Часть 12

ГЛАВА 12 POV КЁНИГ НЕДЕЛЯ, КОТОРУЮ ОН УЖЕ НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕТ Тишина больничного блока — это не тишина. Это звук дыхания аппаратов, размеренное «пип» монитора, шорох простыней, шаги медсестры, которые почему-то кажутся громче выстрелов. И её дыхание. Только оно. Я стою у её койки. Уже который день. Я — полковник, командир, мужчина, который должен быть на брифингах, в штабе, на базе, у своих людей. Но я стою здесь. Потому что она — не просыпается. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ ВЗРЫВ. КРОВЬ. ПАДЕНИЕ. Когда она толкнула меня от гранаты, я не сразу понял. Тело действует быстрее сознания. Я поднялся, развернулся, нашёл её в дыму. Она лежала на бетоне, не шевелясь. Удар по груди был хуже любого выстрела. Я схватил её, прижал к себе, проверил пульс — был слабый, рваный, почти исчезающий. — ПРАЙС! — я кричал. Я, чёрт возьми, кричал. — СТОЙ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! Зачем ты меня толкнула?! — Рефлекс… — Рефлекс?Это был СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР! Ты могла погибнуть. — Вы тоже. Сердце пропустило удар. Поцелуй… Не знаю, как так получилось, но я сорвался. — Никогда больше.— попытался все вернуть, остановить своих демонов, но… Но она не слышала. Когда я поднял её на руки — она была лёгкой. Слишком лёгкой. Не как солдат. Как человек, которого я не имею права потерять. Я несу её к вертолёту. Кто-то пытается помочь — я рычу. Я не отдаю. Никому. Её кровь на моих перчатках. Её щёки — холодные. Я держу её крепче, чем следует. Сильнее, чем должно быть. ДЕНЬ ВТОРОЙ ГЛУБОКАЯ КОМА Она не просыпается. Врач говорит: — Закрытая черепно-мозговая. Сотрясение тяжёлой степени. Взрывная волна. Травма грудной клетки. Возможно частичная амнезия, когда откроет глаза. Я слышу только одну фразу: «Когда откроет глаза». Не «если». Хорошо. Я стою над ней. Руки сжаты. Челюсть напряжена так, что болят зубы. Её лицо… слишком мирное. Не должно быть таким. Она — солдат. Воля. Сила. Жар. Глаза, в которых огонь. А сейчас — спокойствие. Мёртвое спокойствие. Я сажусь в кресло рядом. Не ухожу. Ни на час. ДЕНЬ ТРЕТИЙ ЯРОСТЬ Я срываюсь на всех. На медика: — Почему она не просыпается?! На Нейта: — Ты не должен был его упускать из сектора! На Кевина и Вилли: — В следующий раз если увижу медленную реакцию — уволю к чёрту! На самого себя: Как я допустил? Как позволил? Как не заметил гранату? Весь день — тренировки. Я бью манекены, пока они не ломаются. Разношу грушу в хлам. Рву кожу на кулаках. Но к ночи я снова здесь. У её койки. И смотрю, как она дышит. ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ ВСПОМИНАЮ ЕЁ РУКИ Когда пульс на мониторе учащается — я вскакиваю. Но она не просыпается. Я держу её руку. Не знаю, зачем. Она маленькая. Слишком. Не как у солдата. И всё же… она держала оружие лучше половины базы. Я смотрю на бинты, на синяки, на царапины от бетона. И думаю: Она закрыла меня собой. Меня. Полковника. Это нелогично. Неправильно. Запрещено. Я должен был умереть первым. Не она. Мысли бешено скачут. Я вспоминаю её поцелуй. Нет — наш поцелуй. Ошибочный. Безумный. Слишком быстрый. Я закрываю глаза. Но даже сквозь веки чувствую, как это повторяется. Я отгоняю это. Силой. Это — не должно было случиться. И не повторится. Никогда. ДЕНЬ ПЯТЫЙ Я ПОЧТИ ЛОМАЮ СТУЛ Сегодня я не сдержался. Врач снова сказал: — Она должна прийти в себя в ближайшие дни. «Должна». Слишком неопределённо. Я схватил металлический стул и швырнул в стену. Он сломался пополам. Медсестра заорала. Я не извинился. Потом сел рядом с ней. Голова опущена. Руки сжаты. — Просыпайся, — сказал я ей тихо. — Немедленно. Я даже не смог решиться сказать тебе… Она не услышала. ДЕНЬ ШЕСТОЙ РАЗГОВОР С ВРАЧОМ Сегодня врач подошёл ко мне, когда я выходил из палаты. — Полковник, нам нужно обсудить— Я его перебил: — Нет. Не обсуждать. Подтверждать. Он замялся. — Её… физиологические параметры. Вы… знаете? — Да. Её пол — секрет. Для всех, включая вас. Он напрягся: — Но по документам… Я шагнул ближе. Он невысокий. Перед ним — я, плечи, отбрасывающие тень на стену. — Документы — не меняем. Никому — ни слова. Ни одному сотруднику. Ни одному командиру. Даже под угрозой увольнения. — П-понял… — Где её форма? Где записи о медицинских осмотрах? — В сейфе… — Запретить доступ. Список тех, кто видел её — мне. Сейчас же. Он кивнул быстро. Я сказал тихо: — Если хоть одна бумага выйдет за пределы этой палаты — я узнаю. И тогда последствия будут. Он побледнел. Хорошо. Мне нужно контролировать всё. Иначе… она погибнет не от гранаты, а от системы. ДЕНЬ СЕДЬМОЙ ОНА ПРОСЫПАЕТСЯ Пульс меняется. Я вскакиваю. Сердце — удар. Грудь — стягивается. Лёгкие — не работают. Я наклоняюсь над ней. Она