Глава 2. Призрачные эмоции.

      Семейное собрание давно вышло за рамки обычной семейной дискуссии и больше напоминало те военные советы, что я видел в другой, ещё человеческой жизни. Здесь оружием были интонации, взгляды и, самое главное — эмоции, рвущие воздух, подобно острым лезвиям. И всё это обрушивалось на меня раньше, чем слова успевали сорваться с их губ, словно удар, который чувствуешь до того, как замечаешь движение.       Карлайл стоял у камина, словно удерживая огонь внутри себя, а не в очаге. Его спокойствие сейчас ощутимо прогибалось под общим напряжением. Эсми сидела на диване, чуть наклонившись вперёд. Её пальцы были сцеплены так крепко, словно она сдерживала не собственную дрожь, а невидимую трещину, проходящую по дому. Розали расхаживала по комнате, каждая её эмоция отзывалась во мне жаром. Её ярость била по мне волнами, превращая моё спокойствие в пульсирующую в висках мигрень. Под этой яростью прятался страх. Редко кому удавалось скрыть эмоции от меня, но она даже не пыталась. Эммет сидел рядом, но его молчание было напряжённым. Он готов был встать на сторону Розали, но внутри него клубилось беспокойство: незрелое и тяжёлое. Эдвард стоял у окна, выпрямившись, а Белла стояла рядом, тревожная, пытающаяся стать щитом между опасностью и всеми нами. Элис… её спокойная поза в кресле обманывала. Её эмоции были спутаны в один сплошной узел, как нити будущего, которые она видела.       А в центре всей этой эмоциональной воронки стоял я, как чужой барометр эмоций, который никогда не просил о такой роли.       — Мы должны убить её, — бросила Розали, чуть ли не рыча. — Пока не поздно.       — Розали, мы не знаем, что она… — начал Карлайл.       — Она знает, Карлайл! — Розали обернулась резко, полоснув взглядом. — Эдвард слышал. Джаспер чувствовал. А Элис, судя по её лицу, видит нечто похуже простого разоблачения. Может, она наконец соизволит поделиться с нами подробностями?       Страх. Вот что жгло под её яростью. Чистый, прямой страх потерять то, что она защищает с фанатичной преданностью.       Эдвард медленно повернулся от окна.       — Роуз права.       Вот это поворот. Мой брат, который так «ценит» человеческие принципы, соглашается с идеей превентивного убийства. Я поднял бровь в лёгком удивлении. Он услышал все мои невысказанные комментарии и бросил мне раздражённый взгляд. Я только пожал плечами. «Уж извини, братец, но логика у тебя иногда играет в прятки».       — Вольтури следят, — продолжил Эд. — Им достаточно одной ошибки. Если эта девушка… если Ханна поднимет шум не там…       — Мы можем поговорить с ней, откровенно, — Эсми подала голос. — Объяснить. Попросить молчать. Нужно хотя бы попробовать…       С губ Розали сорвался резкий, сухой смешок.       — Эсми, иногда твоя вера в людей удивляет даже меня.       Карлайл шагнул ближе, решив наконец вмешаться:              — Мы не убиваем невинных.       — Она нам угрожает своим существованием! — пуще прежнего вспыхнула Роуз. — Я бы ещё подумала, если бы она шла на контакт, но эта человечка намеренно нас избегает! Просто будем сидеть и ждать, когда она что-то выкинет? Нам что, мало было того столкновения с Вольтури?       И тут Карлайл сорвался. Наверно, мне стоило вмешаться раньше, но почему-то я этого не делал.       — Довольно!       Комната словно втянула воздух. За все эти годы рядом я не слышал, чтобы он произносил это с таким весом.       — Мы не нарушали законов и не мы раскрывали тайны. Эта девушка знала о вампирах до нас, — медленней обычного произнёс он.       — Да, но доложить о ней мы обязаны, — возразил Эдвард.       — Элис, — Карлайл повернулся к ней, — что ты видела?       