Глава 19

После долгих, изматывающих разбирательств в кабинете директора противостояние Тэха и Тэмин, наконец, подошло к концу, если можно было назвать это концом. Скорее, это было похоже на поспешное замятие никому не нужного скандала. Семья Ли — влиятельная, привыкшая к безупречной репутации — действовала с холодной расчётливостью. Несколько встреч с директором, конверты, переходящие из рук в руки, тихие угрозы, замаскированные под «конструктивный диалог», — и дело было замято. Не закрыто. Не разрешено. А именно замято, поспешно и по-быстрому, чтобы никто больше не успел обратить внимание на произошедшее. И неважно, кто прав, а кто виноват, если любой исход может повлиять на их репутацию. Ли Тэмин перешла на домашнее обучение. Формально — «для углублённой подготовки к экзаменам». Фактически же, чтобы не мозолить глаза обществу, не напоминать о скандале, не портить безупречный фасад семьи депутата. Единственное условие, которые выдвинули родители, это то, что годовые экзамены она сдаст в школе. Переводить Тэмин в другую школу тоже было чревато последствиями. В последний день она шла по коридору, сжимая в руках сумку с учебниками. Плечи понурены, спина напряжена, словно каждый шаг давался через силу. За спиной слышались смешки, перешёптывания, щелчки камер. Кто‑то нарочито громко включил на телефоне то самое видео — её разоблачение, смонтированное с издевательскими субтитрами.

Три сотни просмотров за пару дней.

Три сотни ножей, воткнутых в спину.

Тэмин остановилась у своего шкафчика, медленно открыла дверцу. Внутри оказалась пара забытых тетрадей, засохший цветок в маленькой вазочке (подарок подруги, которая отвернулась от нее в первую же очередь), и зеркальце с трещиной, будто предвещавшее ее мрачное будущее. Тэмин собрала вещи, не глядя по сторонам. Ей хотелось крикнуть: «Это не я! Меня подставили!» Но кто бы поверил? Она прекрасно знала, что никто. Когда она выходила из школы, ветер ударил в лицо, взметнув короткие волосы. Она на мгновение зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела их — одноклассников, стоящих у входа. Кто‑то смеялся, кто‑то продолжал снимать её на телефон, кто‑то просто смотрел с холодным любопытством. Как зрители, досмотревшие спектакль и теперь ждущие финальных аплодисментов. Уроды. Как же она всех здесь ненавидела. Дома она удалила все соцсети, не то, чтобы она добровольно хотела, но родители заставили. Они как никто умели подчищать за собой. Один за другим исчезли её профили под их присмотром, будто Тэмин стирала саму себя из цифрового мира. Осталась только тишина. И письма репетиторов в почтовом ящике. Но самым болезненным ударом стало не это. Чонгук перестал выходить на связь. Сначала его молчание в ответ на сообщения. Потом же короткий, ледяной звонок: — Не пиши мне больше. И удали мой номер. Его голос звучал так, будто они никогда не сидели вместе в кафе, не ходили на свидания, не делились секретами и прошлыми воспоминаниями, не смеялись над глупыми шутками. Будто всё, что было между ними, стёрли ластиком, или этого никогда не существовало? Тэмин упала на кровать, сжала подушку, чтобы заглушить крик. Слезы текли, оставляя мокрые дорожки на щеках, но она не всхлипывала, только беззвучно дрожала, как сломанная кукла. Родители вошли в комнату, отец с каменным лицом, мать с поджатыми губами. Ни капли сочувствия. — Прекрати истерику, — сказал отец. — Ты позоришь нас. — Если не возьмёшь себя в руки, отправим в клинику, — добавила мать. — Там научат вести себя достойно.

Достоинство.

Это слово звучало как очередная насмешка. Какое достоинство у человека, которого лишили голоса, имени, будущего? Она закрыла глаза, пытаясь спрятаться в темноте, но даже там не было покоя. Где‑то в глубине души она понимала, что в противостоянии не бывает двух победителей. Но никто не предупредил её, что проигрывать бывает так больно и унизительно.

