Часть 3

Уже в камере Вайлен понял, как это на самом деле много – три дня. Время, казалось, тянулось бесконечно. Прежде все его дни были заняты работой: сидел ли он за книгами, занимался ли хозяйством или ухаживал за своими подопечными, он всегда был при деле. И нисколько от этого не страдал. Даже напротив, каждая мелочь доставляла ему чувство глубокого удовлетворения. Теперь же, в тишине, темноте и полном бездействии, он ощущал, что постепенно исчезает. Толстые стены не пропускали ни звуков, ни света, ни запахов. Пахло плесенью, застарелыми нечистотами и безнадегой. Тусклого мерцающего свечения факела едва хватало, чтобы рассмотреть собственные вытянутые ладони – Вайлен даже проверил это пару раз, просто чтобы хоть чем-то себя занять. От звуков осталось лишь биение собственного сердца да непрерывный поток мыслей в голове. Он размышлял обо всем и ни о чем толковом. Подсчитывал, скольким людям успел помочь за жизнь. Вспоминал их лица. Вспоминал те немногие, но все же низости, которые успел совершить. Как, например, мальчишкой, стащил одежду молодой девушки, пока они с подругами плескались в реке. А после забавлялся, глядя издали, как она, совершенно нагая, пытается докричаться до проказника, стремительно заливаясь пунцовым румянцем. Справедливости ради, ему довольно быстро стало стыдно за эту шалость – проснулась жалость к девице, которой предстояло пройти так через всю деревню, а то и по городским улицам, если вдруг она жила там. Но тогда страх наказания победил, и одежду он так и не вернул. Вспоминал и лица тех, кому не смог помочь своим лечением. Таких было немного, и все же больше, чем он бы хотел. Этой мысли он горько усмехнулся, потерев грязной рукой глаза: вот она – гордыня. И все же, он старался. Всегда, даже в самых безнадежных случаях он делал все, что было в его силах. Если не во имя спасения, то хотя бы чтобы уменьшить страдания. И он глубоко сожалел о каждом погибшем. И еще больше – о тех, кто остался. Страдания мертвых кончаются, но горе живых продолжает жить с ними. Каждый раз, когда кто-то оканчивал свой путь под его крышей, Вайлену казалось, что часть его собственной души умирает вместе с ним. Среди них он вспоминал и мальчика, из-за отца которого он теперь здесь, в сыром подземелье. За решеткой. Когда они появились на пороге его дома, Вайлен поначалу даже не понял, что столь дорого одетый человек может хотеть от него. Не понял, что сверток теплой ткани на его руках – это ребенок: настолько он был неподвижен. - Я слышал, что вы вылечили мужчину, зараженного древесной болезнью, - взрослый, серьезный мужчина на его крыльце едва не рыдал. – Прошу… умоляю вас! Вылечите моего сына! Я заплачу, сколько скажете, только вылечите его! В последнюю очередь Вайлен тогда мог бы подумать о деньгах. Он провел в дом гостя, почти ничего не говоря и не вслушиваясь в благодарности, в которых тот рассыпался – для них было еще слишком рано. Также молча осмотрел несчастного ребенка. И уже тогда понял, что шансов сохранить ему жизнь практически нет. Грудь, живот, спина, пах, подмышки, плечи и частично даже шея были покрыты плотными сероватыми наростами. Мальчик не мог сам двигаться, почти не мог дышать. Вайлену страшно было даже представить, насколько ужасна была боль, которую он выносил. В таком состоянии не живут обычно и несколько дней. И он честно признался в том его отцу. Объяснил, что мужчина, о котором тот говорил, пришел, когда на его теле едва начали появляться первые корки: они разошлись чуть дальше левого соска. И что он не может ему обещать, что его сын выживет. Но, как и следовало ожидать, мужчина стоял на своем. И Вайлен начал лечение. Он израсходовал все свои травы. Несколько раз посылал отца мальчика в город за новыми. Но каждый раз, когда он удалял наросты, сколько бы он ни обрабатывал то, что осталось от кожи ребенка, сколько бы ни зачищал пораженные ткани, болезнь проявляла себя снова не больше, чем за ночь. Слишком глубоко она проникла в тело. Так продолжалось почти три месяца. За все это время мальчик лишь несколько раз приходил в себя