Часть 4

Больше его никто не навещал. Только пару раз спускался кто-то из стражи, молча кидал тарелку с чем-то, очень отдаленно напоминающим кашу, а после так же молча забирал опустевшую посуду. И на том спасибо - хоть не голодным умирать. А вкуса Вайлен все равно толком не чувствовал. Оклеветавший его горюющий отец так и не появился, и Вайлен в итоге пришел к выводу, что это все равно ничего бы не изменило. Он только надеялся, что больше никаких глупостей он не натворил. Как бы там ни было, он не желал ему зла. Еще одним важным выводом стало, что он вообще не хотел желать никому зла. Ни тому священнику. Ни судье. Пожалуй, даже палачу, который вскоре должен будет его обезглавить. Он решил, что до последнего хочет остаться верен себе. Своей любви к миру и к людям, что его населяют. Даже если эта любовь никогда не будет взаимна. Ни на кого больше рассчитывать в этом не приходилось, и потому он хотел, чтобы в этом мире оставалось что-то светлое, хотя бы пока он сам еще жив. Ибо этот мир болен. Болен серьезно и, возможно, даже неизлечимо. И единственный иммунитет к этой болезни под названием «Жестокость» - люди, которые ни смотря ни на что не поддаются ей, которые противятся ей всем своим естеством и до последнего верят, что противостоять злу можно только добром. Любовью. Частью этого иммунитета он хотел бы быть. Он не знал точно, сколько прошло времени с визита священника, когда за ним спустились. Когда надели кандалы, словно на опасного преступника. Хотя, должно быть, именно так он выглядел в глазах тех, кто вел его на эшафот, и тех, кто у этого эшафота стоял. Огромные колодки смотрелись на его худощавом теле совершенно нелепо: при желании он мог бы безо всяких проблем просто вытащить из них руки. Но даже в таком глупом виде, едва оказавшись на улице, он стал вдыхать провонявший нечистотами воздух полной грудью. До боли. Ведь даже он казался лучше затхлости подземелья. Он пожирал глазами чистое безмятежное небо. Улыбался рассевшимся по карнизам да крышам домов голубям. Эти, казалось бы, мелочи, кричали: «Вот она, жизнь! Даже когда ты уйдешь, она не закончится. И это далеко не конец.» А его тем временем вели сквозь горстку собравшихся у эшафота зевак. Как будто специально, ведь большая часть площади была свободна, и обойти плотно сбившихся у плахи людей не составило бы труда. Как будто для него хотели создать своеобразный «коридор позора». Но даже так чужие яростные взгляды, выкрики и плевки под ноги, полные отвращения, его не задевали. Он не замечал их в упор. В отличие от тех, кто собирался прожить долгую жизнь, но был так увлечен чужой смертью, он на пути к смерти созерцал жизнь. Только на помосте, когда с него сняли кандалы да начали зачитывать приговор, Вайлен медленно обвел взглядом собравшихся. И, когда среди искаженных лиц он не нашел ни одного знакомого, на душе ему стало легче. Он не хотел бы становиться для кого-то трагедией. Не хотел бы быть чьей-то виной или утратой. Когда глашатай дочитал последние строки, и один из стражей грубо толкнул его в спину, ставя на колени, Вайлен продолжал смотреть. Не на что-то конкретное, а просто вдаль. И в последний миг, когда топор уже был занесен над ним, его взгляд зацепился за нечто, выглядящее в этом безумии криков, обвинений и холодных отблесков куполов совершенно чужеродно. За простую и искреннюю детскую улыбку. Там, в центре площади, дети играли в фонтане, встречая первые теплые деньки. И не было им дела ни до казни, ни до мнимого колдуна, ни до церковных догм. И Вайлену тогда подумалось, что это, должно быть, и есть лекарство. Если хоть часть рожденных в эти смутные времена детей смогут сохранить на лицах свои теплые, непосредственные улыбки, они сами им станут. Может, у взрослых, пропитанных цинизмом и жестокостью мира, уже и нет шанса излечиться, но все же, они не вечны. Но у детей еще есть шанс не заболеть. И в миг, когда топор опустился, он улыбался. Также по-детски светло.