***

Тэхен тоже прошла через свой ад. Её втянули в водоворот проверок, допросов, унизительных формальностей. Медицинское обследование, настоятельный пункт, холодные кабинеты, бесстрастные взгляды, вопросы, от которых сжималось сердце. Беседы с независимым психологом — долгие часы, когда приходилось заново переживать каждый момент, подбирать слова, защищаться от невидимых обвинений. Заседания школьного совета — ряды строгих лиц, изучающих её и учителя, словно экспонат под стеклом. Она держалась, не робкого десятка. Сжимала зубы, выпрямляла спину, отвечала чётко, потому что все их предположения и обвинения были ложными, и ей, по сути, нечего было скрывать или стыдиться. Подумаешь, юбка задралась, или учитель обнял, чтобы успокоить рыдающую ученицу, все остальное домыслы. Не более. Но при этом каждый день был испытанием, изматывающим, тягостным, надоедливым. Рождество прошло мимо, словно и не было никакого праздника. Все его радости проплывали мимо, как кадры чужого фильма. Тэхен наблюдала издали за рождественской суетой, закутавшись в пальто, с чашкой остывшего чая в руках, сидя в кафешке недалеко от дома. В её окне тоже горели огни желтой гирлянды, но они казались чужими, ненастоящими. Как будто кто‑то включил их по ошибке, забыв, что внутри больше нет праздника. Каникулы так и пролетели в серой дымке, а когда школа вновь распахнула двери, всё будто вернулось на круги своя.

***

За эти недели Чонгук впервые отстранился от нее осознанно, тихо и почти незаметно. И между ними словно выросла прозрачная стена, прочная, как стекло. Чонгук понимал, что его руки тоже в грязи. Да, он не придумывал план. Не подбрасывал конверт, как Хосок. Не снимал видео, как одноклассники. Но он подстроил пребывания Тэмин в классе в нужный момент и притворялся ее парнем. И этого было достаточно, чтобы совесть терзала его по ночам. Он видел, как Тэмин ломалась под грузом всех обвинений, как её лицо становилось маской боли и понимал, что в этом тоже его вина. Не было радости от «победы». Не было облегчения от того, что можно перестать играть свою роль. Только тяжёлый осадок, липкий, как смола, который не смывался ни долгими прогулками, ни бессонными ночами за книгами. Чонгук пытался убежать от себя. Сначала брался за дополнительные задания за деньги: перепечатывать тексты, проверять чужие работы, составлять таблицы. Потом пошли рабочие поездки с дедушкой. Затем — поручения в офисе: бумаги, цифры, скучные совещания, где он молча сидел в углу, впитывая чужой ритм, чужую жизнь, которая однажды может стать и его. Всё это помогало. На время. Пока однажды вечером он не остановился посреди комнаты и не осознал, как чертовски он одинок. Тишина давила. Стены сжимались. Он сел на пол, прижался спиной к стене и закрыл глаза. И тогда пришла тоска. Острая, как лезвие.

По Тэхен.

