Глава 1. Загадка пахнет олеандром.

      Возвращение в Анкоридж ощущалось как долгожданное спасение. Серое небо Аляски, моросящий дождь и благословенное отсутствие визжащих толп на подиумах — всё это казалось раем после двух недель миланского ада. Неделя моды. Какое громкое название для сборища переодетых манекенов, демонстрирующих одежду, которую нормальный человек не наденет даже под дулом пистолета.       — Ты снова хмуришься, — заметила Элис, выдернувшая меня из воспоминаний своим голосом. Она вела свой порше уверенно, как будто за эти две недели мир изменился не для неё, а только для меня.       — Ты забыла, как выглядит моё лицо в состоянии спокойствия? — бросил я с намёком на шутку, наблюдая, как капли дождя соревнуются друг с другом на стекле. — Не могу я улыбаться, как солнечный зайчик двадцать четыре часа в сутки.       Элис приподняла бровь, но молчать не стала. К сожалению.       — Мы только что вернулись с одного из самых грандиозных событий мира моды. Ты обязан хотя бы попытаться разделить со мной радость.       — Радость? — я повернулся к ней, чувствуя, как сарказм поднимается, медленно обжигая язык. — Милая, меня там пытали. Скукой. И не самой изящной.       Элис вздохнула, но раздражение уже вспыхнуло, словно я подкинул в огонь сухую щепку.       — Не все считают моду пустой тратой времени. Есть красота, есть форма, есть культура…       — Культура? — усмехнулся я тихо. — Если за культуру принимать улыбающихся моделей, марширующих по подиуму, и людей, покупающих билеты на иллюзию собственной важности, то, наверное, да. Искусство там одно — выжимать деньги из тех, кто отчаянно хочет казаться особенным.       Элис вскинула взгляд, и в её глазах полыхнул недобрый янтарный отблеск, намекающий на нашу возможную внеочередную мини ссору.       — Ты иногда бываешь невыносим.       — А ты иногда веришь в сказки, — ответил я как можно мягче. — Но я ценю, что это важно для тебя. Просто не требуй, чтобы я видел в этом смысл и разделял твоё восхищение.       Тишина обступила нас со всех сторон. Я прекрасно знал, что перегнул, но эти две недели под человеческим шумом были тяжёлым испытанием. После того кошмарного инцидента на дне рождения Беллы прошло… десять — пятнадцать лет? Контролировать жажду стало легче, да. Но легче не значит просто. Каждая толпа — словно поле битвы, только на этот раз враг внутри меня самого.       И всё же, стоило машине свернуть к нашему дому, как меня накрыло другим ощущением. Что-то в воздухе было не так. Излишнее напряжение сгущалось, сжимая виски в ледяные тиски. А это мы ещё даже не вошли в дом. Я вышел из машины, глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь сбросить с себя эффект скопления чужих эмоций.       Элис почувствовала это одновременно со мной. Её эмоции сменились мгновенно, словно кто-то резко выдернул провод из сети. Раздражение исчезло. Осталась только настороженность.       Она вылетела из машины прежде, чем я успел закрыть дверцу, а я задержался на мгновение, ловя последний вздох тишины перед тем, как шагнуть в дом, где нас, без сомнений, ждала новая неприятность.       — Мы вернулись! — защебетала Элис, влетая в дом лёгким вихрем, будто дождливая аляскинская погода не имела к ней никакого отношения. — О, вы не представляете, какие там были коллекции! Valentino просто превзошёл себя, а показ Versace…       Она оборвала себя на полуслове. Не потому что решила щадить наши уши. Просто увидела то, что я почувствовал ещё с порога.       Я последовал за ней, шагнув в гостиную, где воздух был густым и неподвижным, натянутым, как кожа на барабане. Вся семья в сборе. Не просто собралась — она словно спрессовалась в невидимое кольцо настороженности.       Карлайл стоял у камина, руки сложены за спиной, лицо ровное настолько, чтобы не выдавать эмоций раньше времени. Но я видел, что ему приходится держать себя в руках. Эсми сидела на диване, пальцы сцеплены крепко, будто она пыталась удержать ими собственное волнение. Розали свела брови, и хотя хмурость была её естественным состоянием, сейчас она была жестче, чем обычно. Эммет оставался неподвижен, как каменное изваяние, но напряжение в плечах выдавало его состояние куда ярче любых слов. Эдвард стоял у окна, рукой едва касаясь подоконника, а рядом Белла — спокойная лишь с виду, но я и от неё уловил тонкую дрожь тревоги.       