Часть 51

Просыпаюсь я неожиданно позже, чем рассчитывала, и практически в тишине. Только из окна доносятся негромкие звуки просыпающейся улицы. Где-то совсем рядом негромко переговариваются люди, щебечут птицы, доносится приглушенный звон посуды. Тянет теплым воздухом, пылью, нагретым камнем и чем-то сладковатым. Кажется, жасмином? Или каким-то другим цветком, я плоховато разбираюсь. Главное, что спокойно, вот и лежу, не открывая глаз. Тело тяжелое, налитое свинцом. Каждая мышца напоминает о последних днях тупой, неприятной усталостью. Впервые за очень долгое время я спала больше пяти часов, и не просто проваливалась в беспокойное забытье, вздрагивая от каждого шороха. Нет, именно спала. Увы, не без снов. Башня рушилась несколько раз, каждый — по-разному. То я снова бегу по лестнице, а потолок начинает складываться прямо над головой. То ищу Сережу в бесконечном дыму и никак не могу найти. То вижу Птицу, стоящего на краю крыши. Он смотрит вниз совершенно спокойно, потом оборачивается ко мне и без колебаний делает шаг назад, исчезая в огне. Есть вариант на любой вкус. От последнего я подскочила с таким бешено колотящимся сердцем, что несколько секунд не понимала, где нахожусь. Удивительно, но потом снова уснула. Наверное, организм решил, что нужно взять из возможности поспать на кровати максимум. Мимо окна проходят двое мужчин, разговаривая на незнакомом языке. Я медленно открываю глаза, рассматриваю закрытые ставни, потом остальное. Комната совсем небольшая, тут особо нечего разглядывать. Беленые стены, деревянный потолок с темными балками, старый шкаф, низкая кровать, застеленная плотным покрывалом с геометрическим узором. И стул, на котором аккуратно сложена одежда. Амина вчера прошерстила мою сумку и отобрала вещи, которые подходят. Она убрала все в шкаф, но с утра, видимо, решила помочь, чтобы ненароком не вытащилась к ее брату в шортах под задницу. У меня такие есть. На губах появляется невольная улыбка. Я сажусь на кровати и босыми ногами касаюсь прохладного пола. Перебираю в уме вчерашний вечер. Тихие голоса, прохладный дворик, непривычные специи, теплый свет ламп. Все было хорошо. Мы действительно выбрались, можно выдохнуть. Хотя бы ненадолго. Интересно, где все остальные? А если… Я обрываю эту мысль. Нет. За нами здесь никто не гонится. Во всяком случае, пока. Олег так говорит. Если Птица опять ничего не выкинет… Птица. Я недовольно морщу нос. Так и не появился. Вот же… Нет, все-таки это становится проблемой. Явно специально избегает меня после башни. Или, наоборот, дает мне время разобраться с тем, что произошло? Нет, такое вообще не в его стиле. Больше похоже, что сам пытается разобраться, вот и сидит молча. Не знаю, какой вариант нравится меньше. Я быстро одеваюсь в свободные брюки с бежевой рубашкой и умываюсь, потом пытаюсь совладать с волосами. Местный климат творит с ними что-то ужасное. Несколько секунд стою перед дверью, вспоминая вчерашние наставления Олега. Пуговицу на воротнике лучше застегнуть. Рукава оставить длинными. Голова… А, точно. Я оборачиваюсь. На спинке стула висит коричневый платок. Неуклюже набрасываю его на голову, пытаюсь повторить то, как вчера это делала Амина. Получается, по ощущениям, очень сомнительно. Ладно, я все равно сейчас на улицу не собиралась. Потом попрошу ее еще раз провести мастер-класс. Стоит открыть дверь, как меня еще больше окутывает совсем другой мир. Дом днем выглядит совершенно иначе. Солнечный свет льется прямо во внутренний дворик, заставляя белые стены почти светиться. Лоза, оплетающая навес, отбрасывает кружевные тени на плитку. В углу журчит тонкая струйка воды, падающая в маленький каменный резервуар. Я