Глава 2

Первые сутки девочка провела, словно рыба в аквариуме: она видела мир сквозь прозрачную стену, но не могла до него дотянуться. Дом замер в беззвучной паузе, в нем не было ни звонка, ни стука, ни случайного шороха. Только назойливое тиканье часов, будто пульс уснувшего чудовища, нарушало мёртвую тишину. Каждая секунда растягивалась в целую вечность, а стрелки, казалось, двигались нарочито медленно, издеваясь над её измученным сознанием. Она всё ждала, что в дом ворвутся полицейские, может быть целый отряд офицеров в форме, начнут обыскивать каждую комнату их дома, переворачивая всё вверх дном, будут допрашивать её часами, разговаривая сложно и задавая неудобные вопросы. Но ничего такого не происходило. Ни звука с улицы, ни далёких сирен, ни осторожного стука в дверь. Весь мир словно забыл о её существовании.

Даже отец.

Он так и не вернулся.

Тэхен сидела на полу в своей комнате — там же, где всё и началось. Её взгляд бесцельно скользил по знакомым предметам: по потрёпанному зайцу Тэтэ, лежащему в углу, по трещинам на потолке, по тени от лампы, застывшей на стене, как молчаливый свидетель преступления. Время утратило свой смысл. Было ли уже утро? Или ещё ночь? Она уже не знала. Не ориентировалась. Иногда ей казалось, что мама просто вышла в магазин и скоро вернётся, как было раньше. Что это всё — дурной сон, который вот‑вот закончится. Но потом взгляд падал на чистые половицы, вымытые до блеска, и реальность обрушивалась с новой силой. В доме отчетливо пахло хлоркой и мылом, этот едкий запах, режущий нос, который никак не выветривался, возвращал в реальность. Он проникал в лёгкие, оседал на коже, будто пытался стереть все следы прошлого, отбелить ее душу и совесть. Девочка глубоко вдыхала его, надеясь, что он заглушит другие воспоминания — те, от которых невозможно избавиться, а именно: звук падающего тела, холодный взгляд отца, тишину, наступившую после. Она не ела с того времени, даже не пила воды толком, и уже больше не плакала. Просто сидела, обхватив колени руками, и слушала, как тикают часы. Тик‑так. Тик‑так. Казалось, что они собрались свести её с ума.