В этой реальности он потерял что‑то важное для себя, но поздно это осознал. В один из этих февральских вечеров, когда воздух был пропитан колючим морозом, а первые звёзды уже проступали сквозь сумрак, Чонгук сорвался с места. Он бежал вверх по лестнице, спотыкаясь о ступени, будто каждая из них пыталась задержать его, не дать приблизиться к тому, без чего дышать становилось невыносимо. Холод резал лёгкие, снег хрустел под ногами, но он не чувствовал ни холода, ни усталости. Только бешеный стук сердца, только одно желание: увидеть её. Да, они поддерживали связь все это время, были и звонки, и сообщения, и короткие встречи. Но всё это было словно сквозь толстое стекло, слова доносились приглушённо, взгляды скользили мимо, а между ними висела несказанная тяжесть. Тэхен была измучена бесконечными разбирательствами, обвинениями, допросами. Чонгук тонул в работе и в бесконечных заданиях, поездках, поручениях, пытаясь заглушить чувство вины, которое не отпускало ни на миг. Они не говорили о главном. Не обсуждали то, что разъедало их изнутри. Надеялись, что время всё уладит само. Но время лишь множило тишину. И вот теперь он стоял перед её дверью. Сделав глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, Чонгук негромко постучал в её дверь. Сначала зажегся свет в окне. Тёплый, дрожащий, как пламя свечи. Потом послышался шорох за дверью, медленные шаги. И наконец прозвучал щелчок замка. Дверь приоткрылась. У Чонгука будто заново забилось сердце. Перед ним стояла Тэхен. Сонная, взлохмаченная, в домашнем свитере, который сполз с одного плеча. Её удивленные глаза встретились с его взглядом. И в этот миг весь мир схлопнулся до одной точки перед ним. Чонгук шагнул вперёд и без слов, без объяснений, просто подошёл и взял её лицо в ладони. Пальцы дрожали, но движения были бережными, почти благоговейными. Он гладил её щёки, провёл по лбу, очертил линию подбородка и только сейчас, в этом прикосновении, осознал, как сильно скучал. Как много потерял за эти недели молчания. Её дыхание участилось. Она приоткрыла рот, будто хотела что‑то сказать, но Чонгук не дал. Он приник к её губам жадно и отчаянно. Его руки скользнули к её затылку, притянули ближе, Тэхен на мгновение замерла, но через секунду тут же ответила, обняла его за шею, прижалась всем телом, будто пыталась впечатать его в себя. — Я больше не могу без тебя. Тэхен не ответила. Просто прижала его ладонь к своей щеке и закрыла глаза. Дверь захлопнулась сама.

***

В этой истории был ещё один соучастник.

Чон Хосок.