засматриваюсь на все это, представляя, как восхитительно это все будет смотреться на холсте. В последнее время было совсем не до живописи, но, может быть, сейчас все будет по-другому. Впрочем, я почти ничего с собой не взяла, с холстами особо не побегаешь. Мой чемодан и вовсе остался в каком-то архи надежном тайнике, если верить Олегу, ибо таскаясь с большим багажом, можно привлечь лишнее внимание. Надеюсь, туда не заползут какие-нибудь скорпионы. Или что тут водится? Я отрываюсь от созерцания двора и захожу в дом. Воздух уже теплый, хотя утро только начинается. Страшно представить, какое пекло обрушится сюда днем. Из кухонного уголка тянет запахом свежеиспеченных лепешек и чего-то пряного, от чего живот неожиданно громко напоминает о себе. Да, пахнет лучше, чем сухпайки. Что угодно пахнет лучше, чем сухпайки, если совсем уж честно. — Доброе утро. Я оборачиваюсь. Амина заходит в дом с круглой корзиной, накрытой полотенцем, и улыбается уже гораздо свободнее, чем вчера. — Доброе, — отвечаю, махнув рукой. — Кажется, я проспала очень долго. Она смеется тихо, почти беззвучно. — Это хорошо. Значит, ты очень устать. Но вообще нет. Не долго. Мухаммед не ходить на работу уже. Вот как? А по ощущениям мой сон длился часов тридцать. Я оглядываюсь по сторонам и спрашиваю: — Где остальные? — Мужчины давно проснулись. Мухаммед пошел смотреть дома с Олегом. Точно. Волков говорил, что нам нужно как можно быстрее перебраться в отдельное место и не злоупотреблять гостеприимством хозяев. И не привлекать внимание. У меня уже аллергия на эту фразу. Ладно, надеюсь, там будет так же уютно и самобытно. Этот маленький дворик успел показаться удивительно спокойным островком посреди всего безумия, в которое превратилась наша жизнь. Амина проходит в кухню, я шагаю следом с робким: — Может, помочь? Девушка тут же оживляется, словно только этого и ждала. — Да! Она быстро ставит передо мной большую деревянную миску, свежую зелень и маленький нож с узким лезвием. — Это мыть. Потом резать. — Есть, шеф. Она не понимает шутки, но улыбается в ответ просто потому, что улыбаюсь я. Кухня совсем маленькая, два человека уже едва помещаются, а если сделать лишний шаг, обязательно с чем-то или кем-то столкнешься. Небольшое окно выходит во внутренний дворик, и через него постоянно проникает горячий воздух. На плите уже шипит что-то в глубокой сковороде, пахнет жареным луком, свежей мятой и чем-то еще. В специях я разбираюсь очень плохо, для меня они заканчиваются на пакетиках «Приправа для курицы», «Приправа для рыбы» и так далее. Вчерашний ужин был… Довольно интересным. Я готова была ноги целовать хозяевам дома, когда они раздобыли нам с Сережей и Лешей неказистые, грубо сделанные столовые приборы. Мысль о том, чтобы есть руками, заставляет ежиться до сих пор. Сейчас же я старательно мою зелень, украдкой наблюдая за Аминой. Двигается она удивительно быстро. Не суетится, нет, просто каждое действие давно привычное, легкое. Одной рукой девушка раскатывает тесто, другой уже снимает с огня чайник, между делом успевает проверить кастрюлю и что-то переложить деревянной ложкой. — Ты каждый день столько готовишь? — не выдерживаю я. Она пожимает плечами. — Нет. Нас двое, нам мало надо. Сегодня гостей много. От этих слов становится немного неловко. Свалились людям на голову, блин. Но гости — хорошее слово. Не беглецы, не террористы, не люди, которых, возможно, ищут все спецслужбы родной страны. Да, уж лучше гости. Надо будет дернуть Олега и пробежаться по магазинам, купить продукты и прочее. Негоже сидеть на шее у его знакомых. Я принимаюсь нарезать зелень и почти сразу понимаю, что местный нож гораздо острее тех, к которым привыкла