Часть 56

Если бы я изначально знала, чем закончится пение Мамона, ни за что бы не поверила. Ни за что на свете. Гости расслабились окончательно. Та чопорная напряжённость, которая чувствовалась в начале вечера, исчезла, растворилась в звоне бокалов, в шёпоте сплетен, в смехе, который становился всё громче. Зал освещали сотни свечей — они отражались в золоте посуды, в драгоценных камнях на одеждах бессмертных, в их глазах, которые смотрели на меня всё теплее. Я сидела на троне Серафима, чувствуя, как усталость смешивается с сытостью и странным, почти забытым ощущением покоя. Натали, стоявшая позади, положила руку мне на плечо — мол, всё хорошо, госпожа, вы справляетесь. Эрагон рядом пил вино маленькими глотками и иногда бросал на меня взгляды, от которых внутри разливалось что-то тёплое, тягучее, как мёд. Я уже почти задремала, когда краем глаза заметила возню. Мамонт — так я его про себя называла, путая с мамонтом — снова пытался подняться из-за стола. Элиза держала его за рукав и что-то шипела, явно пытаясь усадить обратно. — Не позорься, — донеслось до меня. — Я не позорюсь, я разбавляю скуку! — Разбавляй разговорами, проще яд выпить, чем слушать твой вой. — Это бессмертные. Им полезно. Мамон всё же вырвался, поднялся на ноги, опираясь на стол, и звонко ударил ложкой по бокалу. Звук разлился по залу, и гости, привыкшие к его выходкам, с интересом повернулись. — В этот прекрасный вечер, — провозгласил он, — я хочу спеть для вас песню. Посвящается моему старинному другу — Серафиму Эрагону. Эрагон, сидевший рядом, даже бровью не повёл. Только взял бокал и сделал глоток. — Я, знаете ли, уже думал, что Серафим наш будет вечно одинок, — продолжил Мамон, обводя зал рукой. — Холодный, неприступный, как скала в море. Но, как видите, нашлась одна милая дама, которая сумела его обезоружить. Растопить, так сказать, лёд в его сердце. Элиза прикрыла глаза рукой, будто хотела не видеть того, что сейчас произойдет. Но на её губах расцвела улыбка — не злая, а насмешливая. — Лёд, говоришь? — хмыкнул Ник. — Да он у нас всегда был огонь. Просто скрывал под снегом. Мамон кивнул, словно услышал одобрение, и запел. Я не сразу поняла, почему гости начали переглядываться и посмеиваться. Голос у него был мощный, но… своеобразный. Он пытался попадать в ноты, но они, словно издеваясь, ускользали. С каждой следующей строчкой он уходил всё дальше от оригинала, приближаясь к какой-то собственной, уникальной версии мелодии, существующей только в его голове. Слова я разобрала не сразу — он пел на древнем наречии, но смысл угадывался. О том, что у всех бед и печалей есть начало и конец, что даже самый холодный ветер стихает, что даже самый тёмный замок открывает свои двери для света. А потом запел Эрагон. Я удивленно повернулась к нему. Эрагон, Верховный Серафим, ледяной правитель цитадели — подпевал. Тихо, негромко, фоново, но подпевал. Я заметила, как двигалась его рука в такт мелодии, как губы шептали знакомые слова. — Ты знаешь эту песню? — спросила я. — Кто ж не знает, — усмехнулся Эрагон. — Её на свадьбах поют уже несколько тысяч лет. Просто Мамон делает это особенно… запоминающимся. Под конец песни уже весь зал подпевал. Кто-то свистел, кто-то хлопал, а Ник пустил по кругу магический кристалл, который записывал всё происходящее. — Для истории, — сказал он, подмигивая мне. — Элиза, ты не боишься, что этот ролик попадет к совету? — Пусть попадёт, — лениво ответила она, подливая себе вина. — Им тоже полезно знать, что наш грозный Серафим когда-то был молод и влюблён. И —грозно посмотрев на Мамона — И от кого нужно держаться подальше. Мамон, завершив выступление под гром аплодисментов, рухнул на свой стул и тут же забыл о недавней серьёзности. Он начал рассказывать какие-то байки, от которых Элиза закатывала глаза, но не перебивала. Ник подливал ему вина, а тот пил и благодарно кивал. Время бежало незаметно. С Мамоном и Ником в комплекте — особенно быстро. Я поймала себя на мысли, что улыбаюсь просто