Все уставились на мою жену, которая в свою очередь спрятала взгляд, опустив голову вниз. Её эмоции колебались, менялись, сплетаясь между собой в мрачное предчувствие и что-то похожее на паническую тревогу. И при этом она продолжала молчать, что пора было явно прекращать. Я приблизился, опустился на корточки перед ней, мягко взял её руки в свои, завладев вниманием полностью. Я стал аккуратно вытягивать её страх, слой за слоем, чтобы не нарушать её собственный ритм эмоций.       — Элис, — сказал я тихо, чтобы не спугнуть то хрупкое равновесие, на которое я её только что вытащил. — Что ты видела?       Её золотые глаза дрогнули. Страх в ней постепенно растворялся, и я почувствовал, как тишина наконец добирается до её разума. Однако тут же уловил колебания от Эдварда, который, кажется, уже успел услышать её мысли.       — Кровь, — с рваным выдохом произнесла она.       Лишь одно это слово, а эффект ошеломительный. Оно разнеслось по гостиной так, будто ударило в стены и заставило бетон трещать.       — Чью? — уточнил Эммет приглушённо.       — Людей. Многих людей. Сцен слишком много, они разнятся, но результат всегда один — настоящая бойня! Паника настолько сильная, что я чувствую её даже сейчас… и это конец. Наш конец, — она говорила так, словно извинялась за сказанное, будто это она причастна к увиденному.       Я продолжал сидеть рядом. Ощущал, как её страх снова пытается забраться под кожу. Пришлось удерживать равновесие и за неё, и за себя, и за всех взятых в этой гостиной, иначе мы бы уже все утонули в этой панике.       Карлайл подошёл ближе:       — Где именно?       — Университет, кафетерий. На улице. В каком-то кафе… — она покачала головой. — Говорю же, видений слишком много. Ещё ни одно не повторилось. В них всегда кто-то из нас… срывается прямо на глазах у людей. И тогда это место становится кровавым месивом, а итог этого пира один — казнь всего нашего клана. И вот что странно: во всех моих видениях присутствует один единственный человек, как случайный свидетель.       — Кто неизменен? — спросил я, хотя внутри уже знал ответ.       Элис сжала мои руки сильнее.       — Ханна. Она во всех этих кошмарных версиях. Она как-то связана с этим, но я не понимаю как, — сказала Элис, отводя взгляд.       Повисла тяжёлая пауза. Я сел подле Элис и приобнял её; она ощутимо дрожала, а такой я её видел лишь однажды — перед битвой с Вольтури.       Белла первой нарушила колючее молчание:       — Что это всё значит?       — Не знаю, — ответила Элис. — Но почти уверена — ответ в этой девочке. К тому, что должно произойти… или к тому, что мы должны остановить. Нам нужно подойти к ней ближе. Узнать её лучше. Даже подружиться, если понадобится. Я вижу, что пока мы рядом ничего не происходит.       В этот момент всё внутри меня замерло. Элис редко бывает настолько уверенной. Когда она говорит подобное — это не просто предположение. Это часть дороги, которую она уже увидела.       — Хорошо, — произнёс Карлайл. — Мы попробуем. Но осторожно. И если всё это происходит из-за неё…       Он не договорил, но поняли все. Я посмотрел на Розали и она уверенно кивнула мне. Не было ни прежних угроз, ни ярости. Просто понимание и решимость к действию. Если придётся, мы вместе сделаем то, что семья не сможет окончательно принять. Некоторые решения проще не обсуждать. Но, чёрт, я не был готов убивать эту девушку. Пока нет.

***

      Вечеринка была у какого-то там Бена, старшекурсника, чьи родители отсутствовали в городе. Элис не составило проблем добыть нам «приглашения». А Эдвард отлично отыграл свою роль романтичного воздыхателя, правда, Белле это не очень понравилось. Она предпочла не идти на это сомнительное мероприятие, чтобы не распылять передо мной своей ревности. Мило с её стороны, но на фоне эмоций студентов я едва бы её вообще различил.       Вечеринка была той самой классикой, от которой у меня всегда сводило зубы: дешёвый алкоголь, запах пота, слишком громкая и отвратная музыка, которая не скрывала учащённое биение человеческих сердец. Такая обстановка всегда делала меня чужим среди людей, всякий раз напоминая, что я оказался не в своём времени.       