Проблема. Большая, неприятная, пахнущая бедой проблема. Я знал этот взгляд. На лицах остальных читалась та же тень опасности, что когда-то часто была на моём собственном.       — Что случилось? — отбросил я вежливость, как бесполезный аксессуар.       Карлайл взглянул на Эдварда, и между ними мелькнул молчаливый обмен. Я ощущал всю тяжесть их эмоций, как густой туман: беспокойство вязкое, тревога холодная и неуверенность — неприятной дрожью на границе сознания.       — У нас… ситуация, — произнёс Эдвард спокойно, но от его эмоций тянуло, как от рвущихся швов.       — Какого рода? — Элис подошла ближе, оставив за порогом своё модное щебетание.       Белла начала осторожно выбирать слова.       — В университете… мы встретили необычную девушку. Студентку. Она… кажется, она знает.       Я слегка приподнял бровь.       — Знает что именно? Что вы знаете весь материал наперёд? Или что Эммет всё ещё путает «their» и «there»?       — Эй! — возмутился Эммет, но это прозвучало скорее как механический отклик, чем искреннее недовольство.       Эдвард резко оборвал наши попытки смягчить происходящее сарказмом:       — Она знает, что мы бессмертны.       В комнате стало так тихо, что даже шум дождя за стеклом отошел на второй план. Я вдохнул медленно, позволяя себе секунду, чтобы прощупать напряжение, которое волнами исходило от всех членов семьи.       Страх и подозрение — ими буквально несло от каждого. Перед нами маячила угроза и не внешняя, а человеческая. Самая непредсказуемая из всех.       — Почему вы так уверены? — спокойно, но с ледяной наблюдательностью, повернул я голову к Эдварду. Если кто и мог знать наверняка, так это он — телепат.       Он провёл рукой по волосам, жест знакомый. Только делает он его не от усталости. Это всегда был жест нервозности.       — Её мысли… — он нахмурился, пытаясь уловить обрывки своих воспоминаний. — Они рваные и непоследовательные. Будто страницы перепутали, а половину текста набрали на каком-то богом забытом языке. — На мгновение он усмехнулся, но в улыбке не было ни капли тепла. — Но одно прозвучало ясно. В её мыслях было слово «вампиры». И в этот момент она сверлила глазами нас с Беллой.       Я подобрался. Это был не испуг, а тот самый зуд в кулаках, который просыпается за секунду до драки. Старая привычка защищать, которую не убить никакими тренировками и уж тем более медитациями.       — Может, она просто начиталась этих подростковых книжек про остроухих любовников, — пробурчал Эммет, где его уверенность держалась на честном слове и соплях.       — Её тело говорит обратное, — продолжила Белла. — Пульс скачет, зрачки расширены, ладони влажные. Она не фантазировала… Эта девушка как будто бы… не испугалась, но была шокирована. Она проявляла настороженность, а подобное поведение редко рождается из каких-либо книг.       Я сцепил руки на груди. В голове щелкали шестеренки, выстраивая сухую логическую цепочку. В гостиной медленно закипает коллективная паника, перемешанная с ненужной, почти человеческой рефлексией. Для них это была моральная дилемма, загадка, повод для хмурых взглядов и долгих дискуссий. Для меня — тактическая уязвимость.              Мой мозг, выдрессированный десятилетиями войн и жесткой дисциплины, давно разучился верить в счастливые случайности. Одна человеческая девчонка, обладающая знанием, — это не просто «ситуация». Если её мысли «рваные», значит, она нестабильна. Если она не испугалась, значит, она опасна. Одно неверное слово в социальных сетях, один звонок в полицию или — что еще хуже — намек кому-то, кто действительно умеет слушать разные байки, и наш хрупкий мир в Анкоридже разлетится в щепки. Воспоминания о Вольтури, о суде и о том, как близко мы стояли к краю бездны, отозвались в груди старым, тупым онемением.       — Устраним её, — произнёс я тихо, не повышая голоса. Это не было угрозой и не холодной бравадой. Просто прямое и ясное решение, которое приходит само собой, когда альтернатив почти нет.       Эсми тихо выдохнула и качнула головой, её тревога вспыхнула мягким, но отчётливым теплом. Она никогда не принимала подобные меры, даже как теоретическую возможность. Карлайл нахмурился, его моральный кодекс среагировал раньше, чем разум. Розали кивнула едва заметно. Она всегда понимала серьёзность таких вещей быстрее остальных.       — Джаспер… — Карлайл набрал воздуха, готовясь к своей обычной лекции о гуманизме.       — Позволь мне закончить, — я поднял руку, пресекая его попытку. — Если она знает или подозревает, у нас три варианта. Первый: игнорировать и надеяться, что опасность рассосётся. — Я тут же покачал головой. — Но история не знает таких чудес. Второй: убедить её, что она ошиблась. Однако если Эдвард не может прочитать её мысли, она не глупа. Такие люди редко отступают. И третий: устранить угрозу, пока она не стала катастрофой.              Я перевёл взгляд на Беллу.       — Прости, но повторять весь тот балаган, что случился с тобой… опасно. Я конечно рад, что тогда всё закончилось хорошо, но на такие исключения больше рассчитывать нельзя.       Слова прозвучали сурово, но я говорил искренне. Белла кивнула, принимая мою прямоту так же, как принимают неприятную, но жизненно важную медицину. В тишине, повисшей после моих слов, воздух стал плотнее. Семья смотрела на меня, и каждый понимал: нить, на которой держался наш мир, снова натянулась. Эдвард поморщился, видимо, прочитав в моей голове сто один способ убить и не быть при этом пойманным.       — Ты предлагаешь убить невинную девушку, — взгляд Эсми лёг на меня тяжело, как тень, накрывающая комнату. В этих глазах не было осуждения, только материнская боль, та самая, что всегда вынуждает меня говорить мягче, чем я намеревался.       — Я предлагаю защитить семью, — ответил я спокойно. — Она перестаёт быть невинной, когда становится угрозой нашему существованию.       Розали выпрямилась чуть сильнее, словно ей, наконец, дали повод высказаться.       — Джаспер прав, — её голос был ледяным. — Мы не можем рисковать после всего, что с нами произошло. Одного неосторожного слова достаточно, и Вольтури будут здесь быстрее, чем мы успеем собрать вещи. А они только и ждут ошибки с нашей стороны.       Карлайл отвёл взгляд в сторону, словно наша прямота была личным оскорблением его вере в человечество.       — Мы даже не знаем её намерений, — произнёс он своим выстраданным тоном. — Возможно, она просто любопытна. Возможно…       — Возможно, она уже рассказала кому-то, — я перебил без извинений. — Возможно, ведёт блог. Возможно, завтра на моём телефоне всплывёт статья «Топ-10 признаков, что ваши одногруппники — вампиры». Возможностей масса, Карлайл, и ни одна из них не заканчивается хорошо.       В комнате снова повисла пауза, только дождь за окном тонко царапал стекло. Карлайл выпрямился. Его голос стал твёрже, чем я ожидал.       — Нет.       Одно слово. Не громкое, но окончательное.       — Мы не будем вредить ей, — продолжил он. — По крайней мере пока. Мы будем наблюдать. Узнаем её поближе. Поймём, что именно она знает. Что собирается с этим делать. И только потом примем решение.       Я чувствовал, как моё собственное терпение вынужденно растягивается. Но он глава семьи. Его слово — закон. Даже если закон звучит как рецепт краха всему, что мы строили.       Я стиснул зубы, но кивнул. Не потому что согласен, а потому что порядок должен сохраняться, даже когда он раздражает до скрежета.       — О! — Элис вскинулась, словно лампочка наконец-то получила питание. — Я могла бы подружиться с ней! Узнать её, понять, какой она человек… Я правда не понимаю почему не видела этого раньше…       Я повернулся к ней так медленно, что даже Эммет фыркнул себе под нос. Моё лицо говорило всё без слов: не сейчас.       — Подружиться, — повторил я ровно, словно проверяя её здравый смысл. — С потенциальной угрозой нашему существованию. Элис, иногда твоя беззаботность… поражает.       Она надула губы так, как будто я забрал у неё последнее слово в споре.       — Это не беззаботность, — возразила она. — Это стратегия. Держи друзей близко, а врагов ещё ближе.       — Или просто держи врагов под землёй, — пробормотал я достаточно тихо, чтобы не распылять её ещё больше.       Эммет хохотнул. Розали едва заметно кивнула. Карлайл покачал головой. Эсми тяжело вздохнула. Эдвард бросил в мою сторону взгляд: смесь укоризны и признания правоты. Белла же прикусила губу, явно взвешивая два мира: мой и Карлайла. И в этой хрупкой обстановке я уже знал: никто здесь не отдаёт себе отчёта, насколько быстро всё может пойти к чертям.       На следующий день мы с Элис, Эдвардом и Беллой направились в университет, как обычные студенты. В доме остались Розали и Эммет: Роуз — из привычного упрямства, Эммет — из чистого интереса найти больше информации о девушке. Возможность копаться в чужих данных для него почти развлечение, он умудрялся сочетать силу с неожиданной ловкостью ума. Если кому и доверять взломать пару закрытых баз, так ему.       