Глава 13

Чон Хосок сидел на ржавой крыше заброшенной автомойки, подставив лицо последнему теплу уходящего дня. Середина осени давала о себе знать, воздух был пропитан запахом прелой листвы и влажной земли, а в разрывах туч проглядывали то блёкло‑золотистые, то свинцово‑серые лоскуты неба. Ветер уже не летний, колючий, с зимней ноткой ерошил его короткие тёмные волосы, забирался под ветровку, будто пытался выстудить из костей тепло. В пальцах Хосок крутил пустую пачку сигарет, сегодня он выкурил больше обычного. Пальцы его были грубыми, с едва заметными шрамами, с обломанными ногтями; на запястье потёртый кожаный шнурок, подарок младшего брата на прошлый день рождения. Хосок машинально провёл по нему большим пальцем, будто проверяя на месте ли он. Для Хосока самая ценная вещь, которую ему когда-то дарили. В голове снова и снова всплывал тот недавний момент, когда пальцы Тэхен, лёгкие, как пёрышко, касались его щеки. Её взгляд тогда был сосредоточен, серьезен, и ни капли отвращения в глазах. А этот шрам за её ухом — бледный след чужой жестокости, который она показала так просто, будто рассказывала о погоде, отпечатался в его памяти навечно. Хосок невольно улыбнулся. «Что со мной?» Но ответ был ему уже ясен. Это не была обычная влюблённость в симпатичную девушку, не та сладкая муть, от которой ноги подкашиваются и трепещет в груди от несуществующих бабочек в животе. Нет, это что‑то глубже. Как невидимый ток, проходящий сквозь металл, её влияние меняло его изнутри — бесшумно, но неотвратимо. Тэха не требовала, не уговаривала, не просила. Её взгляд говорил больше, чем любые слова, и спорить с ним было всё равно что спорить с восходом солнца. И Хосок подался вперед.

«Надо идти».

Выцветшая вывеска «Супчики у бабушки» висела криво, будто её давно никто не чинил. Краска потрескалась, буквы едва угадывались, а в углу вывески торчал клочок паутины, дрожащий от сквозняка. Дверь скрипнула, когда Хосок толкнул её, звук резанул по нервам, как предупреждение. Внутри забегаловки пахло жареным луком и старым деревом, за стойкой дремала пожилая женщина — та самая «бабушка», — в очках на кончике носа и с вязанием на коленях. Её глаза приоткрылись, на лице мелькнула сдержанная улыбка. — Здравствуйте, проходите пожалуйста, — тихо произнесла она, голос звучал, как шелест старых страниц. — Присаживайтесь, выберите любой столик. Сейчас подойду. Хосок лишь махнул рукой, не замедляя шага: — Позже. Я не надолго. Бабушка кивнула, будто ожидала именно такого ответа, и снова опустила взгляд к вязанию, её спицы тихо защёлкали в полумраке кафе. За дальним столиком сидели трое приятелей Кан Тео — ещё по‑школьному щуплые, с угловатыми движениями и вызывающими взглядами, которыми они явно пытались компенсировать рост и авторитет. Хосок, шагнув внутрь, сразу ощутил на себе их взгляды как три острых камешка, брошенных в спину. Первый, с золотой цепочкой на шее и свежей татуировкой на запястье (наверно, гордился ею, как первым шрамом), медленно стянул кепку и положил на стол. В его движениях читалась напускная неторопливость, будто он репетировал это перед зеркалом. Второй — коренастый, с носом, явно не раз побывавшим в переделках, — скрестил руки на груди. Его плечи были широко расставлены, но Хосок сразу отметил, что поза не естественная, вымученная. Так держатся те, кто хочет казаться больше, чем есть. Третий оказался совсем мальчишкой, едва ли старше пятнадцати, нервно облизнул губы. В его глазах металось что‑то неопределенное: то ли желание сказать, то ли страх попасть под горячую руку. Он то открывал рот, будто собираясь что‑то выпалить, то снова замыкался, сжимая кулаки. Хосок остановился в проходе, не спешил подходить ближе. Он не торопился, ведь знал, что время сейчас на его стороне. Его рост, широкие плечи, тяжёлая поступь и этот взгляд — холодный, без тени улыбки — всё вместе создавало невидимую стену, которую эти трое явно не решались пересечь. Они были как щенки, пытающиеся рычать на взрослого волка: зубы показывают, а сами дрожат. — Где Тео? — спросил он, не тратя слов на приветствия. Голос звучал ровно, но в нём таилась та сталь, которую он научился ковать в себе годами, чтобы не сломаться. Один из парней хмыкнул, откинулся на спинку стула с нарочитой неторопливостью. — А тебе зачем? — протянул он, играя бровью, словно ждал аплодисментов за свою браваду.