С улицы дом выглядел почти безобидно, но на пороге меня настиг настоящий эмоциональный шквал. Похоть, пропитавшая воздух вместе с парами спиртного, дешевая бравада и вязкая тупость тех, кто уже перебрал. Эта мешанина ударила в грудь, как грязная волна. Я невольно попытался закрыться, выставить привычные щиты, хотя давно должен был делать это на автомате. Элис взяла меня за руку, как всегда сдерживая мои не самые лучшие намерения.       — Ты в порядке? — прозвучал её мягкий голос.       — Да, — кивнул я, процедив сквозь зубы: — Просто… слишком много всего.       Элис улыбнулась той своей солнечной улыбкой, которой могла затмить любую лампу в комнате. Она шагнула в толпу, и я последовал за ней, живя её эмоциями: чистые, яркие, сверкающие, как кристаллы. Я держался за них, отсеивая всё лишнее, будто фильтруя свет через призму. Мне даже удалось улыбнуться, полностью окунувшись в её ощущения.              Эдвард стоял у стены, будто пытался слиться с обоями. Его напряжение омрачало весь эффект Элис. Мне пришлось выпустить её руку и подойти к Эду, чтобы дать ему стимул действовать, а не изображать привычного для него страдальца.       — Поговори с ней, — сказал я едва слышно, кивнув на Ханну, которую всего пару мгновений назад заметил среди студентов.       Она стояла у стены, будто наблюдала за вечеринкой со стороны, хотя была её частью. На вид совершенно расслабленная, а внутри — жёсткая струна раздражения или даже скукоты.       Через пару минут Эдвард нахмурился.       — Джаспер, её мысли…       — Люди расслабляются в такой обстановке, — перебил его я. — Это твоё время. Попробуй поговорить с ней сначала как парень, а не как телепат.       Мой брат нехотя согласился. Было видно, как он собирает волю в кулак, как будто его отправляют в ссылку. Он двинулся к Ханне, но едва сделал три шага, как внезапно остановился. Это было настолько резко, что пара подвыпивших студентов врезались в него.       Я ощутил удар удивления от Эдварда так же ясно, как если бы он толкнул меня. Я шагнул ближе к нему.       — Что такое?       — Она… — Эдвард сглотнул. — Она думает о сексе.       Я моргнул.              — Прости?       — Она думает о сексе. Очень… наглядно. И громко. Это всё, что я слышу.       Я посмотрел на Ханну. Спокойная. Уставшая. Пьющая какую-то бурду из красного стаканчика. Ни капли похоти. Ни грамма заинтересованности в ком-либо здесь. Её призрачные эмоции звучали ровно, чисто, с хрупкой ноткой раздражения. Я тихо хмыкнул. «Умная девочка».       — Она тебя мысленно отшила, Эд.              — Что? — он раздражённо повёл бровями, по-видимому, не совсем понимая.       — Она поняла, что ты пытаешься читать её мысли. И заблокировала тебя единственным доступным способом. Должен отметить, это достаточно оригинальный ход, чтобы ты действительно уплыл в закат. Именно ты.       Эдвард выглядел так, будто хотел прилечь лицом в стену. Ума не приложу почему он до сих пор шарахается всего что связано с сексом. Но сейчас было не до этого. Потому что рядом с Ханной появился какой-то парень. Я считал его эмоции раньше, чем услышал голос. Они растекались тяжёлым, неприятным слоем, будто кто-то пролил на пол липкую смесь и забыл убрать. Его похоть расползалась без контроля и вполне была способная причинить Ханне вред.       Однако Ханна слушала его с таким видом, будто он зачитывает расписание автобусов. Его прикосновение к её руке не вызвало у неё ни дрожи, ни страха — только более явное раздражение. И из-за чего он довольно быстро утратил к ней всякий интерес, когда понял, что на неё не действуют его смехотворные уловки соблазнения. Его эмоции соскользнули, как капли с гладкой поверхности. Эдвард собирался совершить вторую попытку подойти, и я не успел его остановить. В то же мгновение девушка резко ухватилась за этого парня, что-то прошептав ему прямо на ухо, из-за чего его похоть могла пробить потолок этого дома.       — Джаспер, он собирается… — начал Эд, но я остановил его.       — Не надо, — холодно промолвил я, морщась. — Если она готова зайти настолько далеко, то не стоит… на неё больше давить. Найдём другой способ с ней заговорить.       — Но он… Он хочет…       — Поверь, иногда нужно просто наблюдать.       Эдвард не понял. Да и я, честно говоря, не до конца осознавал, почему замер. Намерения парня фонили так отчетливо, что в любом другом случае я бы уже вмешался, даже не смотря на то, кого спасаю. Это было физически омерзительно, но любопытство оказалось сильнее брезгливости: я хотел увидеть как далеко она готова зайти. Ханна махом осушила стаканчик и поморщилась от крепости напитка. А после они пошли наверх. Шон, так она назвала его, двинулся следом за ней, думая, что получил шанс.       Мой пазл никак не складывался. Очевидно, что эта девушка не намерена заниматься сексом с кем-либо в этом доме. Но она была так уверена в каждом своём движении, готова пойти на всё, лишь бы не сталкиваться с нами. В какой-то степени это даже досадно. Я ещё раз посмотрел наверх. Меня распирало любопытство, но вместе с тем и омерзение от её поступка, всё-таки ей всего шестнадцать лет.       — Уходим, — сказал я тихо, но так, что ни Элис, ни Эдвард не стали отпираться. — Сейчас.       Мы вывалились из дома в ту же секунду, как за нашими спинами хлопнула дверь. Воздух снаружи оказался прохладным, почти резким после душного, пропитанного чужими эмоциями пространства. Я втянул его глубоко, пытаясь очистить голову.       Элис внезапно остановилась на крыльце. Я был почти уверен, что сейчас она скажет о том, что произойдёт в той комнате на втором этаже. Однако я чувствовал её растущее знакомое напряжение и нежелание. Она повернулась ко мне и взяла меня за руку — мягко, но так, что сразу было ясно: это не жест нежности. Это остановка.       — Джас, — начала она.       Она вздохнула — так, будто на её плечах лежали километры возможных исходов, и все они давили на неё с одинаковой тяжестью. Затем потянулась ко мне, встала на цыпочки и поцеловала. Не так, как обычно: поцелуй был глубже, дольше, словно в него она прятала то, чего не могла произнести вслух.       Эдвард, стоявший буквально в двух шагах, демонстративно отвернулся. Его эмоции скакали как оголённые провода, но я их игнорировал. Тот факт, что он уже знал содержание речи Элис, раздражал меня вдвойне.       — Подожди у того дерева, — она указала на раскидистый дуб сбоку, растущий у этого шумного дома.       Я нахмурился.       — Зачем?       Она сжала губы. Не от смущения — от того, что не могла сказать больше.       — Просто подожди. Сделай это, пожалуйста.       Слова, которые я ненавидел больше всего: «просто» и «пожалуйста». Они всегда вели к неприятностям.       — Я не люблю действовать вслепую, — я сжал её руку сильнее, ощущая, как внутри поднимается волна моей собственной злости. — Скажи, что ты видела.       — Я не могу, — она покачала головой. — Если скажу, всё изменится. Доверься мне, Джас. У Эдварда не получится поговорить с этой девушкой.       Я выдохнул сквозь зубы, стараясь не наговорить лишнего.       — Ты всегда так делаешь. Указываешь путь, но не объясняешь, почему. Я не марионетка, Элис.       Она шагнула ближе. В её голосе появилось тепло, от которого напряжение внутри меня на мгновение растворилось.       — И я никогда не относилась к тебе как к марионетке. Но иногда… иногда мне нужно, чтобы ты просто пошёл в нужном направлении. Пусть даже не понимая, зачем. Так будет проще.       Я перевёл взгляд на Эдварда. Тот уже осторожно пятился к машине, словно боялся, что сцена перерастёт в семейную драму. Трус. Искренний, талантливый трус.       Я вздохнул, и добровольно сдался.       — Хорошо. Но мы ещё поговорим об этом.       Элис улыбнулась — быстро, благодарно — и снова коснулась моих губ поцелуем, коротким, но нежным.              — Спасибо.       Они с Эдвардом направились к машине. А я пошёл к злосчастному дубу, внутренне проклиная всё на свете. Я ненавидел неизвестность. Ненавидел ощущение, будто меня водят за нос. И всё же шёл. Потому что это была Элис… Я прислонился к шершавому стволу и скрестил руки, стараясь вернуть себе привычную холодную рассудительность. Однако через пару минут меня накрыла чужая волна адреналина.              Я услышал. Второй этаж. Две эмоции, сталкивающиеся, как два ножа. Голос того парня — Шона — пьяный, хриплый, похотливо-липкий.       — Но ты же сама…       Копошение, явное сопротивление. Голос Ханны — холодный, можно сказать, угрожающий.       — Шон, прекрати. Я сказала «нет».       Каждая мышца во мне натянулась, как стальной трос. Мгновение — и я был бы там, на втором этаже. Сломал бы ему руку. Шею. Всё, что подвернулось бы. Но прежде чем я сорвался с места, раздался один удар. И наступила тишина. Она была короткой, но насыщенной смыслом. Ханна справилась сама. Я навострил все пять чувств, чтобы считать эту девчонку. И клянусь, это было до невозможного сложно. Адреналин тушил её страх, приправленную паникой. Однако её тело лишь слегка подрагивало, как будто от холода.       А потом оконная рама наверху скрипнула. Ханна высунулась наружу, держа бутылку виски в руке. Перелезла на крышу. Покачнулась. Пьяна, но странно уверена для девушки, которая только что избежала изнасилования. Я шагнул вперёд на автомате, когда она посмотрела вниз. Наши взгляды встретились, и время растянулось.       — Что ты здесь делаешь? — спросила она, не повышая голоса, очевидно понимая, что я всё равно услышу.       — Это я должен спросить, что ты делаешь на крыше, — ответил я и подошёл ближе.       — Ошиблась дверью. — Она пожала плечами и сделала шаг к краю.       Я поднял руки, как будто мог этим что-то изменить.       — Эй, прекращай. Спустись нормально. По лестнице. Как человек.       — Не могу. — Она снова покачнулась. — Там Шон. Он немного… перевозбудился.       Когда она это сказала, её эмоции сменили вектор. Страх сменился равнодушием и толикой раздражения. Я едва сдержал хмыканье. Редко кто из людей рядом с нами позволял себе подобную откровенность в выражениях, а она прям таки бьёт рекорды. Ещё немного и у Эммета будет конкурент.       — Он полез ко мне, — продолжила она всё тем же спокойным тоном. — Пришлось немного его успокоить лампой.       Я выдохнул. Смешок всё-таки сорвался.       — Ты ударила его лампой?       — Ну, а что мне оставалось делать? — она развела руками. — Ждать, пока меня изнасилуют?       Затем бросила бутылку, как будто была уверена, что я её поймаю. Но, чёрт возьми, я же поймал!       — Супер, а теперь меня, — я даже не успел сообразить, как она уже сорвалась с крыши.              — Ханна, не… — было поздно что-то говорить. Она шагнула в пустоту.       Я рванулся вперёд. Ловил её так, как можно поймать лишь самое ценное в мире. Моей целью было не поранить, не сломать — просто обеспечить безопасность, а это было сложно, учитывая хрупкость человеческого тела. Ханна ударилась об мои руки, одарив меня чувством боли, но виду эта девчонка не подала.       — Ты сумасшедшая, — прорычал я, ставя её на ноги. — Я ведь мог не успеть.       — Как хорошо, что успел, — сказала она без должных эмоций, подняла бутылку виски и повела себя так, словно просто споткнулась на ровном месте, а не спрыгнула со второго этажа дома. — Спасибо.              