Часть 18

Глава 18 Он не отпускал меня — и, что самое странное, не пытался взять под контроль ситуацию, как обычно. Конрад всегда держал дистанцию, всегда выбирал позицию сверху — хладнокровный командир, который наблюдает, анализирует, планирует на два шага вперёд. А сейчас он просто лежал, не пытаясь упорядочить ни меня, ни себя, ни это утро. Впервые в нём было что-то почти… домашнее. Мужчина рядом, тёплый, живой, с тихим дыханием, которое ложилось на мою ключицу. Я коснулась его волос, медленно, будто проверяла, позволено ли мне. Он чуть повернул голову в мою ладонь, едва заметным движением, но оно ударило по мне так, будто он произнёс целую фразу. Он не открывал глаз — просто позволил, чтобы я скользнула пальцами по его виску, по линии шеи, по тому месту, где обычно начиналась чёрная ткань его маски. Теперь её не было. Но след её привычки — был. Он словно чувствовал на коже призрак прежней защиты, и всё же не делал попытки спрятаться. — Тебе… нормально? — спросила я тихо, так, чтобы голос не разрушил воздух. Он открыл глаза. Медленно. И смотрел не в мои, а на мои губы — секунду, две, слишком долго. Потом перевёл взгляд выше. — Лучше, чем когда-либо, — произнёс он низко. — А тебе? — Да, — ответила я. — Даже слишком. Тень улыбки коснулась его губ. Он не улыбался широко — ему, наверное, трудно было бы. Но эта мягкая, застенчивая линия на губах казалась интимнее, чем любой смех. Он провёл пальцами по моей руке, лениво, почти ленивой кошачьей тягучестью, и я почувствовала жар, растущий под кожей, как будто он включил внутри меня свет. — Иди сюда, — сказал он спокойно. Не приказ. Не просьба. Просто факт того, что он хочет. Я подошла — не телом, а дыханием, наклонившись чуть вперёд; его пальцы скользнули по моей талии, не давая отодвинуться ни на миллиметр. Он развернул меня на бок, так что я оказалась почти у него на груди, и накрыл ладонью затылок. И это движение… оно было как признание, но без слов. Я уткнулась носом в его шею, в ту точку, где кожа пахла чем-то тёплым и резко-мужским, и почувствовала, как он выдыхает — медленно, глубоко, будто этот момент что-то внутри него смягчал. Я провела ладонью по его груди, по той линии мышц, что уходила вниз под простыню. Чёткий, твёрдый контур. Настоящее тело, реальное, тяжёлое, горячее. Мужчина, который всю жизнь держал мир на плечах, а теперь держал меня так, будто наконец позволил себе расслабиться. — Ты так смотришь, будто я исчезну, если моргнёшь, — сказала я тихо, не поднимая головы. Он убрал одну руку с моей талии, провёл ею по моей спине, вверх-вниз, медленно, с нажимом, будто проверял, что я действительно здесь. — Не исчезнешь, — произнёс он. — Просто…непривычно видеть тебя без дистанции. Я подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Ты сам её снял. Он чуть качнул головой. — Ты — первая, кто её не боится. В этот момент что-то внутри меня сжалось сладко и горячо, как будто его слова прошли по нервам. Я легла глубже к нему на грудь, прижалась ногой к его бедру. Он отреагировал сразу — рукой на моей талии, сильнее, ближе, так, будто ему понравилось, что я сама ищу контакта. Я провела пальцами по его ключице — медленно, вдумчиво, изучая его, будто впервые. Он смотрел, как мои пальцы движутся, не отводил глаз, будто это что-то сакральное. Затем вдруг поймал мою руку, поднял её к своим губам и коснулся губами внутренней стороны запястья. Не торопясь. Не жадно. Тёплый, нежный, горячий поцелуй, который был более откровенным, чем если бы он стянул с меня простыню. Замерев, он прошептал: — Ты дрожишь. — От тебя, — ответила я честно. Он выдохнул — коротко, резко, будто это признание