Университет Аляски в Анкоридже встречал нас той самой привычной утренней серостью, которая пропитывала каждый северный город. Серые стены, тяжёлый воздух, запах кофе, который студенты держали в руках, как спасательный круг. Звонкое щёлканье турникетов, торопливые шаги, мысли, летящие в разные стороны.       Я шёл по коридору впереди остальных, позволяя потоку человеческих эмоций проходить сквозь себя, не оставляя следа. Волнение перед лекцией, слегка кислая тревожность. Сонливость, тянущаяся, как холодный дым. Влюблённость, такая тёплая и почти липкая. Похоть, скрытая под тонким слоем приличия, но чересчур громкая, чтобы её можно было не заметить. Всё это смешивалось, создавая глухую вибрацию под рёбрами. Для меня — привычный фон, для любого другого — хаос, способный разорвать голову в моменте.       Мы вошли в аудиторию. Фармакология. Один из тех предметов, ради которых мы здесь числились, словно обычные молодые люди, пытающиеся получить образование. Я занял привычное место в заднем ряду у окна: полутень, пространство, возможность наблюдать. Элис устроилась рядом, вся в нетерпении, как будто уже предвидела, что сейчас произойдёт что-то интересное. Её пальцы тихо коснулись моего запястья, как предупреждение. Я чуть повернул голову, собираясь спросить, но в этот момент дверь снова распахнулась.       Ханна Хофер. Имя Белла упомянула вчера вскользь, и я пропустил его среди тысяч других. Тогда я не придал ему значения, а зря.       Первое, что я отметил сейчас — она не выглядела как обычная студентка. Не потому, что пыталась выделиться. Наоборот. Её осанка, взгляд и лёгкая сдержанность выдавали привычку жить по своим правилам, вне юношеской небрежности. Как будто этот мир — для других. Тёмные брюки. Голубая блузка. Лёгкий чёрный кардиган, мягкой линией очерчивающий плечи. Пряди волос собраны на макушке, без попыток подстроиться под моду или привлечь внимание, никакого лишнего блеска, вычурности. Украшения сведены к минимуму, и каждый штрих казался тщательно выверенным.       Но дело было не в этом. Одежда лишь мягкая рамка, не более. Истинная суть скрывалась в её движениях, взгляде и ощущении присутствия. Она двигалась иначе. Не так, как человек, который спешит занять место. В её походке была отточенность. Мягкая, но выверенная, слишком спокойная для девушки её возраста. В каждом шаге, в каждом касании ступни к полу. Словил себя на мысли, что она похожа на меня в этом плане. Не расслабленность, не суета — привычка контролировать пространство перед собой, как будто она считывает окружение ежесекундно.       Я поймал себя на том, что с первых секунд стал изучать её, пытаясь найти ошибку в этой картине. Небольшую деталь, которая скажет: «это просто человек». Ведь первое впечатление было до смешного неправильным. На миг я усомнился, не вампир ли она. Слишком собрана, слишком тихая, словно знает, как не создавать лишних шумов. Но человеческое сердцебиение тихо и ровно пробивало воздух. Ни ускорения, ни дрожи. Только контроль.       Она была высокой. Линии тела точёные, как у тех, кто с детства знает цену выправке. Изящная, грациозная… не хрупкая, нет. Скорее гибкая или даже плавная.       Привлекательная — я отметил это автоматически, так же холодно, как мужчина с опытом отмечает силу противника или красоту клинка. И всё же не это заставило меня задержать взгляд.       Глаза.       Холодные, синие, колющие. Та самая ледяная глубина, в которой нет ни смущения, ни наивности, ни попытки понравиться. Только сухой анализ.       Она обвела аудиторию взглядом, словно проверяла обстановку. Она скользнула взглядом по Эдварду и Белле, и я почти пожалел, что она не повела им дальше. Я не почувствовал ни единого всплеска эмоций. Ни интереса. Ни страха. Ни того же шока, о котором говорила Белла. Как будто она смотрела не на людей, а на внутреннюю архитектуру помещения.       Я напрягся самопроизвольно, даже не понял причины своей реакции. Она отвернулась и заняла место. И тогда я позволил себе вдохнуть. Из плотного марева запахов я моментально вычленил один особенный.       Олеандр.       