Ханна бросила через плечо короткое, сухое «спасибо» и пошла в сторону леса, будто уже вычеркивая меня из своего внимания. Я застыл. Всего на пару секунд, но этого хватило, чтобы внутренний мир провернулся, как колесо револьвера. Пришлось отфильтровать всё привычное, всё человеческое, потому что то, что принято считать нормой, с ней напрочь не работало. Стандартные реакции? Типичные эмоции? Предсказуемое поведение? Ни одно из этих выражений нельзя было даже мысленно поставить рядом с её именем.       — Ты куда? — опомнился я, когда она уже скрывалась в тени деревьев.       — Вперёд, — коротко, в её уже персональном стиле.       Эта девчонка и буквализм — две вещи, от которых у меня начинает развиваться настоящая вампирская мигрень.       — Там лес.       — Очевидно.       «Ночь», «лес» и «алкоголь» совсем не намекали ей о возможной опасности, скорее только подталкивали. Я нагнал её. Два прыжка — и снова оказался рядом. На секунду осёкся, потому что приблизился слишком быстро для человека, а такой грубой оплошности я не совершал уже много лет. А, к чёрту.       — Куда ты собралась? — спросил я спокойнее, чем чувствовал. — Одна в лес, ночью, да еще и с бутылкой виски?       Она перечислила свои планы — «гулять-медитировать-звёзды», и каждое слово звучало пусто, нехотя.              — Ты же врёшь, — я не обвинял. Просто констатировал факт. Не нужно быть эмпатом, чтобы это понять.       Конечно, я пояснил, как пришёл к этому выводу, и она вдруг вспыхнула. Попыталась язвить про психолога — но под раздражением скрывалось нечто иное: она была напугана, хотя очевидно не понимала источника своего страха.       Когда она сказала, что хочет побыть одна, я вздохнул про себя. Люди наивно полагают, что «одиночество» лечит. В её состоянии оно бы только добило.       — Я не могу тебя оставить, — сказал я неожиданно для себя в первую очередь. — Не в таком состоянии. И не здесь. Это небезопасно. На тебе даже парки нет.       «Это не забота, а чистая необходимость», — так я подумал. Ей опасно ночью даже с самой собой.       Тут она повернулась, посмотрела прямо в меня и выдала:       — Раздевайся.       На мгновение я решил, что она пытается проверить пределы моей выдержки, как ранее с Эдвардом. Я напрягся, готовый к новой провокации. Но она хотела просто пиджак. Пиджак! А я стоял, как дурак, перебирая в уме первые три смысла, прежде чем дошёл до буквального. Впервые за много лет я так оглушительно затормозил. Резким движением я сдёрнул его с плеч и протянул ей.       Она натянула на себя мою одежду, глубоко вдохнула запах. Она отреагировала на него сильнее, чем сама осознавала. Её эмоции на секунду смягчились. Я позволил себе считать это маленькой победой.       Ханна пошла дальше в лес, а я какое-то время смотрел ей вслед, слегка щурясь. Её эмоциональный фон был ничтожно слаб и мал, но, кажется, я уже научился улавливать его. Я шёл за ней, сохраняя дистанцию, но оставаясь в зоне досягаемости, что бы… помочь? Нет, чтобы лучше понять её мотивы. За ней тянулся шлейф усталости и напряжения. Ханна была постоянно начеку, готовая к чему-то и зачем-то. Вопросов к ней становилось всё больше, но ответов пока не было… ни одного.       Когда мы вышли на лунную поляну и она прислонилась к дереву, я знал: стоит мне только уйти, и она погрузится в мрак собственных мыслей — алкоголь будет лишь катализатором.       Лунный свет падал на неё, чётко выявляя каждую деталь: усталость в плечах, чуть сбившееся дыхание, неряшливо опавшие пряди. Она прислонилась к дереву не ради позы, а потому что ноги слушались хуже, чем ей хотелось бы признавать. Алкоголь делал своё дело, хотя его влияние было на удивление недостаточным.       Эмоции были всё так же тихими. От таких, как она в таком состоянии, должны исходить острые всплески: раздражения, бесконечные бравады, попытки высказать то, что действительно болело. Но ничего из этого не происходило. Ханна по-прежнему была трудно достигаемой мишенью. Что, по сути, невозможно. Скрывать эмоции от меня — это всё равно что пытаться спрятаться от солнца в пустыне. Мысли уже складывались в догадку о том, кем она может быть, но мне нужно было ещё немного времени, чтобы убедиться.       