ударило в него сильнее, чем он ожидал. Его пальцы прошлись вдоль моего позвоночника, от шеи до поясницы, медленно, с нажимом, от чего у меня подкосилось дыхание. Он видел мою реакцию — и глаза его потемнели. Не страсть. Глубина. Тот самый взгляд мужчины, который привык контролировать всё, но сейчас впервые позволил себе просто хотеть. Он прижался лбом к моему виску. Его дыхание было горячим, ровным, но слишком близким, чтобы я могла думать: — Ты правда хорошо себя чувствуешь? — спросил он шёпотом. Я закрыла глаза. — Да. Он кивнул. Его рука поднялась выше — по моей шее, по линии челюсти, большим пальцем он провёл по щеке. Прикосновение было таким медленным, будто он изучал. Будто хотел запомнить. Он наклонился, коснулся моих губ едва-едва — настолько мягко, что это казалось не поцелуем, а разогревом кожи перед ним. И тогда я услышала, как он шепчет, почти касаясь губами моих: — Хорошо. Слово было таким горячим, таким насыщенным скрытым смыслом, что я почувствовала, как внутри всё плавится. Он мог бы поцеловать меня глубже — я видела это по его глазам. Мог бы прижать, перевернуть, забрать утро полностью. Но он не спешил. Он выбрал медленность. Выбрал нежность. Выбрал то, что мы оба не получали годами. Его пальцы медленно скользнули по моей талии под одеяло — не ниже, чем позволено, но достаточно близко, чтобы я почувствовала, что он удерживает эту грань только потому, что знаем: если её переступить, мы уже не остановимся. Он наклонился к моему уху, губы прошли по коже, и он сказал: — Мне нравится утро с тобой. Я закрыла глаза. И мне показалось, что это — самое честное, что он говорил за всё время, что я его знаю. Я не заметила, когда его дыхание стало каким-то более собранным, как будто он постепенно возвращался в реальность. Но рука его не отпустила мою талию — наоборот, сжимала мягко, почти лениво, словно он хотел дать понять: «ещё минуту. Ещё секунду. Не уходи». Мне было тепло возле него. Тепло — и немного опасно, потому что каждая его черта утра действовала на меня сильнее, чем должна была. Его дыхание возле шеи, его ладонь на моём бедре, его голос, который стал ниже и мягче… Я не могла двигаться без того, чтобы его пальцы не проследили движение, не ответили на него. И вдруг он сделал то, чего я совсем не ожидала: медленно подтянул меня ближе, перекинул ногу так, чтобы оказаться надо мной, но не давил, а словно накрывал собой, создавая кокон тепла. Лёгкое движение, никакого давления — но я почувствовала, как тёплый, густой жар переливается где-то в животе, прокатывается волной по позвоночнику. Он остановился, опираясь рукой рядом с моей головой, волосы упали чуть вперёд, тень от них коснулась моего лица. Он смотрел вниз — спокойно, изучающе, будто хотел прочитать, что я чувствую. И от этого взгляда у меня пропало дыхание. — Утро… — сказал он тихо, почти касаясь своим голосом моей кожи, — всегда было самым тяжёлым временем. Я нахмурилась. — Почему? Он задержал взгляд на моих губах, словно взвешивал, стоит ли говорить правду. — Потому что оно… честнее ночи, — ответил он. — Ночью легче не думать. А утром — всё становится реальным. Я провела пальцем по его груди, медленно, вверх к ключице. — И сейчас реальность тяжелее? Он чуть наклонился. Его губы скользнули по моей щеке, по линии скулы, останавливаясь возле уголка губ. Это не был поцелуй — но было что-то куда более интимное. — Сейчас… легче, — выдохнул он. — Намного. Он поцеловал меня коротко, мягко, будто пробуя вкус утра. И только потом отстранился ровно настолько, чтобы я могла вдохнуть. Не отпуская меня, он поднялся, стянув одеяло, и сел на край кровати. Свет упал на его спину — широкую, сильную, тёплую, и я невольно задержала взгляд на линии лопаток, на движении мышц под кожей. Он заметил. Повернулся на полоборота. — Идём? — спросил он. — Я сделаю кофе. — Так… просто? — усмехнулась я. — Ничего простого, — ответил он спокойно. Его взгляд скользнул по моим ногам, по его футболке, которая висела на мне почти до середины бедра. Он задержался на несколько секунд — слишком долго, чтобы можно было сделать вид, что он просто смотрит. Я почувствовала, как внутри снова рождается тёплый огонь. Он встал, подошёл ко мне и протянул руку, не касаясь, а просто приглашая. Я вложила в него свою ладонь — и он накрыл её, сильнее, чем нужно, будто хотел почувствовать пульс. Мы вышли на кухню. Свет из окна ложился на стол мягко, золотисто. Он поставил кофе вариться, а я наблюдала за тем, как он движется. Без маски, без формы, без дистанции. У него были сильные руки, точные движения, спокойный ритм. Но самое цепляющее — то, как он иногда смотрел на меня. Накрапывающий взгляд, который он не пытался скрывать. Я подошла ближе — на расстояние нескольких сантиметров от его спины. Он ощущал моё присутствие: плечи его чуть выпрямились, дыхание стало глубже. — Ты всегда такой утром? — спросила я, касаясь его плеча. Он наклонил голову назад, ровно настолько, чтобы видеть меня краем глаза. — Какой? — Тихий. — Я всегда тихий. Он повернулся ко мне, всё ещё держа кружку в руке. Его пальцы коснулись моих, и он не убрал руки сразу, словно хотел удержать этот небольшой контакт. — Но с тобой… тишина другая, — добавил он после паузы. Его пальцы сцепились с моими. Он смотрел на мою руку долго — так, как будто видел что-то сокровенное. Я подошла ближе, почти вплотную, так что ощущала тепло его кожи. Он стоял неподвижно, но это была та неподвижность, за которой скрывается напряжение — приятное, тянущее. Я подняла руку, коснулась его груди, провела пальцами по шраму, который у него уходил к ребрам. Он задержал дыхание. Чуть-чуть. Но заметно. — Нравится? — спросил он, тихо, глухо. — Что? — Трогать меня вот так. — Да, — сказала я честно, без игры. — Нравится. Он закрыл глаза, будто борясь с желанием: — Осторожнее. Я могу не остановиться. Я улыбнулась. — А кто сказал, что нужно? Его дыхание стало тяжелее. Он поставил кружку на стол, взял моё лицо в ладони и склонился ближе. Его губы коснулись моих — не жадно, но глубже, чем минуту назад. Нежность смешалась с жаром, словно он наконец позволил себе не думать. Его пальцы прошли по моей шее вниз, к плечам, затем по спине — медленно, лениво, с силой. Он хотел меня ближе. Я чувствовала это по всему телу. Но он остановился первым — отстранился лишь на пару сантиметров, смотрел на меня тяжело, глубоко. — Мы не выйдем из кухни, если я продолжу, — произнёс он хрипло. — Тогда не продолжай, — ответила я, сама удивляясь собственной уверенности. — Но и не отходи. Он усмехнулся — тихо, чуть-чуть, но так искренне, что у меня перехватило дыхание. — Ладно, — сказал он. — Как скажешь. Он обнял меня за талию, притянул ближе, и мы стояли так — он, я, утро, кофе, тишина между словами… и то сладкое, горячее, тянущее ощущение, что между нами началось что-то, что уже невозможно остановить. Я подошла ближе ещё на полшага — так, что ткань его шорт коснулась моих ног. Он отреагировал мгновенно: пальцы на моей талии сжались сильнее, мышцы под его кожей напряглись так, будто он удерживал себя от чего-то. — Конрад… — сказала я тихо. Он поднял взгляд на мои губы. И тут же опустил его вниз — вглубь меня, как будто хотел не целовать, а запомнить. — Не называй меня так, — выдохнул он. — Почему? — Потому что… — он замолчал, сжал мою