дома. — Ай… — Осторожно! — тут же оказывается рядом Амина. К счастью, я только слегка цепляю палец. Она берет мою руку, внимательно осматривает порез, потом выдыхает. — Маленький. — Позорище, — бормочу я, прикладывая к пальцу салфетку, которую она дала. — Что? — Не обращай внимания. Обычно я не такая неуклюжая. Правда, дома Олег ножи почему-то не точил… Я виновато улыбаюсь. Амина задумчиво кивает, явно не понимая, где именно должна быть смешная часть истории. Убедившись, что палец все еще на месте, возвращаюсь к зелени. Когда все наконец оказывается на большом круглом подносе, Амина поправляет платок и негромко говорит: — Идем. Мы выносим еду во дворик, расставляем тарелки и миски на столе. Вчера пришлось тащить сюда дополнительные стулья, которые собирали по всему дому, и теперь эта инсталляция выглядит, как страшный сон дизайнера. Но мне даже нравится. Мужчины выходят во двор почти одновременно. Сначала Мухаммед, за ним Олег. Потом уже все остальные. Шура выглядит значительно лучше, чем вчера, хотя бледность никуда не делась. Порой он еще придерживает бок, зато уже идет самостоятельно и не качается. Олег все равно помогает ему опуститься на подушки, чем вызывает самый эпичный закат глаз, который мне доводилось видеть. Сам Волков садится рядом, привычно выбирая место, откуда видно и вход, и двор. Вопросительно смотрит на меня. Я показываю оттопыренный большой палец. Все и правда пока хорошо. Леша подходит, шепотом спрашивает, как прошла ночь. Отвечаю, что нормально, и кошусь в сторону хозяина дома. Вроде же не должно быть проблем, если это мой брат стоит так близко? Кажется, такое допустимо. Олег говорил, что для Мухаммеда Леша несет за меня ответственность. Три «ха-ха» просто. Хотя едва ли любое его сумасбродство можно сравнить с моим нынешним романом. Сережа встает напротив, мы встречаемся взглядами. Он тоже выглядит гораздо лучше после сна, но все еще уставший. Но главное, что живой. И улыбается уже не через силу. Я невольно отвечаю тем же, делаю шаг к нему, однако Леша перехватывает меня за локоть. — Харам, женщина, — шепчет Леша в ответ на мой поистине убийственный взгляд. Ладно. Он прав. Издевается, конечно, но прав. Очень хочется подойти, сесть рядом, случайно коснуться руки, но нельзя. Нужно уважать хозяев, чтобы они не выбросили нас на жару раньше, чем найдем убежище. Вот и опускаюсь на свободное место, вспоминая вчерашние инструкции Волкова. Никаких объятий, никаких лишних прикосновений, лучше держаться максимально нейтрально. Мухаммед негромко произносит несколько слов. Амина и Олег одновременно отвечают. Я вопросительно смотрю на Волкова. — Приятного аппетита пожелал, — тихо переводит он. — А… Я неловко повторяю услышанную фразу, пробуя на вкус незнакомые слова. С сильным акцентом и совершенно не правильно, судя по тому, как у Шуры начинает подозрительно дергаться уголок рта. — Не ржать, — шепчу ему, пользуясь тем, что он сидит по правую руку от меня. — Даже не думал. Конечно. Так и поверила. Именно поэтому он сейчас отвернется и будет очень внимательно рассматривать стену. Не буду больше его бинтовать. Из вредности. Амина начинает раскладывать еду, я присматриваюсь к содержимому стола. У нас тут теплые лепешки, густой вроде бы йогурт с зеленью, свежие овощи, финики. Еще маленькие пиалы с оливками и что-то похожее на тушеную фасоль с томатами. Я растерянно смотрю на стол. — Пробуй, не помрешь, — громко шепчет Шура. — Что случилось? — тут же хмурится Амина. — Европейцы, — наигранно печально вздыхает наемник. — Ничего не смыслят в нормальной еде, помешались на своей матче. Глаза девушки округляются. — На… Чем? — Это напиток, — быстро говорю, едва-едва подавляя