так, без причины. Что не думаю о завтрашнем дне, о Тёмном боге, о планах и побегах. Я просто сидела рядом с Эрагоном, слушала шум праздника и чувствовала себя… счастливой. По-настоящему, впервые за долгое время. — Серафим, — сказал кто-то из старейшин, поднимаясь. — Время идёт. Вам пора. Я удивлённо посмотрела на Эрагона. — Куда мы? Он не ответил. Только встал, поблагодарил гостей коротким, скупым кивком и протянул мне руку. — Идём. И мы пошли. Сквозь ряды расступающихся бессмертных, сквозь их улыбки, сквозь тепло их поздравлений. Вверх по лестнице, потом по коридору, потом ещё по одной лестнице. На балкон. ****** Он был огромным. Каменные перила, уходящие вдаль, украшенные резными фигурами демонов и ангелов. Луна висела прямо над нами — огромная, круглая, серебряная. Она заливала всё холодным, почти живым светом. Внизу, далеко внизу, мерцали огни цитадели. Кто-то из гостей вышел во двор, кто-то стоял на других балконах, кто-то просто смотрел на нас с земли. Пятьдесят шагов от двери до перил. Каждый шаг давался мне тяжело — не от каблуков, не от усталости. От осознания. «Зачем ему выводить меня сюда, если он собирается отдать Тёмному богу?» — подумала я. — «Зачем этот спектакль, эти цветы, это платье, эта корона? Эрагон шёл медленно. Слишком медленно. Обычно я еле поспевала за ним, а здесь он словно оттягивал момент. Я двинулась вперёд, обогнала его на шаг, и вдруг поняла — он не торопится. Не хочет подходить к перилам. Не хочет, чтобы нас видели. — Что-то не так? — спросила я. Он не ответил. Его взгляд был прикован к чему-то в воздухе — к точке, где мерцало синее пламя. Я не успела ничего понять. Взрыв разорвал тишину, и я прижалась к нему, вцепившись в его мундир. Он накрыл меня крылом, согнулся, защищая, и я почувствовала, как его сердце бьётся где-то у самой моей щеки — часто, тревожно, отчаянно. Из синего пламени вышел мой брат. Женя. Живой, целый, с тем самым ехидным выражением лица, которое я так ненавидела в детстве. — Ты всё-таки решился, — горько усмехнулась я. — И правда собрался. — Эрагон, — кивнул брат. — Как и обещал. — Если с ней хоть что-то случится, — голос Эрагона был ледяным, — ты знаешь, что будет. Я переводила взгляд с одного на другого и не верила. Не верила, что дожила до этого момента. Не верила, что тот, кого я любила, мог меня предать. — Александра, — Эрагон повернулся ко мне. — Ты должна пойти с братом. Он отведёт тебя в безопасное место. — К тёмному богу? — я вырвала руку из его ладони. — Да, у него надёжнее, чем у тебя! — О чём ты? — в его глазах мелькнуло непонимание. — Не прикидывайся! Я знаю про ваши планы, знаю, что мой брат — его приспешник, знаю, что ты решил меня сослать! Зачем этот маскарад? Зачем свадьба? — Александра, — он сказал это так, будто разговаривал с капризным ребёнком. — Ты головой не ударилась, пока по ступенькам шла? — Нет, дорогой мой жених, — я скрестила руки на груди. — Я головой ударилась, когда решила за тебя замуж выйти. Вот тогда — да. А может, ещё раньше. Когда вообще решила с тобой связываться. Эрагон усмехнулся — не зло, а почти устало. — Это не то, что ты думаешь. Твой брат отведёт тебя в безопасное место. Не к Тёмному богу. Я не позволю ему тронуть тебя. Просто доверься мне. И дождись. Он протянул руку. Я смотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, тёплую — и понимала, что выбора у меня нет. — Если ты предашь меня, — сказала я, вкладывая свою ладонь в его, — я тебя ночью подушкой придушу. — Идет— Он поцеловал меня в лоб — быстро, почти невесомо. — Подожди меня, — прошептал он. А потом я пошла с братом вниз. Мы бежали. Коридоры цитадели были пусты и темны, факелы догорали. Женя тащил меня вперёд, я спотыкалась, цеплялась за стены, каблуки стучали по камню, как чей-то злой, нетерпеливый смех. — Боже, ты не можешь быстрее? — прошипел он. — Не могу, — огрызнулась я. — На мне каблуки, между прочим! И платье! И корона! Я сегодня вышла замуж, дай мне минуту насладиться! — Насладишься потом, — рявкнул он и