***

Ким Тэхен проснулась не от будильника, а от леденящего душу холода, казалось бы, он пробирался ей под кожу до самых костей. Пол под спиной стал ощущаться слишком твёрдым, плед же сполз, обнажив хрупкое детское плечо, а за окном виднелось серое небо, размытое, как акварель, которую забыли высушить. Девочка медленно поднялась с импровизированной постели, которая состояла буквально из двух одеял, раскинутых на полу. Движения её были как у куклы с туго затянутыми шарнирами. Тэха оглянулась по сторонам, на кухне стояла та же чашка, из которой мать недавно пила. На столе остались те же крошки от хлеба, которые она не успела убрать. Всё выглядело так, будто время остановилось, а она здесь единственный живой элемент в застывшем кадре. Она поставила чайник, в свои восемь лет Тэха уже умела пользоваться плитой. Несколько минут смотрела, как поднимается пар с горлышка чайника, как капли стекают по стенкам, оставляя мокрые дорожки. Потом высыпала лапшу в чашку и залила кипятком, все те же привычные действия. Мать не особо баловала вкусными обедами последние пару лет, заварная лапша слишком много и часто присутствовала в ее жизни. Три минуты ожидания будто бы целая вечность. В комнате поднялся аромат куриного бульона, но почему-то он уже не так аппетитно пах, как раньше. Тэха принялась есть лапшу, но она совершенно не чувствовала ее вкуса. Каждый звук в доме заставлял девочку вздрагивать, будь то скрип половицы старого дома, а ей уже казалось, будто кто‑то крадётся; или же стук веток в окно и она вздрагивала, словно от звука удара кулака по стеклу; а ее собственное дыхание стало слишком громким, слишком живым. Тэха ходила по комнатам, трогала вещи, словно проверяла, реальны ли они. Фотографии в рамках, где мама улыбается, отец держит её за руку. Когда это было? Так давно, еще до ее рождения. «Может это я во всем виновата? Может быть, если бы я не родилась, мои родители жили бы счастливо». Она уже никогда не узнает ответа. Картины прошлого рассыпаются на осколки, и каждый осколок — острый, как лезвие, ранит её. Вечером девочка снова ложится на пол и сворачивается калачиком. Ей жутко холодно, но холод этот идет изнутри. Глаза открыты, в них застыли слезинки, и каждая из них превращается в лёд. В темноте стены приближаются, сжимают пространство, давят на сознание, травмируя и так поломанную психику. Утром Тэхен долго смотрит на себя в зеркало. Кожа у девочки бледная, под глазами залегли тени, выглядят они как синяки от недосыпа. Короткие черные волосы спутаны, но она аккуратно собирает их в маленький хвост, прячет за ухом прядь, прикрывающую синяк. Выглядит как призрак, пытается улыбнуться, но вид этот жуткий, пугающий, поэтому она больше не пробует. — Нормально, — шепчет она. — Никто не догадается. В школе всё проходит как в тумане. Учителя говорят о чем-то, а она слышит только гул. Одноклассники смеются, но звуки эти долетают, как из‑под воды. Её вызывают к доске, и она отвечает, не задумываясь, слова вылетают сами, будто уже заранее записаны на пластинку. Не смотря на положение, Тэха хорошо училась в младшем классе, была смышленой и всегда приносила домой хорошие оценки. Жаль, что никто не обращал на это внимание.  Ни разу она не услышала похвалу от родителей за свои старания. На перемене к девочке подошла одноклассница А Рён. Они не были друзьями, но неплохо общались в школе. — Ты в порядке? Выглядишь какой-то уставшей. – Ее голос звучит то ли с заботой, то ли сочится подозрением, Тэхен не знает о чем и думать, ведь ее пугает одна мысль о том, что все узнают о произошедшем. Тэха улыбается, но улыбка эта как маска из тонкого воска. Если прикоснуться, треснет. — Всё хорошо, — говорит она тихим голосом, сдерживая дрожь. — Просто играла всю ночь и не выспалась. А Рён кивает, но взгляд остаётся настороженным. Тэха чувствует: она видит ее насквозь. Видит, что что‑то не так, но не знает, что именно. Может она и хочет задать больше вопросов, но Тэха сбегает прежде, чем они прозвучат, ноги сами несут ее прочь.

***

Вечером, когда сумерки уже окутали дом плотным лиловым покрывалом, а последние отблески заката едва пробивались сквозь плотные тучи, в дверь громко постучали.

Три удара.

Чёткие, размеренные, словно отсчитывающие последние мгновения её хрупкого уединения. Они прозвучали как гром среди ясного неба, разорвав гнетущую тишину, которая последние дни была её единственным спутником. Каждый удар отдавался в груди болезненным эхом, заставляя сердце сжиматься в ледяной кулак. Тэха замерла, будто застигнутый внезапным ярким светом зверёк. В висках застучала кровь, заглушая все остальные звуки. В голове билась одна-единственная мысль: «Это он».

Отец вернулся.

Она медленно, почти неощутимо, подошла к двери. Холодное дерево под ладонью казалось живым, оно словно пульсировало в такт её сбившемуся дыханию. Прижавшись ухом к поверхности, Тэхен попыталась уловить хоть какой‑то звук с той стороны, но слышала лишь собственное учащённое сердцебиение. В доме стояла мёртвая тишина. Даже старые часы, обычно методично отсчитывающие секунды, будто затаили дыхание вместе с ней. А за окном ни шороха, ни движения. Только ветер изредка шелестел листьями, словно предупреждая о чём‑то неминуемом. Судорожно вдохнув, она повернула замок. Дверь со скрипом отворилась, впуская в дом струю прохладного вечернего воздуха.

На пороге стоял Минсок.