желание треснуть кое-кого по лбу. — Просто чай. Зеленый. Вообще не то, как слышится. — А по вкусу не отличить, — бормочет Шура. — Ты-то откуда знаешь? — уточняю, закатив глаза. — Амина, не обращай на него внимания. Я немного теряюсь с новой кухней. — Я расскажу, — кивает она и принимается объяснять, что и с чем нужно есть. Мы с Сережей внимательно слушаем, а Леша, видимо, решает довериться случаю и пробует все наугад. Относительно разобравшись, я спрашиваю у Олега про дом, который они с Мухаммедом смотрели, но Волков лишь коротко заявляет, что нам это не подойдет. Подозреваю, что отличным местом он назовет бункер. После завтрака дворик постепенно пустеет. Шура скрывается в «мужской половине дома», туда же Олег зовет Сережу. Мы с Разумовским успеваем перекинуться только парой слов. Мухаммед уходит на работу, Амина собирает посуду, категорически не позволяя нам с Лешей помочь с мытьем, хотя мы честно пытаемся настоять. В итоге удается выторговать право хотя бы перенести тарелки и прочее в кухню. На этом наши полномочия заканчиваются. Солнце поднимается все выше, нагревая воздух вокруг, но мы с братом все равно выходим во двор. Там я негромко, но подробно наконец рассказываю ему про все свои последние приключения. Не упускаю ничего, стараюсь быть честной. Я должна Леше хотя бы правду за то, что втравила его в такое. Слушает он, конечно же, не молча. Поневоле задаюсь вопросом, кто научил моего младшего брата так виртуозно комментировать события. Надо бы расселить их с Шурой, пока не поздно. Пока я говорю, становится еще жарче. В тени под навесом еще терпимо, но стоит выйти на открытый участок двора, и сразу чувствуешь себя на сковородке. Начинаю понимать, почему местная жизнь днем практически исчезает с улиц. Даже двигаться лишний раз не хочется. Когда рассказ заканчивается, Леша долго молчит. Я тоже. Добавить мне нечего, а оправдываться поздно. Да и не за что уже. — Это полный… Брат не договаривает, потому что во двор вываливается Шура. Оглядев нас, он вздыхает и устраивается на скамейке рядом. Судя по всему, собирается демонстративно страдать. Именно собирается. Еще до того, как мы все сели завтракать, он признался, что чувствует себя лучше. Сейчас же наемник изображает муку на лице и сообщает, насколько ему плохо, припечатав в конце: — Умираю. — Вижу, — мрачно отзываюсь. — Никому нет дела до меня. — Между прочим, я самолично тебя перевязывала несколько дней. — Но ты делала это без энтузиазма, — заявляет он, прикрыв лицо ладонью. Как раз в тот момент, когда я демонстрирую ему средний палец. Леша, сидящий рядом, бормочет: — Ты даже меня переплюнула. И Полину с Димой. — Вас всех вместе взятых. — А то ли еще будет, — протягивает Шура. — Тебе разве можно торчать тут рядом со мной? — спрашиваю я. — Харам же. Или как там оно? — Амина не будет ябедничать, — машет рукой наемник. Вот как? Я поворачиваюсь в сторону входа в дом, даже делаю один шаг, когда раздается Шурино: — Стоять. — Мне, может, в туалет надо? — В церковь тебе надо, грехи отмаливать. Слушай, одно дело, когда я просто тут посидел. А вас с Разумом нельзя вдвоем оставлять. Если еще этот вылезет… Терпи, короче. — Это полный пиздец, — выдыхает Леша, растирая лицо ладонями. — Ты офигел? — уточняю чисто для проформы. По сути-то он прав. — Я не знаю, как на это реагировать. Ты еще и Грома чуть не убила. — Он первый начал, если что. — Я машу рукой в сторону Шуры. — Мы защищались. Слушай, Гром… С ним что-то не так. Рубинштейн ему мозги капитально промыл. — Кто? — морщится Леша. — А, псих этот. — Психиатр. Хотя… Да, псих. — Мы все, мы все, — философски замечает Шура, но мы не обращаем на него внимания. — И как все это