Часть 6

— Эрагон, а ты хочешь эту малышку держать только возле себя? — подшутил Астарот. За наше короткое знакомство я успела понять, что это большой шутник, который, видимо, часто получает за свою болтовню. Но в этот раз его шутка повисла в воздухе. Эрагон не спускал с меня взгляд, холодный и оценивающий, словно я была виновницей всего происходящего. Отчасти так оно и было. Не отводя от меня ледяных глаз, Эрагон ответил Астароту, и его голос прозвучал ровно, без тени насмешки, лишь с лёгким укором. — Смотрю, у тебя много свободного времени, раз ты перестал следить за солдатами. Напомню об отчёте — я до сих пор его не видел. А сейчас можешь идти. И впредь будь внимательнее. В следующий раз ты можешь не успеть, когда они перегрызут друг другу глотки. Астарот сглотнул. — Как скажешь, Серафим. — Он поклонился с преувеличенной почтительностью и направился к выходу, но задержался рядом со мной. — «Ну, я сделал всё, что мог», — усмехнулся он, и его взгляд на мгновение стал теплее. Почему-то к нему у меня сразу возникла симпатия. Такие люди, хоть и дразнят, но делают это беззлобно и не втыкают потом нож в спину. — Александра, подойди, — раздался лаконичный приказ Эрагона. — “Вот она, расплата,” — подумала я, делая шаг вперёд. — Эрагон, я правда не специально, — начала я… — Александра, — он перебил меня, и в его голосе зазвучало холодное, методичное раздражение. Он скрестил руки на груди, и эта закрытая поза словно воздвигла между нами стену. «Я не могу понять одной вещи. Я говорю тебе не шастать по этажам — ты шастаешь. Говорю, что опасно связываться с бессмертными, — ты идешь к солдатам. Я прошу тебя только переводить книгу, а ты шляешься, пытаясь покончить с собой. У тебя нет ли мазохистских наклонностей, о которых мне стоит знать? — К вашему счастью, — передразнила я его высокомерный тон, — у меня таких наклонностей нет. Я не виновата, что вы мне ничего не рассказываете! Может, я бы и не шлялась где попало, если бы знала, куда можно! Эрагон провёл рукой по переносице, и в этом жесте читалась не столько усталость, сколько попытка сдержать нарастающее раздражение. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем было нужно. — Я сказал тебе прямым текстом: не соваться к бессмертным. Они опасны и относятся к смертным иначе. Этого было недостаточно? — А я при чём? Откуда я могла знать, что там солдаты? Я думала, это выход! — Александра, — его голос понизился, стал опасным и тихим. — Подскажи мне, пожалуйста, ты планируешь выход на тот свет? Потому что ты уже там. Даже если ты спустишься, в твоём представлении, «на землю» — мы парим в воздухе. И мне крайне интересно, с этого острова ты куда собралась убегать? У тебя, может, крылья отросли? — Извините, — заныла я, — но я же не могу 24 на 7 сидеть здесь! Мне скучно! — Так и переводи книгу», — отрезал он. — Я знаю, что должна переводить книгу, — ответила я, переводя взгляд со его ледяного лица на стол, заваленный аккуратными стопками бумаг. — Но мне сложно! Я не знаю ваш мир, не знаю контекста… Мне скучно. Я знаю, что ко мне относятся как к смертной. — Что значит — «как к смертной»? Если ты не будешь соваться к солдатам… — При чём здесь солдаты? — перебила я его. — Даже служанку Ирину, которую вы ко мне приставили, невозможно ни о чём расспросить! Я понимаю, это, наверное, ваши правила, но… С кем мне тогда разговаривать? У кого выяснять? Он замер на мгновение, его взгляд, буравящий меня, смягчился на градус, будто он обдумывал новый тактический ход. — Для этого я разрешил тебе приходить ко мне. — Что-то я не помню такого разрешения. Эрагон тяжело, почти неслышно вздохнул — не эмоционально, а как человек, принимающий непростое, но необходимое решение. — Я прямо сейчас тебе говорю: если возникнут сложности с переводом, приходи и спрашивай. Если у меня будет свободная минута, я помогу. — Спасибо, конечно, — пробормотала я, — но на вас и так большая ответственность. Вам нужно защищать