достаточно, чтобы что-то сказать. И тогда Вайлен оставлял их с отцом наедине, понимая, что каждая такая вспышка сознания может стать последней. Отец же практически не отходил от кровати сына. Он, дворянин, спал на скрипучей деревянной лавке, а иной раз и вовсе на полу, положив голову у скрюченных ног мальчика. И никогда не жаловался. Только изредка Вайлен слышал, как в ночи меняется его дыхание: он рыдал. Совершенно беззвучно. И вот, в один день, когда корки уже почти добрались до колен и тронули лицо, мальчик умер. Тихо, не приходя в себя, просто перестал дышать. Отец даже не сразу понял это. И даже когда Вайлен сказал ему, что его сына больше нет, он несколько минут смотрел на него в полнейшем недоумении. Не мог поверить. А после впал в ярость. Крушил все, что попадалось под руку, перевернул весь дом вверх дном. Самому Вайлену тоже досталось, но он принял это с пониманием и не сопротивлялся: люди по-разному реагируют на горе. Когда приступ гнева спал, мужчина спешно ушел, даже не забрав тело сына, чтобы похоронить. За ним спустя день прибыли слуги. А еще через неделю наведался с предупреждением Элиас. С тех пор, как тот человек умчался на своем вороном коне, Вайлен его так и не видел. А вот сломанный им нос до сих пор побаливал, хотя синяки с лица уже почти сошли. Но это ничего… хотелось бы сказать, что это пройдет, да только времени у него осталось не так много. Случайная встреча стала предвестником конца, даже если в начале никто этого не ждал. Вайлен хотел бы вновь его увидеть. Посмотреть в глаза. Наверно, хотел бы спросить, почему он так поступил, почему оклеветал его, пусть даже уже знал ответ на этот вопрос. Возможно, попытался бы даже просить забрать свои обвинения назад. Хотя и это было бы бесполезно: навряд ли кто-то пошел бы на такое, зная, что сам подставится под удар. Все же, за клевету церковь карала не менее строго, чем за колдовство. И все же, разве это справедливо? Разве же он заслуживает такого конца? Внутри поднималось жгучее чувство обиды и гнева, которое уже не выходило подавить простым: «Его тоже можно понять». Можно, но это не отменяет факта, что даже во власти эмоций остается выбор: пойти у них на поводу или остаться человеком. То же, что сделал тот человек, было простой подлостью. И сколько уже было таких же, как он? А сколько еще будет? А ведь если бы он тогда просто закрыл дверь перед тем человеком, как только понял, что он из знатных, или выгнал его, когда осознал, что его ребенку уже не помочь, вероятно, ничего бы и не было… Ведь говорят же: «Не делай добра – и зла не получишь». Вайлен почувствовал, как внутри поднимается настоящий бунт против этой фразы. Нет. Он не хотел бы жить в мире, где все работает именно так. Даже если это действительно истина, даже если бы каждый жил в соответствии с этим законом, он не хотел бы быть одним из них. Да и не смог бы настолько себя сломать. В конце концов, не только безутешный отец виновен в сложившейся ситуации, да и не столько он. Церковь. Организация, вечной задачей которой было спасение душ, исцеление, несение надежды и света, прогнила насквозь, превратившись в главный рассадник жестокости, коррупции и наглой, неприкрытой лжи. Только на его памяти она погубила куда больше жизней, чем любая шайка бандитов в округе, а то и все они вместе взятые. И, если бандитов боятся, избегают встречи, то к церковным служащим прислушиваются. Им верят. И от того еще страшней: убийцы и лжецы, наделенные властью, наделенные возможностью влиять на умы людей… и убеждать их, что любое совершенное «праведными» людьми злодеяние есть воля Бога. Когда духовенство выглядит так, стоит ли ждать иного от простого люда? Когда целители и спасители выбирают жестокость, не говорит ли то о начале конца для всего народа? Примерно за этими размышлениями Вайлена застал спустившийся в подземелье священник. Его шаги гулко разносились по темным коридорам, отражаясь от каменных стен. Наверно, приди он чуть раньше, узник был бы рад его появлению: сам он даже не мог понять, сколько времени уже провел здесь, под землей, а появление живого