Шмыгнув в кухонный закуток, собираюсь шепотом заговорить с Аминой, но не успеваю даже слова вымолвить. Девушка сразу перечисляет, в чем именно ей нужна моя помощь к ужину и вручает большую миску. — А… — Вон тот нож. — Она указывает на столешницу. — Его возьми. Он тупой. Это у нас с ним общее, судя по всему. Я не возражаю, следую правилам ее игры. По крайней мере, она нас прикрыла. Закончив с едой, Амина говорит, что накроем во дворе. Я киваю, беру один из подносов и первая выхожу в гостиную. Все еще там, только теперь к ним присоединился Птица. Я так хотела, чтобы он наконец показался, а теперь замираю, нервно оглядывая его и Мухаммеда. Двойник же не станет лезть на рожон? Он поворачивает голову, осматривает меня с ног до головы. Кривится. Амина застывает рядом, потом медленно пятится обратно в кухню. Я только замечаю, как она хватает с полки какую-то увесистую книжку. — С каких пор ты решила стать прислугой? — цедит Птица, скрестив руки на груди. Мухаммед поднимает на него удивленный взгляд. Олег закрывает глаза, выдыхает. — Смешная шутка! — громко выдаю я и шагаю к брату. — Ужинать будем во дворе. Несите стулья. Решительным шагом направляюсь к выходу. Леша увязывается следом, шепотом спрашивает, что происходит с Разумовским. — Это и есть раздвоение? — уточняет он, когда я не отвечаю. — Это второй? Который все это… — Следи за ним, — мрачно произносит Олег. Я дергаюсь, обернувшись. Вышел только он. — Как? — интересуюсь, многозначительно глянув в сторону двери. Волков молчит пару секунд, а потом говорит: — Достану какие-нибудь колеса. Подсыпешь ему. — Нет, — тут же отвечаю я. — Он меня потом придушит во сне. Никаких таблеток. — Про придушить — это же не всерьез? — с подозрением уточняет Леша. — Для красного словца?.. Мы с Олегом смотрим на него. Надеюсь, достаточно ясно. Он открывает рот, но от дальнейших объяснений спасают Мухаммед и Амина, вышедшие во двор. За ними появляется Птица, с откровенным скептицизмом осматривает местность. Шура обходит его по широкой дуге. Я отправляюсь дальше помогать Амине, надеясь, что у Волкова все под контролем. На самом деле, ни у кого из нас давно уже этого контроля нет. Инцидент в ванной никак не упоминается. Похоже, Амина и правда не сдала нас. Сама она ведет себя подчеркнуто вежливо, только периодически посматривает то на меня, то на Птицу, который сел рядом со мной. Особенно на него. Взгляд ее становится все более озадаченным. Заметила перемену? Если так, то плохо. По крайней мере, Олег говорит, что практически нашел для нас другое убежище. Надеюсь, скоро переберемся туда. И дело даже не в том, что мне будет проще без этих всех устоев и обычаев. Сегодняшний день живо напомнил, что мы подвергаем Амину и Мухаммеда опасности не только извне. Поручиться за Птицу не может никто. И все же когда двойник находит мою руку под столом и сжимает, я ее не убираю. Хотя бы на пару мгновений. Меня не оставляет мысль, что все рушится, несмотря на его слова. Потому что если он знал, что я притворяюсь… Почему позволил?