Но это был другой отец. Не тот, чьи глаза всегда горели холодным, беспощадным огнём. Не тот, кто мог ударить за неосторожный взгляд или швырнуть в лицо слова, острые как ножи. Не тот, кто угрожал вышвырнуть её из дома, словно ненужную вещь. Этот отец был чужой, он улыбался ей. Его широкая, почти голливудская улыбка, ослепительная и неестественно яркая, словно прожектор, озарила мрачный проём двери. На мгновение Тэхен показалось, что она смотрит на чужого человека — настолько разительным было это преображение. Почти неузнаваемое. На нём был новый костюм, явно не дешевый, безупречно отглаженный, одет он был как с иголочки. Галстук, аккуратно завязанный узлом, придавал облику строгость и респектабельность. В воздухе разлился незнакомый аромат одеколона: терпкий, дорогой, совершенно не похожий на привычную смесь табака и перегара. На левом запястье поблёскивали внушительного размера часы, их металлический блеск резал глаза в полумраке прихожей. А в руках он держал пакет со свежей выпечкой. Из него доносился сладкий, почти навязчивый аромат корицы и ванили — её любимые. Этот запах, обычно вызывающий прилив радости, сейчас казался чужим, подозрительным, будто пытался замаскировать что‑то тёмное и опасное. Её будто бы пытались выманить на сладкую приманку. Тэха невольно отступила на шаг назад. В груди разрастался ледяной ком, но не от страха, а от непонимания. Что это? Игра? Ловушка? Но ни одной мысли, что это может быть простое проявление заботы отца. — Собирайся, — бросил он, и голос его звучал мягко, почти ласково, обманчиво хорошо. Мужчина помахал пакетом перед лицом дочки, привлекая внимание. — Поедем в новое место. Теперь то мы заживем. Тэха не спросила, куда. Не спросила, почему. Она молча прошла в комнату и собрала свой потрепанный рюкзак, взяв только самое необходимое: школьные тетради, ручку с обгрызенным колпачком и черный блокнот, куда она последнее время записывала своим мысли. И кончено же, любимую игрушку. Больше ничего, словно прошлой жизни больше не существовало. Никакого напоминание о матери, словно и ее никогда не было в этом доме. Машина ехала долго. За окном мелькали огни города, потом — загородные дороги, далее же высокие заборы, кованые ворота, дома с большими окнами. Они остановились у двухэтажного особняка, где на крыльце уже стояла женщина. Молодая, ухоженная, в шёлковом черном халате, поправляя свою прическу.

Госпожа Чхве Мина.

Её лицо словно было вырезано из фарфора: тонкие, изысканно прорисованные черты, едва заметная улыбка, взгляд спокойный, и почти бесстрастный — как у греческой статуи, которой веками поклоняются. Она шагнула к Минсоку и буквально упала в его объятия, осыпая поцелуями — то в губы, то в щёку, с той преувеличенной пылкостью, которая больше походила на ритуал, чем на проявление чувств. Лишь после этого её взгляд скользнул в сторону девочки. И в тот же миг маска нежности треснула. Глаза, только что сияющие теплом, стали ледяными, острыми, оценивающими — как лезвия, проверяющие, насколько глубоко могут ранить. — Это она? — произнесла Мина, и голос её, прежде мелодичный и плавный, обрёл металлический оттенок. — Будешь жить в моём доме — запомни, кто твоя хозяйка. Слова падали, как капли свинца. Каждое — точно удар, рассчитанный и выверенный. Они полоснули Тэхен по сердцу и это было острее ножа, глубже любой физической боли. Эти слова вскрыли ещё не зажившие раны, обнажив то, что девочка пыталась спрятать: страх, одиночество, ощущение собственной ненужности. В одно мгновение всё стало ясно. Мина не просто обозначила границы — она провела черту, за которой не было места слабости, жалости, человечности. Она заявила правила этого дома и дала понять, что Тэха здесь лишь гостья, которую в любой момент могут выставить за порог без малейших угрызений совести. Мачеха оказалась не лучше матери. Возможно, даже хуже — потому что её холод был не вспышкой ярости, а холодной, расчётливой твёрдостью.