Хосок не ответил.

Он просто смотрел. Молча. Его взгляд не скользил по лицам, не искал слабых мест — он проникал глубоко. Хосок смотрел будто в самую душу, в самые тёмные её углы, где прятались страхи и невысказанные признания. Этот взгляд не был злым и не был даже угрожающим, по крайней мере, так казалось. Этот взгляд был опасным и холодным. Как лезвие, спрятанное в ножнах, его не видно, но все знают, что оно острое. И готово выйти наружу по первому движению. Парни переглянулись. В их глазах мелькнула настороженность, будто они только сейчас осознали, с кем имеют дело. Тот, что сидел ближе к выходу, нервно сглотнул и кивнул в сторону кухни: — Там. Кан Тео стоял у раковины и мыл грязные чашки. Вода стекала по его рукам, капала на потрёпанные кеды. На стене над ним висел календарь с какими-то айдолами, уже выцветший и с загнутыми углами. Увидев Хосока, он тут же замер. Кран продолжал течь, капли разбивались о раковину — тик‑тик‑тик, будто отсчитывая последние секунды его спокойствия. — Я знаю, что ты хочешь сказать, — начал Тео торопливо, не глядя в глаза. — У меня почти есть… — Нет, — перебил Хосок. Его голос прозвучал тихо, но в этой тишине он раздался как удар хлыста. — Ты уже всё сказал. Я очень долго ждал. Тео сглотнул. Его руки, державшие чашку, дрогнули. Маленькая белая чашка упала в раковину, но не разбилась. — Слушай, я правда… — Мне не нужны оправдания, — Хосок шагнул ближе, и тень от его фигуры накрыла Тео, как тёмное облако. — Либо ты отдаёшь долг сегодня, либо… — Либо что? — Тео попытался выпрямиться, но голос дрогнул, выдавая страх. Он был ниже ростом, меньшего телосложения, никаких шансов на сопротивление. Хосок молчал. Не шевелился. Даже не моргнул. Просто стоял и ждал, спокойно и почти равнодушно, но в этой неподвижности чувствовалась такая плотность, будто воздух вокруг него сгустился до состояния свинца. И Тео понял. Понял без слов, без намёков, без лишних жестов. Потому что Хосок не угрожал он и был этой угрозой. Не той, что бьёт в лицо криками и размахивает кулаками, а другой: тихой, собранной, неизбежной, как прилив, который медленно, но неотвратимо накрывает берег. В этом молчании было больше веса, чем в самых грозных клятвах. В этом взгляде — больше силы, чем в десятке сжатых кулаков. И этого хватало. Тео сглотнул. Его пальцы, вцепившиеся в край раковины, побелели от напряжения. Он больше не искал оправданий, не пытался тянуть время. Просто выдохнул тихо, почти беззвучно и отчаянно: — Хорошо. Я найду. Сегодня.