У этой девчонки обманчивый шлейф: патока, скрывающая яд. Сначала миндаль и ваниль — мягкие, почти домашние. Но под ними прошибает озон. Тонкая вспышка перед грозой, когда воздух тяжелеет и замирает за секунду до удара молнии. А в самом хвосте — металл. Едва уловимый привкус ржавчины. Я невольно вдохнул глубже, буквально разбирая этот аромат на слои. Откуда в человеке такой след? В нем не было сладости, которая будит жажду. Только странная, острая экзотика любопытства. За десятилетия жизни это чувство притупилось, но этот запах… он заставил меня вспомнить, что такое искренний интерес.       Редко чей-то запах способен вот так просто оборвать вечный гул в моей голове. Но этот… он был живым. Как внезапный порыв ветра, который бьет в лицо прежде, чем ты успеваешь его заметить. Черт возьми, мне не просто нравился этот аромат. Он давал мне передышку.       Я перехватил взгляд Эдварда. Короткий кивок — и всё стало ясно: он слышал то же, что я чувствовал.       «Карлайл просил узнать её поближе? Что ж…»       — Элис, — я заговорил едва слышно, продолжая сверлить глазами удаляющуюся спину Ханны. — Кажется, пришло время тебе завести новую подругу.              Элис улыбнулась так ярко, что любой человек бы растаял, как я когда-то в захудалой закусочной в Филадельфии. Лёгкой походкой она направилась к девушке. Я, Эдвард и Белла напряглись почти одновременно. Это чувство скручивается в животе заранее, ещё до того, как разум всё осознает. Эдвард свёл брови у переносицы — пытался считать мысли Ханны, но по его внутреннему напряжению я понял — это действительно было непросто.       Ханна медленно подняла взгляд на Элис. Никакой улыбки. Никакого тепла или удивления. Даже голос плоский. И такая чистая ложь в словах, что её можно было услышать и без моего дара. Она не только не хотела знакомства — она считала этот разговор лишним. Элис улыбалась дальше, будто не заметила хлёсткой холодности.       Ханна отказала Элис в прогулке после занятий довольно резко. Нота в её голосе была такой жёсткой, что я выпрямился чуть сильнее. Там не было грубости ради грубости. Это был отточенный отказ человека, который привык держать границы.       Элис буквально окаменела. Мне пришлось плеснуть ей немного уверенности — быстрый, концентрированный импульс, чтобы она не поплыла. Её еще никогда так не отшивали. Люди обычно тянутся к ней по инерции, как к свету, а тут — ледяной встречный удар без предупреждения и лишних сантиментов.       Я почувствовал, как дернулся уголок рта. Не насмешка — скорее сухое признание: редко встретишь человека, способного выставить против обаяния Элис такой… ровный щит. Элис опустилась рядом с Ханной, дезориентированная, сбитая с толку. От неё потянуло серой хмарью — тяжелой, растерянной тучей. Эдвард нахмурился еще сильнее; было видно, что он буксует в её голове, тщетно пытаясь зацепиться хоть за какую-то мысль.       А я… я начал настраиваться. Ювелирно наводил прицел, вылавливая её частоту в общем гуле. Обычно мне хватает секунды, чтобы выцепить эмоции человека. Но в этот раз…       Пустота.       Не мертвый штиль, нет. Я видел, что она что-то чувствует, видел это по глазам, по осанке. Но до меня ничего не долетало. Словно между нами выросла стена — идеально гладкая, без единой трещины. Я надавил сильнее. Сфокусировался так, что мир вокруг поплыл, оставив только её фигуру.       Но ничего. Абсолютная тишина.       Такого не было даже с Беллой. Её щит для меня был как решето — он фонил, пропускал обрывки, давал зацепки. А здесь — вакуум. Стерильная изоляция, об которую мой дар разбился вдребезги. И тогда я понял две вещи. Первое: эта девушка не была обычной студенткой. Второе: она стала для меня желанной загадкой. Заинтриговала — слово слабое. Ханна Хофер нарушила моё равновесие.       Следующие несколько дней я просто наблюдал. Хофер стала… аномалией. Она всегда приходила в аудиторию ровно за пять минут до начала лекции. Не раньше, не позже. Садилась на одно и то же место — третий ряд, у самого края. Доставала блокнот и ручку. Никакого ноутбука, никакого телефона.       Во время лекций она делала заметки. Аккуратным, ровным почерком. Часто чертила обыкновенные линии на полях, скорее машинально. Никогда не отвлекалась. Никогда не переговаривалась с соседками, хотя были две студентки, которые частенько к ней обращались. Ханна просто слушала, записывала, иногда задавала вопросы — всегда по делу, всегда каверзные, указывающие на пробелы в программе.       