человека могло бы дать надежду хотя бы на то, что внешний мир все еще существует. Но теперь… от вида скромного облачения служителя церкви он ощущал скорее опустошение. И то, как он произнес приветственные слова – тупо заученной скороговоркой – не делало лучше. - Покайся, сын мой, ибо Господь милостив и всепрощающ к тем, кто искренен в раскаянии своем. Вайлен каяться не спешил. Он думал о том, кто есть человек перед ним. Являет ли он собой лишь винтик системы? Что чувствует он, наблюдая изнутри за преступлениями своих братьев? Преступен ли он сам? Да и в какой степени? Можно ли вообще считать преступником того, кто лишь подчиняется системе, которую не в силах изменить? Как бы то ни было, а ведь нельзя исключать возможности, что простых служителей еще не коснулась гниль обезумевшей от власти и вседозволенности верхушки. Пауза затянулась, но священник не торопил и сам не собирался уходить. И тогда Вайлен решился. - Прежде позвольте задать вам один вопрос… - он поднял на священника ничего не выражающие глаза. Только неровный отблеск факела плясал в них живым огнем. Вайлен верил, хотел верить и до последнего цеплялся за призрачную надежду, что хотя бы простые люди, что не подписывают приговоры да не заносят меч над осужденными, еще способны на сочувствие, на любовь к ближнему, на осуждение бездумных убийств, которым потворствует церковь, что должна была нести в мир безусловную любовь и всепрощение. Верил, что даже в этой системе должны остаться люди, которые помнят о ее предназначении. - Вы правда считаете, что все происходящее - воля Бога? Священник ответил не сразу, видно, не найдясь, что сказать. И все же, он быстро вернул себе самообладание. - Как врач иногда вынужден причинять больному страдания во имя его исцеления, так и мы зачастую вынуждены во имя спасения душ идти на то, что кажется со стороны жестокостью. Лишь через муки можно прийти к прощению Господа: кому-то довольно того страдания, что причиняет осознание греха – другим же Отец наш готовит иные испытания. На то уж Его воля. Его отстраненная холодность обожгла Вайлена больнее раскаленного металла. Даже сидя на крепком и толстом каменном полу, он почувствовал, как стремительно разверзается под ним бездна. Священник все понимал. Он прекрасно понимал, что все они делают. И в своих словах он был совершенно искренен – нет смысла ему лгать тому, к чьим словам все равно доверия не будет и на грош. Он понимал и искренне верил, что жестокость церкви праведна, целительна. И это было еще страшнее самых ужасных опасений. Ведь с теми, кто творит зло цинично и холодно, кто творит его, лишь прикрываясь красивыми словами, но все же исходит лишь из собственной выгоды, еще можно хоть как-то бороться. Но как бороться с теми, кто уверен, что служит добру? Вайлен прикрыл глаза рукой, ощущая, как на глаза наворачиваются слезы. Пальцы до боли впились в кожу, пробуждая старые синяки. Бессилие и отчаяние разрывали его изнутри. - Уходите, – выдавил из себя он. – Мне не в чем исповедоваться вам. Священник глядел на него еще несколько секунд. А после послышались его удаляющиеся шаги. Вероятно, не раз он видел, как преступники в последние часы впадали в отчаяние. Вероятно, не раз наблюдал, как они окончательно отрекались от веры. Как оплакивали свою скорую погибель, ведь больше зачастую было некому. Вайлен же не открыл глаза, не посмотрел уходящему вслед. Он так и не мог остановить поток обрушившихся на него рыданий, да и не видел смысла их сдерживать. Здесь, в темноте и пустоте, все равно некому было их услышать. Что бы ни думал покидающий подземелье священник, в этот раз все было иначе. В этот раз человек, что вот-вот лишится жизни, проливал слезы вовсе не над своей незавидной судьбой. Причиной его глубочайшего отчаяния стало ужасающее откровение: сколько бы света не нес ты ли, кто другой ли, но в мире слепцов это не изменит ровным счетом ничего. Это вызовет разве что злость и страх, звериный и яростный. Ведь то, что нельзя понять, давно уже взяли за правило обращать в пепел. Так проще. И, исходя из их логики, правильней.