***

Хосок вышел на улицу. Ветер ударил в лицо, будто пытаясь остудить жар, который всегда поднимался после таких разговоров. Он достал из кармана последнюю сигарету, но не закурил. Просто сжал её в пальцах, чувствуя, как хрустит бумага. В голове Хосока вдруг вспыхнул кадр из прошлого, такой яркий и чёткий, будто это было вчера. А на самом деле прошел уже год. Тогда тоже была осень, начало сентября. Он ещё был просто «тем самым Чон Хосоком» — тем, у кого шептались за спиной, кого обходили стороной младшеклассники, кто дрался за углом школы, потому что иначе не умел выразить свою злость. Тэхен подошла к нему без предисловий, хотя ранее никогда так не делала. Остановилась напротив, глядя прямо в глаза. Её взгляд был цепкий и проникновенный, он добрался сквозь броню до чего‑то скрытого, того, что он сам в себе боялся разглядеть. — Ты можешь больше, — сказала она, коснувшись пальцем своего лица. У Хосока тогда виднелось несколько ссадин на скуле после очередной уличной потасовки. Хосок невольно дёрнул плечом, пытаясь спрятать за наглой ухмылкой внезапную растерянность. — С чего бы мне тебе верить? Тэхен стояла перед ним, в своей неизменно выглаженной школьной форме, прямая как струна и непоколебимо уверенная в своих словах, а в её глазах не было ни страха, ни насмешки, только яркая серьезность намерений. — Потому что я вижу, что ты не хочешь быть таким, — ответила она тихо, но так, что эти слова будто врезались в сознание. — И потому что мне нужен человек, который умеет быть жёстким. Он тогда рассмеялся, громко и нарочито развязно, чтобы скрыть, как внутри что‑то дрогнуло. Чтобы не показать, что её слова попали точно в цель. Но уже тогда, в тот самый момент, он понял, что эта девчонка видит его иначе. Видит не хулигана, который дерется за углом школы, не прогульщика, который вечно опаздывает на уроки, а видит его настоящего. И это пугало. И притягивало. И заставляло задуматься: а что, если она права? Так родилась их схема — не из громких планов и не из ночных бдений над цифрами, а из тихого, почти незаметного понимания: они подходят друг другу. Как два куска разбитой чаши, которые, сложившись в одну и снова могут функционировать. Сначала были пробные шаги, осторожные, с оглядкой, с ошибками. Они давали деньги в долг, а потом их взыскали. Выбирали себе в клиенты тех школьников, кто действительно нуждался или, по крайней мере, искренне верил, что нуждается в деньгах. А после стали выбирать еще тех, кто действительно мог вернуть все деньги с процентами. Они учились, развивались и прорабатывали схему так, чтобы она работала идеально. Всю свою прибыль они делили пополам. Тэха никогда не жадничала. Она знала, что без Хосока её идеи остались бы просто словами. Без его присутствия, без его взгляда, от которого у должников холодело в груди, без его умения держать слово и бить точно в нужный момент — всё это рассыпалось бы, как карточный домик от дуновения ветра, он был исполнителем и делал всю грязную и тяжелую работу. А Хосок понимал, что без неё он бы просто грабил младшеклассников, а не зарабатывал деньги. Без её холодного расчёта, без её способности видеть возможность там, где другие видели хаос, без её умения превращать страх в лояльность, он был бы просто ещё одним хулиганом с кулаками, который рано или поздно заработает себе проблемы с полицией. Но между Хосоком и Тэхой всегда находился третий лишний — Чон Чонгук. Он просто однажды появился, словно так и должно быть, не стал заявлять прав на долю, не требовал места в их с Тэхен «схеме», он просто был — тихо, незаметно, как тень, которая не пугает, но напоминает, что рядом есть кто-то еще. Чонгук знал обо всём. О долгах, о процентах, о тех, кто задерживал выплаты. Но никогда не просил делиться с ним. Никогда не настаивал на своём открытом участии. Лишь иногда, будто между делом, подкидывал имена, связи, различные варианты. — Просто ради интереса, — говорил он с лёгкой улыбкой, и в этой улыбке таилась недосказанность. Хосок его недолюбливал, но Тэхен сказала, что для нее важно присутствие Чонгука, а значит спорить не было смысла. Хосок не один раз ловил взгляд Чон Чонгука, когда тот смотрел на Тэхен. В его задумчивом взгляде крылось что‑то очень глубокое, почти безнадёжное. Как свет далёкой звезды, который летит сквозь пустоту, не зная, достигнет ли цели.

Хосок всё видел.

Видел, как Чонгук задерживает дыхание, когда Тэха улыбается. Как её смех заставляет его на миг забыть о себе, раствориться в этом звуке. Как сжимаются его кулаки, если кто‑то бросает неосторожное слово в её адрес. Как он готов встать между ней и любой угрозой даже если она сама не заметит этой опасности.

Он был влюблён. Безнадёжно.

И это раздражало Хосока, но и странным образом успокаивало тоже. Потому что Чонгук никогда не станет реальной угрозой для их заработка. Не попытается отнять, перетянуть, ведь он будет защищать Тэху молча, без требований, без ожидания награды. Даже если она никогда не посмотрит на него так, как ему бы того хотелось.

***

Когда Хосок вышел из кафе, улица уже утонула в ночи. Тёмное небо, усыпанное редкими звёздами, нависло над городом, а фонари разливали по асфальту тусклый желтоватый свет, превращая лужи в зеркала с дрожащими отблесками. Воздух стал ощутимо холоднее — осень не щадила никого, напоминая о себе пронизывающим ветром и сырой свежестью, от которой пробирало до костей. В кармане тяжело оттягивал конверт с деньгами, тот самый долг Кан Тео, выплаченный в последний момент. Хосок на миг сжал его в кулаке, ощущая шершавую бумагу и удовлетворенность выполненного задания. Он достал телефон и набрал сообщение без лишних слов: «Всё сделано. Деньги у меня». Ответ пришёл мгновенно, короткий, как удар сердца: «Хорошо. Встретимся завтра на нашем месте». Хосок невольно улыбнулся.