моргает. Один раз. Второй. Губы дрожат. — Мелани, — говорю тихо, почти шёпотом. — Смотри на меня. Её глаза открываются. Сначала мутно. Потом — яснее. Она смотрит. На свет. На потолок. На меня. И не понимает. — Где… я…? Голос слабый. Тонкий. Я выдыхаю. Только сейчас понимаю, что не дышал. — В медблоке. Ты жива. Она моргает. Долго. — Сэр… что… что произошло? Я напрягаюсь. — Граната. Ты получила ранения. Была без сознания неделю. Она нахмуривается. Смотрит на меня пристально. Но как на незнакомца. — Неделю?.. — Да. Она вглядывается в меня. И говорит: — Я… ничего не помню. Внутри всё рушится. — Что именно? — спрашиваю ровно. Она закрывает глаза. Стиснув пальцы простыни. — Последнее… что я помню… я стояла на построении. Только приехала. Только познакомилась с отрядом… Подождите, вы в курсе, что я девушка? Она смотрит на меня, в ужасе: — Я не помню… ничего… последних трёх недель. Три. Недели. Она не помнит тренировок. Не помнит операции. Не помнит раскрытия. Не помнит душевую. Не помнит… Поцелуй. Я не двигаюсь. Не моргаю. Просто смотрю. Она — смотрит на меня так, будто встречает впервые. Я сжимаю зубы. — Память вернётся, — говорю жёстко. — Частичная амнезия после взрыва — нормальна. Она кивает. Слишком доверчиво. Слишком… открыто. И это бесит. Потому что я вижу перед собой не солдата, который должен отвечать за свои ошибки. А человека, который снова стал для меня загадкой. И угрозой. МОИ МЫСЛИ (которые я никому не скажу) Она ничего не помнит. Ничего. Её ложь. Её правду. Её раскрытие. Её вызовы. Её дерзость. Её взгляд. Её голос в темноте. Её прикосновение. И — наш поцелуй. Тот, который я пытаюсь стереть из памяти последние семь дней. Но он возвращается. Каждый раз, когда я смотрю на её губы. Теперь… она смотрит на меня без тени того, что было. Она ничего не знает. И это значит, что я могу… Нет. Я не могу. Не имею права. Она — солдат. Она — нарушитель. Она — слабое звено. И я должен держать дистанцию. Но… Когда она впервые снова сказала: — Сэр… вы спасли меня? Я понял: Она даже не знает, кого спасла сама. И это — худшее из возможного. POV МЕЛАНИ МЕСЯЦ В МЕДБЛОКЕ. ВСЁ ЧТО Я НЕ ПОМНЮ – ЖЖЁТ СИЛЬНЕЕ РАН Медицинский блок стал моим домом. Белые стены, белые простыни, ровный свет ламп, запах антисептика — он въелся в дыхание, в кожу, в мысли. Сначала я думала, что пробуду здесь пару дней. Потом неделю. Потом… время перестало быть линейным. Тридцать дней. Тридцать. Иногда я просыпалась и не понимала, утро сейчас или ночь. Иногда — смотрела в потолок так долго, что видела там узоры, которых не существовало. Но хуже всего была не боль, и не швы, и не головокружение. Хуже всего — пустота в памяти. Я чувствовала, что мне чего-то не хватает. Какой-то важный фрагмент. Смысл. Событие. Человек. Я ловила мысли, как рыбу в мутной воде — они ускользали, оставляя только смутный след. Воспоминания были рваными: кадры, вспышки света, чужие голоса, маска… и чей-то взгляд, тяжёлый, прожигающий. Но чем больше я пыталась ухватить — тем сильнее это ускользало. Он меня избегает Я узнала, что Кёниг приходил в первые дни. Потом — исчез. Врач сказал не глядя в глаза: — Он очень занят. У него операции. Я видела по выражению лица — он врёт. И ещё я видела по тому, как медсёстры переглядываются, когда я спрашиваю про него — никто не хочет говорить правду. Кёниг на базе — как живой шторм. Его присутствие невозможно не заметить. Но он не приходил больше ни разу. Ни одного взгляда. Ни слова. Ничего. И это… больно. Хотя я не понимала — почему. Один раз я всё же выбралась из палаты. Полусогнутая, в больничной одежде, босиком — пошла через коридоры, держась за стены. Я дошла до тренировочного зала. Дверь была открыта. Я услышала удары. Сильные. Тяжёлые. Без остановки. Я заглянула внутрь. Он. Полковник Кёниг. В чёрной майке, без бронежилета, бьющий по груше так, будто хотел убить её. С каждым ударом он будто вырывал из себя что-то тёмное, что-то невыносимое. Я открыла рот, чтобы позвать. Но он почувствовал меня раньше, чем услышал. Он замер. Повернулся. Только на секунду. Его взгляд упал на меня. И я увидела не холод. Не ненависть. Не равнодушие. Я увидела… разрыв. Треснувшую стену. Тёмную, глубокую усталость. Наши глаза встретились. Он опустил взгляд. Отвернулся. Развернулся к двери и вышел через боковой выход — так быстро, будто его били током. Он ушёл. От меня. Снова. Выписка. Пустота внутри. Через месяц мне сказали: — Завтра тебя выписывают, Прайс. Но моё первое чувство не было радостью. Это была тревога. Опасная, сводящая дыхание тревога. Что-то произошло. Что-то важное. Что-то, что меня жгло изнутри. И единственный человек, который мог объяснить — избегал меня. Прятался от меня. От меня. Почему? Этот вопрос преследовал меня весь вечер.