***

В гостиной отец усадил девочку за стол. Перед ней домработница поставила чашку чая с которой поднимался пар, образуя зыбкие спирали, а на блюдце лежал кусочек ароматного пирога, румяный, с золотистой корочкой. Тэха не притронулась ни к чему. Ей сейчас и кусок в горло не полез бы, даже если бы её заставили. Запах выпечки, обычно манящий, теперь казался чуждым, почти оскорбительным в этой напряжённой тишине. Минсок присел на корточки перед дочкой, взял её маленькие ладони в свои руки. Его пальцы были тёплыми, но прикосновение не приносило утешения, напротив же, оно сковывало и лишало воли. — Здесь всё будет иначе, Тэтэ, — заговорил он, и голос его звучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости таилась неприкрытая угроза. — Ты начнёшь новую жизнь. Мы начнём. Только посмотри, какой здесь дом. Понимаешь? Мир больших возможностей. Твоему папке было не просто сюда пробиться. Не испогань мне всё, ладно? Но для этого ты должна быть послушной девочкой. Ох, Тэха, ты ведь улавливаешь суть, как никогда прежде? Каждое слово врезалось в сознание, словно гвоздь, вбиваемый в стену её прежней личности. Это был свод правил, новые законы, нарушать которые означало лишиться последнего хрупкого равновесия. Она запомнила их так: 1. Не задавать вопросов. — Что было — прошло. Забудь. Обнули в своей маленькой голове всё, что ты знала, — Минсок коснулся указательным пальцем лба девочки, будто пытаясь физически вдавить свои слова в её сознание. Движение было почти нежным, но от этого становилось только страшнее. 2. Не спорить. — Любое слово против, и ты вернёшься туда, откуда приехала. Или я отправлю тебя в детдом, —произнёс он буднично, без гнева, но с ледяной твёрдостью. Угроза не была пустой — Тэха знала это. Перед глазами всё ещё стоял образ матери, скатывающейся по лестнице, её безжизненное тело внизу… 3. Не привлекать внимания. — Веди себя тихо, как мышь. Улыбайся, когда нужно. Не перечь мачехе. Делай всё, что она скажет, — отец обернулся в сторону Чхве Мины, растянул губы в широкой, неестественно сияющей улыбке. Она кивнула в ответ — едва заметно, но одобрительно. В этом молчаливом обмене взглядами читалась договорённость, от которой у Тэхи похолодело внутри. 4. Не вспоминать. — Здесь нет прошлого. Есть только настоящее и будущее. Будь прилежной, — голос Минсока звучал ровно и без эмоций. Как будто у девочки и вправду была возможность воспротивиться. Как будто она могла выбрать иной путь. В очередной раз ей напомнили: она — никто. Ей нигде нет места.

Почти не больно.

Почти.

5. Быть благодарной. — Ты получила шанс. Не испорти его. Благодарность — твоё новое имя. Скажи папке спасибо, что взял тебя с собой, — он сжал её ладони чуть сильнее, словно проверяя, насколько глубоко проникли его слова. И ей больше ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Девочка тихо, почти беззвучно, выговорила вымученные слова благодарности. Две пары глаз следили за ней неотрывно — как хищники за загнанной добычей. Она чувствовала себя маленькой ланью, окружённой двумя тиграми: один — холодный и расчётливый, другой — равнодушный и презрительный. Чхве Мина молча наблюдала за ними. Она пила чай неторопливо, с изысканной грацией, будто находилась на званом ужине. Каждое её движение было отточенным, безупречным. Но в её взгляде не скрывалось даже тени сочувствия. Она смотрела на девочку так, как смотрят на уличного кота: жалко, но противно прикоснуться. В голове Мины промелькнула мысль: «Стоит ли сделать ей прививку от бешенства? Или ещё чего…» Потом она заговорила — спокойно, без злости, но и без капли доброты: — Надеюсь, ты будешь хорошей девочкой. Её голос прозвучал как констатация факта. Как приговор, который уже не изменить. Пока отец и Чхве Мина обсуждали что‑то вполголоса, из глубины дома донёсся лёгкий скрип ступеней.

Тэха обернулась на звук.