До завтра, Ким Тэхен.

Этого было достаточно. Достаточно, чтобы внутри что‑то разжалось, чтобы плечи перестали быть каменными, чтобы в груди зародилось это странное, новое тепло, почти робкое сияние. Ветер подхватил обрывок сигаретной пачки, унёс прочь, кружа его над тротуаром, как потерянную мысль. Хосок сделав глубокий вдох вечернего воздуха, направился домой. Дома его ждали тишина и полумрак, но сейчас это не тяготило. Даже в холодной ночной сырости Хосок чувствовал: завтра будет хороший день. Потому что завтра — он увидит ее.

***

Хосок толкнул входную дверь, и та отозвалась протяжным скрипом, знакомым до боли, будто этот звук был частью неизменного ритуала его возвращения в жестокую реальность. В прихожей царил полумрак, прорезаемый лишь узкой полосой света из дальней комнаты. Даже в этой густой тьме Хосок сразу увидел то, что т ожидал увидеть. В прохожей, прямо на полу, лежал пьяный отец. Вокруг него россыпь пустых бутылок с соджу, словно осколки разбитой жизни. Запах алкоголя, едкий и тяжёлый, смешался с затхлостью старого дома, от которой першило в горле и щипало глаза. Хосок замер на пороге, не в силах его переступить. В руке он по‑прежнему сжимал конверт с деньгами, еще тёплый, ощутимый, как доказательство того, что он способен что‑то изменить. Но здесь, в этом пространстве, где время будто застыло в вечном похмелье, конверт казался нелепым и чужим. «Опять», — пронеслось в голове. Без гнева и раздражения, лишь с тупой, привычной усталостью. Хосок подошёл тихо, почти бесшумно, опустился на корточки рядом с отцом. Пальцы осторожно коснулись шеи, чтобы проверить пульс. — Ну и зачем ты так, — прошептал он, скорее самому себе, чем отцу. Слова повисли в воздухе, не найдя отклика. Не дожидаясь ответа, который никогда и не последует, Хосок начал убирать мусор. Бутылки одна за другой отправлялись в черный пакет, их звон эхом отдавался в тишине, будто отсчитывая утраченные шансы. Парень вытер пол влажной тряпкой, стараясь не вдыхать тяжёлый запах, собрал разбросанные вещи, поставил на место опрокинутый стул. Каждое движение было чётким, выверенным, ведь он проделывал их уже множество раз. На кухне Хосок включил свет, лампочка мигнула, будто не желая просыпаться, затем неуверенно разгорелась, бросая желтоватый отблеск на потрёпанную мебель. Хосок открыл нижний шкаф, достал пачку рамена. Хоть что‑то горячее, другой пищи в этом доме не наблюдалось уже давно. Пока вода закипала, Хосок заглянул в свою комнату. Брат спал, свернувшись под тонким одеялом, словно пытался укрыться от холода этого дома. Хосок на мгновение задержался в дверях, вглядываясь в его лицо, такое спокойное и безмятежное во сне. В этом лице было что‑то хрупкое, незащищённое, и от этого внутри что‑то до боли сжималось. Когда рамен был готов, Хосок тихо подошёл к брату, присел на край кровати, рука сама потянулась к тёмным волосам мальчишки, осторожно потрепала их. — Просыпайся, бэмби. — шепнул он. — Нужно покушать. Младший брат сонно приоткрыл глаза и улыбнулся: — Хосок? Ты уже вернулся? — Да. — Он поставил на прикроватный столик миску с дымящимся раменом. — Кушай, пока горячее, а то лапша разварится. Мальчик сел, обхватил миску обеими руками, и жадно вдохнул аромат. — Вкусно пахнет. — Ешь, — повторил Хосок, наблюдая, как брат принимается за еду. В этих простых движениях, как тот цепляется за миску, как осторожно пробует первый глоток и было то, ради чего стоило возвращаться домой. Когда брат доел, Хосок забрал миску и проверил, всё ли в порядке с младшим. Осмотрел его руки, шею на наличие травм, нет ли свежих синяков. — Он тебя не трогал? — спросил тихо, всматриваясь в глаза. — Нет, — ответил брат, опустив взгляд. — Он сразу же уснул. Хосок кивнул. На этот раз обошлось. Но в этом «обошлось» не было никакого облегчения, лишь холодное осознание: завтра может быть иначе. И потому Хосок должен быть здесь. Должен быть сильным. Даже если силы уже на исходе.