своих бессмертных. В голове промелькнула мысль: а каково это — иметь близких? Тех, с кем можно поговорить обо всём, кто не считает тебя пустым местом? На самом деле, здесь, среди бессмертных, я не чувствовала того ледяного отчуждения, что было в секте. Там меня предавали, обманывали и оставляли одну. Со временем я поняла: лучше быть одной, чем вечно ждать удара в спину. — Александра, посмотри на меня, — произнёс Эрагон. Его голос потерял былую резкость, стал… ровнее. Я подняла взгляд. И его глаза, обычно похожие на заиндевевший металл, сейчас казались чуть мягче. Не тёплыми, нет, но в них появилась глубина, интерес. — Я понял, сегодняшний урок никак на тебя не повлиял. — Если ты про то, что случилось в тюрьме, то нет. Я выживала в апокалипсисе. —Давай прогуляемся. Покажу тебе это место, — сказал он, поднимаясь из-за стола. На нём была не привычная чёрная одежда, а что-то вроде строгой военной формы, подчёркивавшей его плечи и осанку. Теперь я могла разглядеть его золотые крылья во всех деталях. Он проследил за моим взглядом. — Если тебе что-то интересно, спрашивай. — Скажи… Белые крылья и золотые — это обозначение статуса? — До войны только у Серафимов были золотые крылья. Это показывало, что мы — не просто бессмертные ангелы. — А как белые становятся золотыми? Он немного помедлил с ответом, словно оценивая, сколько информации можно выдать. — Знаешь, Александра, чтобы стать Серафимом, нужно многое знать, уметь управлять силой, выстраивать алгоритмы, сводить обстоятельства. Ты управляешь другими, защищаешь их. Это большая ответственность. Жёстко будет сказать, но… старые крылья вырывают, и нарастают новые. Но только если твоей силы для этого достаточно. — Ну и жесть, — не удержалась я. Мы вышли в коридор, спустились по лестнице, и я наконец увидела, что мы и правда находимся на острове, парящем среди облаков. Эрагон повел меня вперед, и вскоре мы оказались в настоящем парке, похожем на лабиринт из зелени. — Александра, расскажи о своей жизни на земле, — негромко предложил он. — О своей… земной жизни? — Где твои родители ? — спросил он, и в его вопросе не было праздного любопытства, лишь расчётливое выяснение обстоятельств. — Я сирота. Выросла в секте. — В секте? — он переспросил, и мы замедлили шаг. — Да. Место, где главный пророчил конец света. Как видишь, он был прав. — Как ты там оказалась ? — Меня и брата туда отдала мать. —Что случилось с твоей матерью? — Не знаю. И интересоваться не хотела. Лучше бы я жила в детском доме, чем в секте. Страшнее этого нет ничего. — У тебя было тяжёлое детство, — констатировал он, и это была не жалость, а констатация факта. — Всё было нормально, — отмахнулась я. — У тебя были друзья? — Нет, — ответила я искренне. — Если вы переживаете, что меня будут искать, могу утешить: искать не будут. Но если решите меня убить… помните, книгу вам дальше переводить будет некому». Уголок его рта дрогнул почти неуловимо. —Такое не забудешь. — А у тебя, Эрагон? Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, словно решая, стоит ли открывать эту часть себя. Наконец произнёс: — У меня была семья. И сестра, которая погибла. — Мне жаль. — Это было давно. Очень давно. — А ваши родители живы? — Нет. Мои родители давно мертвы. — А почему вы до сих пор не обзавелись семьёй? — спросила я, касаясь едва раскрывшегося бутона розы. Его лицо вновь стало непроницаемым, словно каменная маска. — Семья — это сложно. И опасно для того, кто ведёт народ. Это слабая точка. На неё могут надавить. — Поэтому вы никого не любите? — мои слова прозвучали тише. Он смотрел на меня задумчиво, пытаясь понять подтекст моего вопроса. — Александра, правитель не может позволить себе слабых точек. Если у него есть любимый человек, пострадают оба. Врагов много. А так как для бессмертных власть — не золото, то близкие становятся самым эффективным рычагом давления. — То есть, по сути, вы монах… — я запнулась и тут же поправилась, — то