После скандала с Тэмин он ощущал непривычную лёгкость, словно сбросил тяжёлый груз, который носил годами. В глазах Тэхен он наконец‑то увидел то, чего жаждал так долго: не просто благодарность, а гордость. Она смотрела на него по‑особенному и этот взгляд окрылял, наполнял силой, заставлял сердце его биться чаще. Хосок готов был на всё. На любую глупость, любую жертву, любой безумный поступок — лишь бы снова поймать этот взгляд. Совесть его не мучила. Жалость к Тэмин? Пустое слово. Ему было почти наплевать на всех, кроме неё. И на всё кроме её желаний. «Если она захочет, я поставлю весь мир на колени перед ней. Стоит только попросить». Однажды она подошла сама. Всего на мгновение прижалась к нему, коротко, почти мимолётно, но этого хватило, чтобы его сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной частотой. — Я знаю, что ты можешь быть полезным. А значит и нужным мне, спасибо за это, — сказала она. Но он услышал другое. Услышал то, в чём отчаянно нуждался: «Ты нужен мне. Пожалуйста, будь полезен. Будь рядом». Хосок больше не отрицал, что он влюблён. Безнадёжно, отчаянно, до дрожи в пальцах, до сухости в горле, до боли в груди. Пытался оттолкнуть эти чувства, но они возвращались, как волны, разбивающиеся о скалы. Значит, иного выбора нет. Он останется. Будет рядом. Будет ловить каждый её взгляд, каждое мимолетное прикосновение, каждую ноту голоса и хранить их, как драгоценности. Может, однажды она увидит его не как друга и не как помощника. А как того, кто любит её — по‑настоящему, без оглядки, без условий. Когда Хосок заметил, что Чонгук отдалился, в нём шевельнулась надежда — робкая, осторожная, но живая. «Может, не так уж долго ждать…» Он смотрел на Тэхен, на её профиль в лучах закатного солнца, на то, как она поправляет прядь волос, как задумчиво постукивает пальцем по книге и понимал, что он готов ждать. Сколько бы ни понадобилось. Даже если это ожидание сожрёт его изнутри. Даже если она никогда не ответит. Других он не видел. Потому что для него уже не существовало «до» и «после». Только «с ней» и «без неё». А пока — он будет тем, кто нужен. Тем, кто полезен. Тем, кто рядом. Он всячески поддерживал Тэхен и защищал от назойливых учеников, которые то и дело норовили подколоть её ядовитыми шутками или бросить косой взгляд. Провожал домой, когда она задерживалась в школе до сумерек. Приглашал после занятий съесть лапшички в маленькой забегаловке у вокзала — там, где пар поднимался над тарелками, а запах соевого соуса смешивался с шумом проезжающих поездов. Он смешил её. Рассказывал нелепые истории, выдумывал абсурдные сценарии, изображал учителей в пародиях, лишь бы увидеть, как её губы растягиваются в улыбке, как в глазах вспыхивает искорка. Когда она сидела с опущенными плечами, уставившись в телефон, он подсаживался, толкал плечом, спрашивал: «Опять эти зануды пишут?» — и начинал болтать без умолку, пока её лицо не смягчалось, пока она не вздыхала с облегчением и не говорила: «Ты невыносимый, Хосок». В эти мгновения он чувствовал себя почти счастливым. И мысленно вторил себе: «Смотри на меня. Пожалуйста, смотри на меня». Но внутри всё равно тлела боль. Хосок уже хотел поехать к Чонгуку и разбить ему лицо за то, что тот вёл себя так по‑свински, за то, что бросил Тэхен в самый трудный момент, за то, что позволил ей чувствовать себя одинокой. Он представлял, как сжимает кулаки, как бьёт, раз за разом, пока не услышит хруст, пока не увидит кровь. Но каждый раз останавливал себя. «Не лезь. Это не твоё дело». И вот сегодня ноги сами занесли его в знакомый район. Он шёл без цели, просто шагал, пока не оказался у её дома. Хотел было заскочить, предложить выпить горячего шоколада или, может, сходить прогуляться по заснеженному парку. «Всё что угодно, если она согласится», — думал он. Но как только он поднялся на крышу, как только подошёл к её двери, сердце его почти остановилось. Хосок не хотел подглядывать. Правда не хотел. Но окно — не зашторенное, излучающее тёплый, манящий свет, само притянуло его взгляд, как светлячка к пламени. И Хосок, словно ведомый невидимой силой, посмотрел туда. Сначала он увидел силуэты, а потом уже разглядел детали.

Тэхен и Чонгук.

