Часть 1. Глава 1

Всё началось с пронзительного женского крика, такого визгливого, прерывистого, насквозь пропитанного злобой и тяжёлым трехдневным перегаром. Этот звук ворвался в тишину, словно ржавый нож, разрывая хрупкое спокойствие маленькой детской комнаты. Тэха сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене. Ей на тот момент было не больше восьми лет. Худенькое тельце девочки, едва заметное в полумраке, содрогалось от беззвучных всхлипов. За порогом бушевала разъярённая мать. Её голос не просто громко звучал, он же рвал воздух на части, слова вылетали, как раскалённые пули: — Ты… ты вообще ни на что не способна! Вечно всё портишь, ничтожество! Девочка, прижав колени к груди, молчала. Она давно выучила эту страшную мелодию, повторяющуюся время от времени. Сперва были мамины крики, потом её хлесткие удары. Любое слово ребенка лишь подливало масла в огонь, разжигая пламенную бурю ещё сильнее. Тэха уставилась на свои худенькие пальцы, нервно перекручивая красную нитку на запястье. Это был её способ отвлечься: пока она держит нитку в руках, то еще способна держаться и не плакать. Грохот распахнутой двери заставил девочку вздрогнуть. Мать ворвалась в комнату как фурия, глаза её налиты кровью, тёмные волосы спутаны в диком беспорядке, платье перекошено на одно плечо. В руке она сжимала потрёпанного старого зайца — единственную драгоценность Тэхи, её верного друга, которого называла Тэтэ. Ушки и лапки игрушки давно потеряли первоначальную форму, да и сам он был уж слишком старый, чтобы выглядеть хорошо. Зайцу не раз приходилось пришивать то ухо, то лапку дрожащими детскими ручонками. Тэха даже не помнила, откуда взялся этот заяц, но он был ей дороже всех сокровищ этого дома. — Это что?! — прошипела мать, сжимая игрушку так, что побелели её пальцы. — Опять разбросала? Ты когда‑нибудь научишься убирать за собой, тупица?! — Я… я только достала, чтобы… — голос девочки дрогнул, оборвался на полуслове, она не успела ничего сказать.

Хлопок.

Ладонь матери врезалась в щёку с такой силой, что в ушах зазвенело. Боль эта была острая, ослепляющая и пронзила всё детское тело. Тэха отшатнулась, но цепкие пальцы матери тут же впились в плечо, рванули вверх. — Смотрела бы на других детей! Хоть раз бы показала, что ты чего‑то стоишь! Ты же пустое место! Толку от тебя — полный ноль! Слёзы подступали к глазам, обжигая веки, но девочка глотала их, сдавливая внутри. «Не сейчас», просила она себя. «Не при ней». Взгляд её уткнулся в пол, она посмотрела на свои босые, ледяные ноги, и на огромную, всепоглощающую тень матери, нависшую над ней, словно мрачная туча. Эта тень была страшнее всех под кроватных монстров. Девочка не чувствовала себя в чем-то виноватой, она знала, что ни сделала ровно ничего из того, за что ее постоянно ругала мать. Только обида, единственное знакомое ей чувство. Обида эта была густая, тяжёлая, она заполняла грудь, сдавливала горло, мешала спокойно дышать. — Опять молчишь?! — голос матери сорвался на визг, режущий слух. — Ты даже извиниться не можешь, как нормальный человек! Бесполезная! Как и вся твоя жизнь! Ненавижу! Ким Хавон — обезумевшая, разъярённая, толкнула свою дочь к стене. Тэха ударилась спиной, но не издала ни звука. Только кулаки её сжались так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полукруглые красные отметины. Скоро на бледной коже ребенка расцветут новые синяки — багровые бутоны рядом со старыми, уже пожелтевшими пятнами. Эта жизнь казалась ей адом, и круг его, словно замкнутый, повторялся вновь и вновь. — Ненавижу тебя! Слышишь?! — выкрикнула Хавон, швыряя бедную игрушку на пол. — Всё из‑за тебя! Всё! Она занесла руку для нового удара — привычного, почти ритуального действия, помогающего выпустить пар, — но в этот момент в коридоре раздался тяжёлый, неровный шаг.

Отец.

Ким Минсок.