есть, не монах… вы же всё-таки с Анжеликой… Я поняла, что ляпнула, только когда увидела, как его глаза сузились, а всё тело застыло в напряжении. — Откуда ты знаешь про Анжелику? Ах да… Ты же видела нас, когда пыталась найти выход. — Правда, Серафим. Но я не искала выход, я искала путь к побегу. — Что тебе не сидится, Александра? Сиди и переводи книгу. — Можно спросить честно? — Что? — он приподнял одну бровь, и этот жест вновь сделал его холодным и отстранённым. — Почему вы так ко мне относитесь? Вы могли запереть меня в темнице, игнорировать мои просьбы… А вы стараетесь наладить контакт. Зачем? — А ты не глупая, — отметил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — В чём выгода мне иметь такого врага, как ты? У нас общая цель. Ты хочешь выжить. Я хочу, чтобы выжил мой народ. Мы можем воевать, как смертные и бессмертные, но цель одна — выжить любой ценой. Если ты помогаешь нам, я могу помочь тебе. Я не из тех правителей, которым интересно обманывать. Мне проще договориться. Но не забывай: если ты пойдёшь против меня или моих людей, я без колебаний лишу тебя жизни. От его слов по спине побежали мурашки. Его взгляд снова стал ледяным и неумолимым. Только что во время прогулки мне стало с ним почти комфортно, а теперь передо мной снова стоял Главный Серафим, стратег, тонко располагающий к себе ресурс, чтобы потом использовать его. — «Стараются заставить доверять, а потом втыкают нож в спину», — пронеслось в голове. Как это сделали мать и брат. — Мы можем вернуться? — тихо спросила я. — Конечно, если ты устала, — отозвался он и развернулся. На душе скребли кошки. Чувство брошенности и ненужности, давно забытое, накрыло с новой силой. Обычно я умела заглушать такие чувства, но здесь, в незнакомом мире, где моя жизнь висела на волоске, это было сложнее. Я побрела следом за Серафимом. Его золотые крылья мягко трепетали на ветру. Я невольно задумалась, какие они на ощупь. Такие же, как птичьи, или иные? Я так засмотрелась на переливающиеся на свету перья, что не заметила, как он резко остановился. Я впечаталась ему в спину, едва не потеряв равновесие. — Может, без привычки резко останавливаться обойдемся? — проворчала я, отступая. Но Эрагон поднял руку, и этот жест, отточенный и властный, заставил меня мгновенно замолчать. Он вглядывался в небо, где снова появился отряд с ранеными. Я увидела, как его плечи напряглись, а челюсть сжалась. Затем он резко ускорил шаг. — Эрагон, помедленней, я не успеваю! Он будто не слышал. — Эй! Ёлки-палки! — в отчаянии я схватила его за крыло. На ощупь оно было невероятно мягким и пушистым. Эрагон резко обернулся, и на его лице впервые за всё время появилось настоящее, ничем не прикрытое удивление. — Что ты делаешь? — Пытаюсь до тебя достучаться! Я же сказала — я не такая быстрая! А если бы схватила за руку, ты бы меня, наверное, прибил. Он смотрел на меня, не находя слов, и я, решив, что терять уже нечего, нежно провела ладонью по перьям. Они были восхитительно мягкими. — Красивые… и правда классные, — улыбнулась я. За свою жизнь я усвоила: если суждено прожить один день, проживи его ярко. Попробуй всё. А я вот потрогала крылья самого Серафима. Эрагон смотрел на меня с тем же немым удивлением, а потом его губы тронула лёгкая, почти невидимая усмешка. — Господи, Александра, какой же ты ещё ребёнок, — произнёс он, но в его голосе не было прежней холодности. — Идём. Нам нужно торопиться. В этот раз он шёл рядом, не ускоряясь, и лишь изредка бросал на меня быстрые, непонятные взгляды. Он довёл меня до комнаты и, не говоря ни слова, развернулся и ушёл. На его плечи снова легла вся тяжесть ответственности. Зайдя в комнату, я рухнула на кровать. Прогулка действительно пошла на пользу. А это удивлённое выражение на его лице… Будто до меня никто не смел прикасаться к его крыльям. И тогда меня осенила мысль: а вдруг крылья для бессмертных — это нечто большее, чем просто часть тела? Нечто… интимное?