После лекций она уходила одна из первых. Не задерживалась, не болтала с однокурсниками. Просто собирала вещи и уходила, всё с той же плавной, вымеренной грацией. Она часто обедала одна. Но если к ней присоединялись две девушки — делала вид, что не замечает их. Всегда в одном и том же кафе за пределами кампуса. Заказывала одно и то же — салат и чёрный кофе. Ела медленно, методично. В основном читала книгу. Никогда не смотрела в телефон, как большинство подростков.       Когда к ней пытались подойти — а попытки были, она была достаточно привлекательна, чтобы привлекать внимание парней, — она осматривала их с ног до головы и отшивала с той же холодной вежливостью, что и Элис.       Она ходила в библиотеку. Часами читала книги по психологии, философии, социологии и криминалистике. Я не видел, чтобы она улыбалась. Никогда не смеялась. Её лицо было спокойной, красивой маской, за которой… что? Пустота? Или что-то, что она тщательно скрывала?       Я не мог прочитать её эмоции. Эдвард не мог прочитать её мысли — они оставались хаотичными, непонятными. А вот Элис смогла уловить дымку её будущего, хотя скорее не её, а нашего общего. Тогда я прочувствовал от Элис ужас, когда она застывала, в очередной раз просматривая видения, но она не спешила рассказывать, как будто была не уверена в увиденном. Это было ещё страннее.       Ханна Хофер была чёрной дырой в нашем мире сверхспособностей. И с каждым днём я понимал, что она не просто угроза. Она действительно загадка. Сложнейших и опасный алгоритм, который, к своему удивлению, я хочу разгадать, а не убивать. По крайней мере, сейчас.       Прошло четыре дня наблюдений, и моё терпение — а оно, благодаря полутора векам, было почти бездонным — начало неожиданно истончаться. Не из-за раздражения. Нет. Скорее из-за любопытства, острого и настойчивого, который цепляет за кожу, напоминая, что мир таит в себе больше, чем кажется на первый взгляд.       Ханна оставалась непроницаемой, холодной, идеально сдержанной. В ней было что-то такое, что заставляло меня затаивать дыхание: не просто тайна, а… барьер, за которым мерцала слабая искра, едва заметная глазу. Я решил, что настало время от пассивного наблюдения перейти к действию.       Когда закончилась лекция, она начала собирать вещи. Как всегда — первой. Как всегда — без лишнего движения, без попытки задержать взгляд на окружающих. Я встал и направился к ней, двигаясь с человеческой скоростью, несмотря на каждое мгновение, требующее ускорения, требующее ловкости, которой я владел в совершенстве.       Я оказался у её парты как раз в тот момент, когда карандаш сорвался с места и покатился к краю. Рука сработала сама. Я перехватил его в дюйме от стола и пальцы привычно погнали дерево по кругу, вращая между костяшками. Старая, въевшаяся в кости привычка из тех времен, когда я часами крутил в пальцах сухую ветку, наблюдая, как мои новообращенные рвут друг другу глотки.       Я осекся. Внутри сработал предохранитель — инстинкт, приказавший сбавить обороты. Я вернул карандаш на место. Нужно быть проще. Обычным парнем. Человеком. Но здесь, в шаге от неё, запах накрыл меня с новой силой: тонкая сладость ванили, миндаль и этот колючий, бьющий в ноздри озон с привкусом железа.       Я поздоровался. Улыбнулся, выкручивая обаяние на максимум, как регулятор громкости. Голос — мягкий бархат, интонации — патока, в которой так легко утонуть человеку. Я намеренно вытянул наружу свой южный акцент, позволяя ему звучать чуть отчетливее. Мой личный, отточенный десятилетиями инструмент для взлома чужой воли.       Ханна подняла голову. Синие глаза. Ледяные и острые, как бритва. Она смотрела на меня с прищуром, словно изучала под микроскопом — без страха, без трепета, без намека на ту девичью слабость, которую я привык видеть. Никакого румянца. Никакого сбитого дыхания. Она не поддалась ни на дюйм.       Я видел это. В каждом мгновении её взгляда, в том, как она ловила вибрации моего голоса. Она слушала не как музыку, не как рассказ, не как игру слов. Она деконструировала. Интонации, акцент, тембр — всё это она переводила в какие-то свои данные. Чистая, холодная оценка. И в этот миг я понял: она делала то же, что делал я всё это время. Изучала меня, но по-своему. И когда она слегка склонила голову, этот невинный, почти незаметный наклон — он был мне знаком. Словно отражение моего собственного движения, когда я изучаю человека или вампира, любое другое существо. Внутри что-то шевельнулось. Острое любопытство.       