Он возникает в дверном проёме — огромный, тёмный силуэт, заслоняющий свет. Воздух вокруг него пропитан тяжёлыми запахами: одеколоном, спиртным, табачным дымом. Но в отличие от матери он не кричит, не размахивает руками. Он — лёд. Его глаза мутные, затуманенные, но в них нет ни гнева, ни сочувствия — лишь густая, вязкая усталость, словно он несёт на плечах груз, от которого уже нет сил избавиться. — Что тут происходит? — голос его звучит глухо, безразлично, будто спрашивает о чём‑то незначительном, о погоде за окном. Будто избиение собственной дочери для него всего лишь мелкий бытовой эпизод, не стоящий никакого внимания. Хавон оборачивается, мгновенно реагируя на его голос. На долю секунды её лицо теряет жёсткость, смягчается, но тут же снова каменеет, превращаясь в непроницаемую маску. Она делает шаг к нему, хватается за рукав, как утопающий за соломинку и продолжает: — Эта дрянь опять ничего не делает по дому! Ни на что не годится! Ты посмотри на неё! Вся в тебя, хах! Отец же медленно отстраняется, стряхивая руку жены, словно ее прикосновения ему неприятны. Его взгляд скользит по дочери, она в этот момент стоит у стены, такая маленькая, сжавшаяся в комок, с покрасневшей щекой, вся дрожащая, будто лист на ветру. Он не произносит ни слова, но девочка чувствует, как воздух сгущается вокруг них, становится тяжёлым, почти осязаемым. Безысходность накрывает её волной, она чувствует, что‑то плохое вот-вот обязательно произойдёт.

Это неизбежно.

— Она… — начинает мать, но отец резко поднимает руку, жестом обрывая её на полуслове. Минсок устал от этих бесконечных криков.

Тишина.

И только прерывистое дыхание матери — злое, захлёбывающееся в собственной желчи. И стук сердца Тэхи, отдающийся в ушах, как барабанный бой перед казнью. Минсок поворачивается к Хавон. Его лицо ничего не выражает, это пустая маска, лишённая любых эмоций: ни жалости, ни понимания, ни даже раздражения. Только холодное, бездушное отчуждение. — Хватит, — говорит он тихо, но в этом голосе столько ледяной твёрдости, что по спине девочки пробегает озноб. Он пугает её больше, чем истеричная мать. — Что?! — женщина вскидывает голову, глаза её полыхают яростью. — Ты ещё будешь меня останавливать?! После всего, что она… что мы… Её голос дрожит, срывается на хрип. Она пытается схватить мужа за руку, но он отстраняется ещё дальше. В его глазах нет злость, нет раздражение, там абсолютное отчуждение. Будто Хавон, его когда-то любимая жена, уже не часть его теперешней жизни. Будто он давно мысленно покинул этот дом. Будто она для него — лишь ненужный груз, жалкий мусор, мешающий дышать, тянет на дно. Вся эта семейка. — Мне надоело, — произносит он ровно, без эмоций, но каждое его слово бьёт, как пощёчина. — Твою мать. Всё это. Ты. Она. Этот дом. Его слова звучат как удар хлыста. Хавон замирает. Её лицо искажается, губы дрожат, она хочет что‑то сказать, но вместо этого лишь хрипло выдыхает: — Ты… ты… И в тот же миг Минсок делает шаг вперёд к ней. Его рука взлетает вверх, и жена теряет равновесие.

Время замирает.

Тэха видит всё как в замедленной съёмке: как мамино платье — красное в белый горошек — взлетает, словно испуганная птица; как её тело сгибается в нелепой, жуткой дуге; как она падает вниз, ступенька за ступенькой, с глухим стуком ударяясь о старое дерево.

Один раз.

Второй.

Третий.

И наконец — тишина.