талию, медленно, но ощутимо. — Потому что я слишком на это реагирую. Я улыбнулась. Он заметил, но не укорил. Только медленно наклонился и провёл губами по моей шее — не целуя, а почти касаясь, бросая короткие, тёплые вспышки по коже. От этого я едва не задела стол спиной — не от страха, а от того, как резко вся кровь пошла вниз, как будто он одним движением выключил весь остальной мир. Он взял кружку, поставил передо мной. — Пей, — сказал он ровно, но глаза выдавали, что спокойствие — иллюзия. Я взяла кружку, а он смотрел, как я подношу её к губам. Его взгляд был таким плотным, что я чувствовала его на коже сильнее, чем тепло кофе. И вдруг он мягко забрал кружку из моих рук, поставил на стол и, не говоря ни слова, поднял меня за талию так, будто я ничего не весила, посадил на столешницу. Всё движение — одно, сильное, уверенное. Тело отреагировало первым. Дыхание сбилось. Он приблизился так, что стоял между моих ног, руки по бокам, его колени касались моих. Его лицо было близко, слишком близко — чуть наклонись, и наши губы бы встретились. — Так лучше, — сказал он тихо, почти касаясь своим носом моего. — Я вижу тебя. Я провела пальцами по его плечам, по шее, вверх к линии челюсти. Он замер, позволил, будто я была чем-то драгоценным, что он не имел права трогать без разрешения. Но он смотрел на меня так, как будто разрешение уже получил. — Ты же сказал, что не сможешь остановиться, — сказала я, гладя его шею. — Ты раньше не просыпалась у меня на груди. Тон — спокойный. Но внутри него — та самая искра, которая не даёт остаться равнодушной. Он наклонился ближе, оставил короткий поцелуй на уголке моего рта — не позволяя мне повернуться навстречу полностью. Он дразнил. Это был мужчина, который знает, что может сорвать дыхание, и делает это медленно, с удовольствием. — Ты… дразнишь меня, — прошептала я. — Возможно, — сказал он так, будто именно это и было его планом. Он провёл ладонью по моей спине, медленно, так, что под кожей пробегала дрожь. Его пальцы нашли мою шею, спустились вдоль позвоночника. Каждое движение — тёплое, глубокое, намеренное. Он знал, что делает. И я знала, что он держит себя на грани — не потому, что сомневается, а потому что утро должно быть медленным. Он хотел именно этого: чтобы мы не спешили. Чтобы момент жил. — Поцелуй меня, — сказала я тихо. Он наклонился ближе, губы почти коснулись моих, но в последний момент он остановился. — Скажи ещё раз, — прошептал он. Я провела пальцами по его затылку, зарывшись в волосы. — Поцелуй меня, Конрад. В этот момент он не сдержался. Его руки обвили мою талию, притянули меня так сильно, что воздух вышибло. Он накрыл мои губы горячим, глубоким поцелуем, в котором было всё: ночь, что была; утро, что начиналось; желание, которое он слишком долго держал; и нежность, которую он давно забыл. Он целовал так, будто хотел запоминать, а не брать. Так, будто это было что-то ценное. Так, будто я была тем, что он не собирался упускать. Когда он оторвался — дыхание у нас у обоих было тяжёлым, почти синхронным. — Я предупреждал, — произнёс он глухо. — Знаю, — выдохнула я. Он провёл пальцем по моим губам, будто проверяя, действительно ли поцеловал. Потом взял моё лицо в ладони, мягко наклоняя, изучая, запоминая каждую линию. — Ты принесла в этот дом слишком много… тепла, — сказал он тихо. — И теперь я не знаю, что с ним делать. Я улыбнулась — мягко, чуть дрогнув губами. — Просто… не уходи из него. — Не планирую. Это была не клятва. Это был факт. И утро продолжилось — медленно, горячо, с его руками на моей коже и моими пальцами на его шее, с ощущением, что мир, наконец, перестал давить на нас сверху.