Часть 1

Легко смотрели друг на друга, как обычно — как само собой разумеющееся, будь они оба даже не родственниками, тем более кровными. Легко общались, как обычно, обо всём, что придет в голову, понимая друг друга и отгораживаясь лишь в том отношении, когда дела одного всё же не касаются другого. Не всегда между родителем и его ребенком есть общие занятия, как бы не хотел иного первый, пока чувства заботы берут верх над материнским или отцовским инстинктом, но и второе ничуть не мешает, не проявляясь чрезмерно — особенно по отношению к недавно совершеннолетние у или уже взрослому. Тот, кого принято называть на старомодном, но не устаревшем языке плотью и кровью, раньше частенько думал, что тот, кто дал ему жизнь, больно пускается в крайности и оттого сходит с ума в том числе в благом деле дать своему ребенку всё возможное. Но, стоило подрасти и оттого обрести больше рационального понимания, когда подростковому максимализму уже нет места в характере — начал сам учиться жалеть, помогать и поддерживать, в чем-то заново, и при этом без навязчивости. Она же была только рада видеть, слышать и чувствовать его понимание, всё же продолжая не верить, что с ней это наконец происходит — не ему самому, но тому, что с ней случилось его внимание, о котором она долгое время и не мечтала. Не надеясь и одно время виня себя, как любая мать, что чего-то дала ему недостаточно, из-за чего в итоге он надолго покинул её, чтобы «искать себя». Потому, с возвращением и любопытными переменами в отношении была не только рада, но и выражала благодарность, пусть за любой чих с его стороны они могли его бесить — но не заставишь убедить, что лучше меньше слов и больше принятия, с которого глаза могут сиять и сердце трепетать, без единого пошлого намёка. — Мама, похоже, тебе не надоест, что я часто спрашиваю тебя об этом… но как мы докатились до жизни такой? Я оглянуться не успел, как… хотя ни в какую не забуду тот день, когда ты… Ты сама предложила, «растлила» будет грубо звучать, потому что ты была запредельно милой, чтобы считать тебя склонной совращать малолетних своей чистотой, а не горячим телом, например. Взрослые звери могут и будут говорить, как есть… они тоже, ничего не стесняясь, тогда как румянец не всегда может означать смущение. Прокуроры же, адвокаты и любые стражники закона, когда не все из них сажают или штрафуют по несправедливым обвинениям, не заменяют отобтражающие действительность и факты слова — изнасилование или потрошение не заменишь каким-либо «толерантным» словцом, чтобы мало кто ещё подхватил удар. А потому точки зрения через наблюдения в розовом цвете скорее обманывают, чем помогают принять действительность. — Да уж, тогда у меня в мыслях не было. Я понятия не имел, как к тебе относиться с твоей… вот такой просьбы. — Но сейчас мы спокойно можем говорить о том, как лучше и в каких позах, так ведь? А не только о том, как прошел день… хотя я всегда буду любить слушать то, как ты вновь по мне скучал. Пока они стояли на балконе, в то время как он обнял её за плечо, а она прижалась к нему достаточно, чтобы они оба чувствовали облегчение от всего на свете и жажду друг друга рядом — он курил очередную, пока она, не кашляя с уносящегося вдаль ветром никотина, дальше пила кофе, заедая его шоколадными конфетами. Будут задавать этот один и тот же животрепещущий вопрос, потому что с определенного случившегося и того, что за ним следовало дальше можно продолжать быть в шоке сколько угодно, даже если двое договорились и давно расставили точки. Но, судя по всему, диктовка обществом, как жить образцом для подражания, постепенно всё меньше волновала их от того, что ограничивала в счастье. — Если бы, а то сам себя пугаю с того, что скучал… как снова тебя под собой уложить, чтобы тебе спалось ещё лучше. — Ну перестань ты уже так аккуратно заменять называемые своими именами вещи тем, чтобы не смутить меня ещё сильнее. Х-хотя… мне слушать твои попытки не вгонять меня в краску всё ещё заводят. Ой, то есть, очень привлекают и побуждают любить тебя ещё больше, Мелоша. Было столько всего, и теперь обратилось в одну единственную «проблему», с которой так просто не покончить. Учитывая то, что попытки пресечения означают полное прекращение при специальной подпитке ума моралью. Да, это, а не повод сорваться и после дальше чувствовать себя ничтожеством, пусть это не совсем так. Общение между родителями с детьми — в стандартных мелочах может быть уйму всего прекрасного. Но не через секс же, чтобы связь, или ожидаемая привязанность матери к сыну или наоборот, не просто вышла на новый уровень, а однажды раз и навсегда снизошло убеждение, что это высшая форма любви между кровными родственниками — разумеется, чего не должно касаться насилие и принуждение. — Вот от чего отказаться бы и убедить тебя… так это вот от такого ласкательного, которое я и в началке не любил. Но как уж тем более теперь своей маме откажешь… раз она, ты… готова даже на секс со мной, чтобы мне было заебись. — Шу, Мелон, цыц… я так тебе позволяю курить и пить в моем присутствии, хотя я тебя никогда этому не учила. Верно, мама своего сына Мелона не учила его тому, что часто, как в форме навешивания ярлыков, означает «плохое» или «бессмысленное», из-за чего якобы получает прямые удары от законов мира здоровье и психика. Они оба сказали бы, как есть, что много чего испытали и перенесли, и всё чаще не было того, к чему они могли адаптироваться с большим трудом. Секс и эротические «шалости» между ними, кажется, последнее, к чему вдруг должно вызываться привыкание — насколько же надо любить родственника не только словами и поручениями, что в итоге это переросло в обоюдное удовольствие. Похвала замечательна, и неужели у неё недостаточно мощи, чтобы испытывать гордость и само волшебство счастья? Ведь он любил особенно сильно охаживать губами и клыками на одной стороне челюсти её женское начало за её трусики… жадно вылизывая, делая массаж пальцами, даря глубокие поцелуи её половым губам. Как и она обожала, когда прилично большой член её тридцатилетнего сына, всего такого накачанного и сосредоточенного… «распахивался» за его ширинкой и начинал источать смазку изнутри на волю страстных фантазий, пока конские яйца касались её рта и подбородка. Насколько же они оба развили родственную любовь, что она оказалась легко обращена в чувственную и горячую… Что они между собой давненько стали считать в основном уж больно «грязный» секс со всех этих порнофильмов отличным языковым общением жестами и действиями! — Мам, ну я же по делу так перед тобой общаюсь… но вот у тебя есть все шансы убедить взрослого зверя прибегать к мату значительно реже и в маленьком количестве. Опутала меня тогда, с самого первого раза, а я рад быть путаным тобой всё сильнее и прочнее. Вот без тебя рядом я так даже не разговаривал, как теперь с тобой. — Это потому, чтобы я была счастлива за тебя и видела, что мое воспитание даром не прошло. Так что ты умничка, милый, и можешь дальше им быть. Ещё бы больше не представлять секс как самую эффективную связь двух близких душ… раз мы с тобой родные друг другу, сынок, и обожаем заниматься… как же ни у кого так не возникло подозрений!