По лестнице спускался мальчик — её ровесник или немного старше самой девочки. Тэха неотрывно смотрела на него и на вид он показался ей каким-то слишком идеальным в сравнении с ней. Его волосы аккуратно уложены, ни одной выбивающейся пряди; ворот белоснежной рубашки, выглядывающий из‑под кашемирового джемпера, безупречно отглаженные черные брюки. Он выглядел так, будто только что вышел из модного детского каталога одежды: ни намёка на небрежность, ни единого изъяна. Движения плавные, уверенные, лишённые суетливости. Взгляд спокойный, изучающий — но без враждебности, без холодного любопытства, которое Тэха привыкла видеть в глазах взрослых. И словно по волшебству, за его спиной будто зажёгся свет — неяркий, но ощутимый, как светлая аура ангела в старинных легендах. Он остановился в двух шагах от Тэхи, слегка склонил голову, будто оценивал её не взглядом, а всем существом. Потом мягко улыбнулся. Ровно, вежливо — так, как учат на уроках этикета. Маленький джентльмен, воплощение безупречности. — Привет, — сказал он. Голос его звучал приятно, без тени насмешки, без той язвительной интонации, к которой она привыкла. — Я Чонгук. А ты, наверное, Тэхен? Она кивнула, не находя слов. Этот мальчик завораживал её, словно редкое, хрупкое создание, случайно залетевшее в этот проклятый мир. Как она могла встретить его в своей жизни, наполненной болью и страданиями? Он излучал тепло, которого Тэха никогда прежде не знала, и к нему хотелось потянуться, как мотылёк к свету, несмотря на страх обжечь крылья. — Хочешь посмотреть дом? — Он протянул руку, не касаясь её, будто намеренно оставляя пространство для выбора. — У меня есть настольные игры и книжная полка с комиксами. Тэха замерла. Его ладонь была тёплой, но прикосновение, даже воображаемое, показалось чужим, почти запретным. Как будто она трогает экспонат в музее: красивый, но не для неё, не для тех, чьи руки привыкли к грязи, слезам и омылись кровью. Как будто она его недостойна. Прежде чем ответить, она прислушалась. Из соседней комнаты доносились приглушённые звуки: тихий смех Чхве Мины, низкий голос отца, из уст которого лились сладкие, медовые речи. Шорох одежды, звуки поцелуев — всё это сплеталось в странную мелодию. Нежную, почти ласковую и оттого ещё более пугающую. Мир вокруг был выстроен по чужим правилам, где красота соседствовала с жестокостью, а вежливость скрывала равнодушие. Здесь улыбались, не чувствуя, говорили, не слыша, любили — если это вообще можно было назвать любовью — по расписанию. Тэха посмотрела на Чонгука. Он всё ещё ждал и не настаивал, не торопил. Лицо оставалось спокойным, почти отрешённым, но в глазах теплилось что‑то неуловимое: не жалость, не любопытство, а, возможно, робкая попытка принять. — Да, — наконец прошептала девочка. — Можешь звать меня Тэха. Давай посмотрим дом.

***

Тэха шла за Чонгуком по коридору, и каждый шаг отдавался в голове странным эхом. Свет из больших окон ложился на паркет ровными прямоугольниками, создавая иллюзию безопасной тропинки. Но она знала: стоит сойти с неё и под ногами снова окажется та самая пропасть, от которой не спрятаться. Мальчик впереди двигался легко, словно не замечал тяжести этого дома. Его спина прямая, походка уверенная, он принадлежал этому месту, был его естественной частью, как мебель, как картины на стенах, как тихий шелест дорогих штор.

А она?

Человек, у которого есть право на имя, на голос, на место в этом мире. Даже если сейчас это место кажется чужим и враждебным. Чонгук остановился у двустворчатой двери и обернулся: — Вот моя комната. Заходи. Он сказал это просто, без пафоса, без желания похвастаться. Будто действительно хотел, чтобы она почувствовала себя в безопасности. Тэха переступила порог. В просторной светлой комнате действительно было много книг, каких‑то странных механизмов на столе, видимо, моделей или головоломок. На стене — карта звёздного неба, а на полу мягкий ковёр с геометрическим узором. Всё выглядело так по‑настоящему, реально. Не как в музее, где нельзя ничего трогать. А уютно. — Выбирай, что хочешь, — сказал Чонгук, отступая в сторону. — Можешь взять любую книгу. Или сыграть со мной. Или просто посидеть. И в этот момент Тэха поняла: это не испытание. Не проверка на «достойна ли». Это просто предложение отдохнуть и отвлечься без стеснения. Она медленно подошла к книжной полке и провела пальцами по корешкам. Кожаная обложка, тиснение, запах бумаги — всё настоящее. Всё можно потрогать. Всё можно взять. «Я могу остаться здесь, — подумала она. — Хотя бы на время. Хотя бы в этой комнате. Хотя бы рядом с этим мальчиком, который не смотрит на меня как на ошибку, как на обузу, как на тень прошлого».