Я предложил ей совместный поход в кино с моими якобы сестрами и братом. А она… отмахнулась. Почти вежливо, но так же остро, как и с Элис. Она подняла свою сумку на плечо и уже хотела пройти мимо. Я не подумав — редкая ошибка — протянул руку и перехватил её запястье.       Она замерла. И… ничего.       Ни всплеска адреналина, ни возмущения, ни испуганного вдоха. Абсолютный ноль. Она даже не попыталась отстраниться, просто смотрела на меня через свою непроницаемую маску. Я внутренне подобрался, застыв каменным изваянием. Годы притворства научили меня держать лицо, даже когда внутри всё идет трещинами.              — Ханна, мне просто интересно, почему ты нас избегаешь? Ты ведь… знаешь что-то, верно? — Я смягчил голос, сделал его почти интимным.       Я в упор встретил её синий, бесстрастный взгляд и начал проецировать. Навалился на неё всей своей мощью, заливая её пространство ощущением абсолютной безопасности и доверия. Я транслировал покой, который обычно заставлял людей выворачивать душу наизнанку.       Её ледяные глаза не дрогнули. Она ответила ровно, почти скучающе:       — Джаспер, я никого не избегаю. Просто у меня много дел, понимаешь? Учёба, учёба, а ещё, представляешь, личная жизнь. Я не трачу своё время ни на прогулки, ни на бессмысленное кино и, тем более, на пустые беседы.       Что-то внутри меня дрогнуло. Даже треснуло под напором удивления, легкого раздражения на её упрямство, на сложность её «алгоритма». Внутренний контроль вспыхнул, как вспышка золота, сменив оттенок глаз на почти карий. И она это заметила, сказав об этом прямо.              Я тут замер снова.       Она шагнула ближе — намеренно, нарушая границы. Её лицо оказалось в нескольких дюймах от моего. Она изучала меня, как препарированный образец под линзой микроскопа. И именно в этот миг я её поймал. Эмоцию. Первую. Единственную!       Это был вызов. Чистая провокация. Но она звучала… иначе. Тоньше. Будто на частоте, недоступной моему слуху, но различимой костями. И самое жуткое — она не оставила на мне ни царапины. Эмоция никак не влияла на меня. Обычно чужие чувства прошивают меня насквозь. Если кто-то в ярости — мои плечи сводит электрическим холодом. Если кто-то счастлив — по венам разливается живое, вязкое тепло. Эмоции других всегда были для меня грязными: они липли к коже, пачкали, заставляли меня проживать их вместе с носителем, хотел я того или нет. Но её вызов… эта ровная, ледяная провокация… она была просто информацией. Сухим фактом. Я знал, что она чувствует, но не ощущал этого. Никакого резонанса, как обычно. Пустой сигнал, не способный вызвать во мне даже малейшей ответной дрожи. Это было… невозможно.       Я с трудом отступил, позволив ей уйти. Хотя каждый инстинкт, каждая клетка в мёртвом теле кричали остановить её, приблизиться, изучить этот феномен — как она может существовать рядом со мной, не влияя на меня. Загадка в чистейшем виде. Я не подал вида, что это стоило мне усилий. Лицо вновь приняло безмятежное выражение, хотя под этим внешним глянцем уже вовсю множились вопросы.       Запах олеандра всё ещё висел в воздухе, даже когда она покинула аудиторию. Сладкий, ядовитый и притягательный. Я вдохнул его, глаза закрылись сами собой, а мысли закрутились в вихре, который не удавалось утихомирить обыденным способом.       «Она заметила изменение цвета моих глаз и не испугалась, и не удивилась. Уверен она знает, что я не просто человек. И эти эмоции… странные, еле уловимые… совсем не отзываются во мне…»       Я стоял один, в пустоте, чувствуя прилив одновременно восхищения и, как неудивительно, шока.       «Что она такое? Как может существовать кто-то, кто звучит на другой частоте и при этом умудряется держать меня на расстоянии?»       — Джаспер.       Я обернулся. Эдвард стоял в дверях, его лицо задумчивое, как если бы он сам пытался расшифровать невидимые линии судьбы, сплетённые между мной и этой девушкой.       — Я знаю, — сказал я прежде, чем он успел что-то произнести. — Ты читал мои мысли.       Он кивнул и отпустил дверь, подходя ближе. Тонкий щелчок эхом разнесся по пустому пространству, словно фиксируя момент, в котором что-то уже изменилось.       — Её эмоции действительно не влияют на тебя? — спросил он с настороженностью, продолжив уже с утверждением: — Ты можешь читать их, но не чувствуешь как обычно.       — Да, — я провёл рукой по волосам, ощущая привычную тяжесть вечности на плечах, пытаясь осмыслить произошедшее. — За сто восемьдесят лет… я никогда… никогда не сталкивался с чем-то подобным. Даже Белла, с её щитом оставляет след на моих ощущениях. Но эта девушка… чёрт, я не понимаю.       — Её мысли всё ещё хаотичны, — Эдвард прислонился к стене, скрестив руки. — Но когда она говорила с тобой, я уловил кое-что. Она тестировала тебя, причём намеренно. Провоцировала, чтобы сбить с толку. Она не просто подозревает, Джаспер. Она точно знает.       Я ощутил напряжение в воздухе, как будто сама аудитория вздохнула в такт моим мыслям.       — Может, просветишь меня в чем-то, чего я ещё не знаю? — я не удержался от язвительности. — Что она собирается делать с этой информацией?       Эдвард покачал головой, как будто пытался заглянуть в туманное будущее вместо Элис.       — Понятие не имею.       Я снова глубоко вдохнул, ловя частицы запаха Ханны. Он был одновременно прекрасен и мучителен.       — Она опасна, — произнёс я тихо, почти шепотом, словно сам себе. — Не потому, что она знает о нас. А потому, что она… другая. Непредсказуемая. И слишком умна для обычной студентки.       — Что ты собираешься делать?       Моя усмешка вышла пустой и короткой, обнажающая горький привкус осознания того, в какой тупик мы угодили.       — То же, что делал всегда. Наблюдать. Изучать. Пытаться понять.       — А если она окажется реальной угрозой?       Я посмотрел на него, и в моих глазах, даже без слов, читалась холодная решимость.       — Тогда я сделаю то, что ты не позволил мне сделать с Беллой.       Эдвард кивнул, транслируя смиренное понимание моей природы. Он знал: для меня нет полутонов, когда семье грозит опасность. Но эта человечка… она была загадкой, которую я, вопреки здравому смыслу, хотел разгадать до конца, прежде чем обрывать её жизнь.       Я хочу её вскрыть. Понять, как она устроена. Даже если ради этого придется сжечь весь контроль, который я выстраивал по кирпичику последние десятилетия. Даже если мне придется скормить по частям самого себя этой непостижимой, ледяной и такой странно… живой силе, исходящей от неё.       Мы вышли на парковку. Белла и Элис уже скрылись в салоне «Volvo»: они по косточкам разбирали мой провал с Ханной.       Я оседлал свой мотоцикл. Холодная кожа сиденья и тяжесть металла привычно отозвались в теле, возвращая всё на свои места. Резкий поток воздуха, пропитанный гарью, машинным маслом и сырым асфальтом, ударил в лицо, окончательно вымывая из легких тот навязчивый, сладковатый аромат. Внезапно меня как будто бы отпустило. Но эта «передышка» длилась недолго — обостренный слух тут же начал улавливать из вечернего шума обрывки: чей-то смех, шепот о предстоящей вечеринке, нелепые студенческие сплетни. Чуть поодаль, у черного седана, застыли две девушки, чьи эмоции — липкое любопытство и предвкушение — фонили в пространстве, как помехи на радиочастоте.       План созрел быстрее, чем обычно. Неформальная обстановка. Алкоголь. Музыка. Люди расслаблены. Всё это могло бы помочь разговорить Ханну. Осталось только заманить её туда. Я посмотрел в след удаляющемуся автомобилю Эдварда. А потом на фигуры студенток. И живо представил, как сообщу брату, что ему нужно включить весь свой шарм — и поговорить с «подругами», приближенными к Ханне. Те, кто её знает, те, кто может уговорить её ради чистого интереса или просто ради вызова, чтобы она пришла. Любой ценой.       Я завёл мотоцикл. Рёв двигателя прорезал вечер, огибая ряды машин, отбрасывая лёгкую вибрацию на асфальт. Резко рванул вслед за «volvo», привлекая внимание тех самых девушек. Мысли текли быстро, как сами колёса подо мной. Поравнявшись на дороге с серебристой машиной, я мысленно передал Эдварду свою задумку, как если бы она уже существовала вне меня.       После этого я увеличил скорость. Асфальт превращался в полотно, размытое в вечернем свете, и я понёсся в сторону дома Калленов. В голове уже строились сценарии, варианты ответов Ханны, реакции Эдварда, возможность каждого движения.       Вечеринка станет идеальным полигоном: там, в хаосе чужих эмоций и алкогольного шума, она расслабится. Я увижу её настоящую — пойму, как она действует и что скрывает за своей странной уверенностью. Это предвкушение уже не просто зудело под кожей, оно кристаллизовалось в четкий план.