рванул вниз, на винтовую лестницу. А потом он упал. Рухнул, как мешок с костями, без звука, без крика. Я замерла, не понимая, что происходит. — Женя? Женя?! Из темноты вышла Анжелика. В белом платье, с распущенными волосами, с улыбкой, от которой становилось холодно даже в этом душном коридоре. — Александра, — пропела она. — Наконец-то мы остались одни. — Ты… — я попятилась. — Что ты сделала с моим братом? — Всего лишь усыпила, — она поигрывала кинжалом, который переливался в свете факелов, как жидкое серебро. — Ему не обязательно знать, чем закончится эта ночь. — Анжелика, зачем? — Зачем? — она рассмеялась. — Ты заняла моё место. Моё место рядом с Эрагоном. А он забрал мою любовь, мою жизнь, моё будущее. И я пришла забрать своё. Кинжал сверкнул. Я не успела. Не отбежать, не закричать, не защититься. Лезвие вошло между рёбер — легко, почти невесомо. Как иголка в ткань. Боль пришла не сразу. Сначала удивление. Потом холод. Потом жжение, которое разливалось по телу, как огонь. — Тьма, — прошептала я. — Ты говорил, что если я попрошу, ты откликнешься. Пожалуйста. Он откликнулся. Из углов, как ястребы, налетела тьма — живая, пульсирующая, злая. Она окутала Анжелику, та закричала, забилась, а потом её голова неестественно вывернулась, и она осела на пол, так и не поняв, что убило её. А я стояла, прижав руку к груди. Кровь текла между пальцами — тёплая, липкая, а самое главное, черт возьми, моя. — Как нелепо, — прошептала я. — Умереть в день собственной свадьбы. Я опустилась на каменный пол, прислонилась к стене и закрыла глаза. Эпилог. Там, где кончаются сны В нашем храме, когда я была ещё девочкой, жила одна пожилая женщина. Её редко можно было встретить — она была почти затворницей. Но говорили, что когда-то она была правой рукой самого отца. Что она знала тайны, о которых другие даже не догадывались. Что её ум был острее, чем лезвие любого кинжала. И она часто повторяла одну фразу. «Любить могут только два мудрых сердца. Всё остальное — пустота». Тогда я не понимала. Думала, что это просто слова. Теперь я знаю — она была права. Когда я жила в храме, меня воротило от мужчин. Сама мысль о том, что кто-то будет ограничивать мою свободу, была мне противна. Я сбежала, натворила дел, выживала, как могла. А потом, когда всё рухнуло, когда мир превратился в пепел, я встретила его. И расслабилась. Удивительно, как быстро привыкаешь к хорошему. К его руке, лежащей на моей талии. К запаху его одежды. К тому, как тихо и тяжело он дышит, когда находится рядом со мной. Как нелепо мы можем баловаться с ним. Как хорошо взбираться к нем на колени, и чувствовать себя под защитой. Как играть с его волосами, когда он лишь тяжело и вымученно вздыхает. Как чувствовать его поцелуи по утрам. Он защищал меня. Спасал. Даже когда я была глупой, даже когда я бросалась на амбразуру, даже когда я ненавидела его за то, что он холоден. А теперь я умираю. В день своей свадьбы. В белом платье, в короне на голове, с кольцом на пальце, которое он надел мне всего несколько часов назад. Интересно, он будет помнить? Будет ли он стоять на том балконе и смотреть на рассвет один, зная, что его жена истекла кровью в подземелье, где-то под его ногами? Как же нелепо поступает жизнь. Только почувствуешь счастье — и оно ускользает, как песок между пальцами. Я надеюсь, что если следующая жизнь существует, я найду его снова. Затеряюсь в толпе, споткнусь на ровном месте, упаду, а он подхватит меня за локоть и скажет: «Осторожнее, Александра. Ты вечно влипаешь в неприятности». Я надеюсь, что он узнает меня. По смеху, по упрямству, по тому, как я морщу нос, когда злюсь. Я надеюсь, что в той жизни не будет войн, тёмных богов и предательств. Только мы. Только он, я и рассвет, который нам не дали встретить здесь. Найди меня, Эрагон. И заставь влюбиться заново. Прощай. Александра Романова, жена Серафима Эрагона, бывшая смертная… Жизнь её была короткой, но она успела главное. Она успела полюбить. И быть любимой. Даже если всего один миг.