Я продолжал смотреть на неё не потому, что момент был красивым, как это могло показаться со стороны. А для подстраховки: устоит ли она, не рухнет ли через минуту в мокрый мох, или не свернёт ли себе шею, если предпримет очередной «смелый» шаг в темноту. Она выглядела хрупкой, но не в романтическом смысле. Скорее как человек, который выжал из себя последние силы, но всё ещё достойно держится и уже готовится к следующему дню. Словил себя на кошмарной мысли: таких как она очень бы ценила Мария. Тут же дёрнул головой, отметая подобное в сторону.       Вся эта ситуация была нелепой от начала до самого конца. Мне не нравилась эта вечеринка, толпище существ, у которых единственный работающий нейрон занят поиском ещё одного «коктейля». Мне не нравилось, что она пришла сюда. И сейчас одна в таком уязвимом состоянии, и плевать, что она якобы способна постоять за себя.       Меня раздражало то, что я оказался втянут в это «приключение», из которого не в силах выйти по собственному желанию. Не нравилось, что её эмоции гаснут — так тихо и окончательно, будто она уходит под воду с головой. Но больше всего злило, что я не могу её почувствовать так, как чувствую всех. Мой дар — то, на что я опирался всю свою вторую жизнь рядом с ней стал абсолютно бесполезным.       Впрочем, если отбросить лицемерие, именно эта тишина была той неожиданной передышкой, которая обожгла меня. С Ханной мой мир не кричал. И я впервые за долгое время ощутил простое почти человеческое желание… быть ближе, узнать, изучить. Не наскоком, не рвущейся яростью, а медленно. До мельчайших деталей. С редким для меня удовольствием.       Видимо, именно поэтому я и позволил себе приблизиться. На один короткий миг допустить мысль, что могу быть рядом с ней без постоянной готовности ко всему. Почти наивное умозаключение. И всё же я сделал шаг.       — Ч-что? — Ханна лениво повернула ко мне голову.       — Ничего, — ответил как можно проще, дабы не вызвать очередного внезапного всплеска непредсказуемой реакции. — Просто хотел убедиться, что ты в порядке.       Она вводит меня в ступор своим вопросом: «Тебе не холодно?» Как будто она не знает, что вампиры не чувствительны к температурам. Ханна подошла, бесстрашно коснулась моей щеки. И тут же отдёрнула руку, словно обожглась не страхом, а холодом, хотя эта температура была нормой для нас, о которых она, по идее, знает. Точно ведь знает.       Когда она предложила идти назад, я поймал её ладонь. Действие было чистым инстинктом, причину которого я не мог объяснить. Краем глаза успел заметить, падающую звезду и мгновенно ухватился за эту мысль.       — Падающая звезда. Можно загадать желание или можешь начать считать, как планировала, — протянул я, мягко растягивая гласные.       Ещё одна звезда прорезала небо. Ханна подняла свой взгляд. И на секунду её эмоции смягчились. В них проявилась надежда.       Когда она закрыла глаза, загадывая своё желание, я чуть не разрушил тишину, едва не усмехнувшись. Сейчас эта девчонка выглядела безобидно. «И вот этого мы боялись? Абсурд», — подумал я, отмечая, что лунный свет сделал кожу её лица ещё бледнее.       Через пару минут хрупкая идиллия развалилась сама собой. Она встряхнула с себя остатки слабости так, будто это была просто пыль на плечах, и двинулась обратно к дому за своими вещами. Моё предложение принести их самому она проигнорировала с тем самым упрямым спокойствием, которое появляется у неё в самые неподходящие моменты. Настаивать я не стал, хотя, наверное, стоило.       Ханна шла впереди почти ровно. Почти. Луна щедро освещала каждый её шаг, и я видел ту едва заметную неустойчивость, которую она пыталась замаскировать. Смех всё-таки вырвался, короткий и тихий. Алкоголь делает людей уязвимо предсказуемыми, но в её случае он лишь обнажил её внутренний стержень: она скорее рухнет, чем согнётся или попросит помощи.       