разгребать? — спрашивает брат. Хотела бы я сказать, что у нас есть план, но… Сейчас понимаю, что все наши планы очень зыбки и рассчитывать на них вообще не стоит. Гром очень четко это показал. — Может, я все-таки убила майора, — бормочу, сев на табуретку. — Не пойму, ты радуешься или сокрушаешься? — уточняет наемник. — Не знаю. Леша бормочет что-то тихо и качает головой. Удивительно, но мне кажется, он начинает понемногу привыкать. Не принимать происходящее, до этого еще очень далеко. Скорее, адаптироваться. Еще пару дней назад он смотрел на всех настороженно, словно оказался в одной комнате с дикими животными. Сегодня утром уже спорил с Шурой за завтраком, а после помогал Олегу переносить какие-то коробки, обсуждая что-то. Наверное, это семейная реакция на проблемы. Самой большой моей проблемой сейчас является отсутствие возможности нормально поговорить с Сережей. Мы вроде рядом и одновременно никогда не одни. Ну, еще больше не одни, чем обычно. И дело даже не в том, что мне его ужасно мало. С этим я могу справиться, не маленькая. Но то, что случилось в башне, нужно обсудить. Нам троим. — Пойдемте в дом, — предлагаю, задрав голову вверх. Навес уже вообще не спасает. — Еще немного, и я сгорю. Возражений ни у кого нет, так что мы расходимся. Шура с Лешей идут в мужскую часть дома, чтобы не смущать лишний раз Амину, а я наоборот, пристаю к девушке. Мне нужно чем-то заняться, чтобы не сойти с ума от мыслей. Олег, конечно, обещал найти мне какие-нибудь принадлежности хотя бы для набросков, но пока от моей энергии достается только Амине. Она сначала отнекивается, потом соглашается на помощь по дому, дает простые поручения. После учит ухаживать за растениями во дворе, когда солнце закрывают облака. Я едва ли запоминаю, как надо, но стараюсь. Обедаем мы с отдельно, что радости не добавляет. Хочется обратно к своим мужикам, выпускать их из виду кажется крайне опасным мероприятиям. Приходится себя перебороть и остаться с Аминой. Сначала между нами висит какая-то неловкость, но минут через десять я сажусь на своего любимого коня и забалтываю ее на несколько часов. Рассказываю про Питер, про свою работу, про студенческие годы, про выставки и далее, далее, далее. Амина слушает с горящими глазами, задает множество вопросов. Такое ощущение, что все, что я рассказываю, ей совсем незнакомо. Особенно по вкусу приходятся мои студенческие годы. Я хочу уточнить, училась ли она в институте или в колледже, но сомневаюсь, что это уместно. Когда все-таки решаюсь, на улице раздается певучий голос. Кажется, что-то такое я слышала, когда спала и еще раньше, вечером. Совсем не помню, как называется. Охнув, Амина шепчет про молитву, и я спешу покинуть комнату, чтобы оставить ее одну и не мешать. Застыв в коридоре, думаю, чем заняться, пока она исполняет свой ритуал. Пойти к Сереже? А вдруг вернется Мухаммед? Не хочется оскорблять чувства верующих. Необходимость постоянно помнить о том, где мы находимся, вновь оседает на плечи. Ну, хотя бы жара немного отпускает. Или в доме так кажется. Я дергаю себя за ворот рубашки, тормошу его, чтобы создать хоть какой-то сквозняк. Песнопения снаружи не затихают, голоса плывут над городом, мешая думать. Сейчас я никакого покоя от всего этого не чувствую. Ноги сами несут в сторону ванной. Прикрыв дверь, иду к раковине, пускаю тонкую струйку воды. Умываюсь и поднимаю голову вверх. Прохладные капли стекают по шее, пробирая под рубашку. Пусть, я не против. Здесь слишком душно, одежда скоро станет мне второй кожей. Я промокаю лицо полотенцем. За спиной тихо скрипит дверь. Обернувшись, хочу спросить у Амины. когда мы будем готовиться к ужину. Вот только на пороге стоит вовсе не Амина.