Она в его объятиях, тонкая, хрупкая, как фарфоровая статуэтка. Он же держит её так, будто она принадлежит ему, будто это его законное право касаться её, гладить по волосам, шептать что‑то на ухо, целовать. Их тени сливались на стене, превращаясь в единое целое, а свет окутывал их, как золотой кокон, исключая всех остальных из этого мира. Хосок стоял, не дыша. Он смотрел и не мог отвести взгляда. Перед его глазами двое молодых людей занимались любовью. Стоит ли говорить в каких красках он все это видел? Или как их движения замедлились для него, словно в фильме. Это было как удар ножом в грудь. Тихий, но смертельный. Без крови, но с разрывом внутри. Как будто кто‑то взял и вырвал из него кусок, оставив зияющую пустоту. «Она не моя», — подумал он. И это было не просто осознание. Это была истина, острая и беспощадная, как лезвие. Он отступил. В глазах заблестело, и картинка смазалась. Шаг за шагом, не отрывая глаз от окна, пока не скрылся в тени. Холодный ветер ударил в лицо, но он не чувствовал его. Всё, что он чувствовал — это боль. Тупую, ноющую, бесконечную боль, которая растекалась по венам, заполняя каждую клеточку тела. Он хотел закричать. Ударить стену. Разбить что‑нибудь. Но вместо этого просто сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и прошептал: — Я люблю тебя. Слова повисли в воздухе, растворяясь в темноте. Никто их не услышал. Разве можно сказать, что Хосок опоздал? Этот вопрос вонзался в сознание, словно раскалённый гвоздь, — раз за разом, не давая покоя. Он крутил его в голове, искал ответ, но каждый новый вариант лишь глубже погружал его во тьму. Если Тэхен изначально не принадлежала ему — разве он опоздал? Где‑то в глубине души он всегда знал, что между ней и Чонгуком что-то есть, своеобразная химия. Невидимая, но ощутимая, как электрический разряд в воздухе перед грозой. Они не афишировали свои чувства, но разве это что‑то меняло? Хосок не хотел видеть. Закрывал глаза. Но иллюзии рассыпались в прах перед лицом реальности. У Тэхен уже есть парень. И это не Чон Хосок. Он медленно побрел вниз по улице, пошатываясь, словно ноги превратились в вату. Мир вокруг размывался. Он не видел никого. Не слышал. Только в голове, как заевшая пластинка, крутилось: «Она не твоя. Никогда не была». В глазах всё ещё стояла картина. Её силуэт столь нежный, хрупкий, освещённый тёплым светом, нереально красивая. Оголенная спина, по которой рассыпались чёрные длинные волосы и рука Чонгука, властно лежащая на её талии. Их тени на стене сплетённые и неразделимые. Как же это несправедливо. Как это невыносимо. Хосок ненавидел Чонгука. Ненавидел его уверенные движения, его спокойную улыбку, его право быть рядом с ней. Хотел оказаться на его месте. Хотел чувствовать тепло её кожи под своими пальцами, ощущать её дыхание на своей шее, ловить вкус её поцелуя. Хотел услышать, как она шепчет его имя. Но больше всего он ненавидел себя. Боль разгоралась в груди, как пожар. Она жгла изнутри, выжигала всё, что ещё оставалось от его надежды. Он согнулся пополам, схватившись за грудь, будто мог вырвать это чувство, остановить его, задушить. Но оно только росло — огромное, всепоглощающее, беспощадное. Он хотел кричать. Бить стены. Разбить что‑нибудь чтобы боль снаружи затмила ту, что внутри. Но вместо этого просто стоял, сжимая кулаки, и шептал: — Почему не я?.. Голос дрогнул. В горле встал ком. Он зажмурился, пытаясь удержать слёзы, но они всё же прорвались — горячие, горькие, бесполезные. Но он не мог ненавидеть её. Только не её. Даже сейчас, когда она разбила ему сердце, он не мог. Потому что любовь — это не выбор. Он сделал шаг вперёд в темноту, в холод, в одиночество. Потому что теперь у него не осталось ничего, кроме этого пути. И все же для Хосока это ничего не меняет. Он останется верным себе и своим чувствам. Даже разбитое сердце не заставит его отречься от того, что живёт в глубине души. Даже осознание безысходности не погасит этот огонь — болезненный, но подлинный. Он продолжит идти. Дышать. Видеть её — даже если только издалека. Слышать её смех — даже если не для него. Потому что даже такая, неполная, усечённая, его любовь остаётся только его. Хосок не перестанет быть рядом. Не уйдёт, не исчезнет, не отстранится. Будет тем, кто подаст руку, когда она упадёт. Тем, кто заметит тень в её глазах раньше других. Тем, кто промолчит, когда нужно, и скажет главное, когда никто другой не решится. Потому что его любовь — не требование, не торг, не ожидание взаимности. Это состояние души. Это то, кем он стал. И пусть она никогда не будет его. Пусть её сердце принадлежит другому. Пусть его мечты останутся мечтами. Он всё равно будет любить. Тихо. Упорно. Без условий. Потому что для Хосока иначе нельзя. Потому что для него любовь — это не то, что получают. Это то, что отдают. До конца.