Девочка не кричит. Не двигается. Она просто смотрит, и её глаза — два огромных зеркала, в которых отражается весь ужас происходящего. В них же нет слёз, нет крика, только безмолвный шок. Отец стоит наверху. Его силуэт как чёрная тень на фоне жёлтого света. Он безэмоционально смотрит вниз. Молчит. Потом медленно поворачивается и уходит в другую комнату, хлопая дверью. Звук этот очень резкий, окончательный — словно ставит точку в их общей истории. Мир девочки погружается в глухую, вязкую тишину. Лишь где‑то далеко‑далеко раздаётся монотонный звук: капли, одна за другой, срываются с потрескавшегося крана. Тик‑так, бесстрастно отсчитывают секунды стрелки на пожелтевших от времени настенных часов. И ещё тихий, почти призрачный детский всхлип. Это Тэха. Она по‑прежнему стоит у стены. Пальцы впиваются ей в кожу коленей, оставляя полукруглые вмятины. Она хочет подойти к маме, но не может. Страх сковал все её тело, превратил в каменную статую. Лёгкие словно склеились, не позволяя сделать вдох. Она чувствует себя так, будто её сжали в гигантском кулаке и теперь она задыхается, теряя связь с реальностью. Сколько проходит времени, минуты или часы? Девочка не знает. Но вот приступ паники понемногу отпускает. Тихо, на цыпочках, ребенок отстраняется от стены. Ступает по ковру, который мягко поглощает звук её шагов, и медленно приближается к роковой лестнице. Мама лежит внизу. Её глаза все еще открыты и смотрят в потолок, но не видят ничего. Черные волосы разметались по полу, словно тёмная река. Платье испачкано, а на виске — тёмная капля, похожая на застывшую смолу. Тэха опускается рядом на колени. Осторожно трогает маму за руку. Она уже холодная. — Мама? — шепчет она, и голос звучит чуждо, будто принадлежит кому‑то другому. — Мама, проснись… Но мама не отвечает. И больше никогда не ответит. Ее голос уже никогда не прозвучит в этом доме. И в этот момент мир Тэхи рассыпается на тысячи осколков, острых, как битое стекло. Каждый впивается ей в душу, оставляя глубокие, невидимые шрамы, которые останутся с ней до конца её жизни. Девочка не плачет, слез уже давно нет. И не зовёт на помощь. Просто сидит рядом, обхватив себя руками, и смотрит на маму. Смотрит так долго, что постепенно реальность начинает расплываться перед глазами. Ей кажется, будто это не её мама сейчас лежит залита собственной кровью, а кто‑то другой, совершенно незнакомый человек. Будто всё, что произошло — это лишь кошмарный сон. Страшный сон. Но в нём есть странное, жуткое облегчение для неё. Кошмар, который перестал преследовать, но ещё не до конца рассеялся после пробуждения. Где‑то за окном слышно далёкий и приглушённый звук проезжающей машины. В доме же ни шороха. Только её собственное дыхание. И стук детского сердца, отдающийся в ушах, как последний метроном угасающей жизни. И эта тишина становится её спутницей. Её щитом. Её маской. С этого момента Тэха учится не чувствовать, словно только что поняла секрет, как их выключить. Учится прятать себя настоящую глубоко внутри, за семью замками, чтобы никто не увидел и не смог добраться. Потому что теперь мир для нее — это место, где падают с лестниц. И никто не приходит на помощь.

* * *

Спустя какое‑то время в прихожей раздаётся скрип двери. Тэха вздрагивает от этого звука. Она всё ещё сидит у лестницы, не в силах пошевелиться и что-то сделать. За это время она могла бы вызвать полицию, 119 или позвать соседей, но она ничего не делает. И не только потому, что тело ее сковал страх, а еще, потому что она понимает, бессмысленно, следующей может быть и она. В проёме появляется Минсок. На нём надет грубый рыбацкий костюм, забрызганный морской водой и засохшей грязью. Лицо его все так же непроницаемо, невозможно прочитать ни его мысли, ни настроения. Он проходит мимо дочки, будто её здесь нет, и останавливается у тела давно нелюбимой жены. Без слов, без вздоха он наклоняется, подхватывает Хавон на руки. Его движения размеренны, словно он поднимает мешок с картошкой, а не остывший труп жены. Тэха смотрит на них, не моргая, а её сердце бешено колотится в груди. Минсок несёт тело к выходу, он уже придумал, как избавиться от жены. На мгновение мужчина замирает в дверях и поворачивается к дочери. Его глаза, словно две холодные льдинки, а в голосе звучит сталь. — Вымой дом, — произносит он ровным, безжизненным голосом. — Чтобы ни пятнышка. Ни следа. Иначе… — он делает паузу, и в этой паузе больше ужаса, чем в криках и ударах прежде, — …ты последуешь за ней. Я скоро вернусь. Он выходит второпях, скрываясь в непроглядной ночи, даже не закрыв за собой дверь.

Тэха остаётся одна.

Медленно, словно во сне, она поднимается. Ноги дрожат, но она заставляет себя идти в ванную. Подходит к раковине, находит под ней тряпку, наливает воды в синее пластмассовое ведро, добавляет много жидкого мыла, моющего средства и еще какой-то бытовой химии, что попадается под руку. Едкий запах чистящих средств заполняет всю комнату. Её руки трясутся, когда она снова опускается на колени перед лестницей. На дереве уже въелись тёмные пятна. На ковре появились едва заметные разводы крови. Она трёт, трёт, трёт… Слёзы капают на пол, смешиваются с мыльной пеной. Девочка не всхлипывает, она молча, яростно трёт ткань, пока та не становится серой от грязи и крови. Переходит к стене, где мать толкнула её. Проводит пальцами по дереву — ищет следы, которые никто не должен увидеть. Она делает все инстинктивно, ради собственного выживания, ведь знает, слова отца – это не шутки. Каждый взмах тряпки теперь как попытка стереть саму себя. Каждое движение становится молчаливой клятвой: «Я выживу. Я не буду следующей». Часы продолжают тикать, а капли воды падать из ржавого крана. А Ким Тэха - всё моет, моет, и моет… Пока дом не становится кристально чистым.