В дом я не вошёл следом. Внутри кишело подростками, которые уже напились до такого состояния, когда здравый смысл для них перестаёт существовать. Эти запахи, эти эмоции, этот хаос — нет, спасибо. Я предпочёл остаться снаружи. Ханна же, наоборот, вошла в этот дом как хозяйка, решившая проверить всё ли в целости и сохранности. Я натягивал на губы улыбку, когда кто-то выходил. Лёгкий гул голосов, запах дешёвого алкоголя, человеческого пота и слишком громкой музыки — ничто не менялось, и это было изматывающие. Тогда я сосредоточился на запахе Ханны, на её волне тонких эмоций, и меня неожиданно отпустило всё остальное. Оказывается, я мог изолироваться от всего и всех, стоит мне лишь настроиться на одну Ханну Хофер. Это открытие было сродни удару под рёбра. Я, можно сказать, опешил, оглядываясь назад на закрытую входную дверь.       Она вышла из дома спустя пятнадцать минут. Её щёки были ещё розовее, а синие глаза почти потеряли фокус. Я сделал глубокий вдох. Сладость, смешанная со спиртом. «Возможно, водка», — из-за резкости запаха решил я. Наткнувшись на меня буквально, она криво улыбнулась и запрокинула голову вверх. Я приобнял её за талию, стараясь удержать в вертикальном положении. Тепло её кожи пробилось даже сквозь алкогольную одурь. От неё пахло тем самым пуншем, который здесь разливали как воду, мешая его со всеми видами алкоголя сразу. А ещё её кровь угрожающе напомнила мне, что я не совсем студент. Я сжал челюсти сильнее, стараясь не склоняться к ней слишком низко.       — И почему ты до сих пор торчишь здесь? — протянула она, заплетающимся языком.       — Почему я здесь… — повторил я тихо, больше для себя, чем для неё. «Чёрт его знает», — пронеслось в голове. — Воспитание не позволяет.       Она коротко фыркнула, будто хотела возразить, но язык у неё всё равно не слушался. В её эмоциях промелькнуло уже привычное сочетание раздражения, упрямства и всего лишь капли смущения. И всё это лежало поверх усталости, как тонкий слой лака.       — Я… в порядке… — пробормотала она, цепляясь пальцами за мою рубашку, будто за поручень.       — Конечно, — ответил я ровно. — Прямо образец для подражания.       Она снова улыбнулась, на этот раз шире, и попыталась сделать шаг сама. Без меня. Я ослабил хватку ровно настолько, чтобы протестировать её устойчивость. Ханна сделала один шаг. Потом второй. А затем гравитация победила: девушка покачнулась резко. Я перехватил её до того, как она впечаталась бы лицом в землю.       — Так, — выдохнул я, уже не скрывая собственного раздражения. — Демонстрация закончена.       Её эмоции столкнулись. Тонкая струйка благодарности — такая слабая, что я почти усомнился, не показалось ли мне. Ханна прижалась лбом к моей груди, выравнивая дыхание, и попыталась снова сфокусироваться на моём лице.       — Это тело… меня не слушается, — пробормотала она, и каждое слово тонуло в тяжёлом вздохе.       Я опустил взгляд на её волосы, растрёпанные, пахнущие ночным воздухом, приглушённым олеандром и приторным алкоголем. Она держалась за меня так естественно, хотя в трезвом состоянии предпочла бы отскочить, как от огня.       — Не слушается, — подтвердил я спокойно. — Оно давно пыталось тебе это сказать, но ты почему-то решила усугубить своё положение, выпив что-то ещё.       Она дёрнулась, будто хотела снова возразить, но резерв сил был исчерпан даже для упрямства. Я почувствовал, как её колени снова подкосились. Пришлось крепче сжать её талию, чтобы удержать. Мысленно я чертыхнулся уже пару сотен раз, проклиная и Элис, и Эдварда.       — Стой, Ханна, — сказал я ровно, не меняя интонации. — Не вздумай снова завалиться.       — Я… не завалюсь, — пробормотала она, но пальцы впились в мою рубашку сильнее.       — Да? — я наклонил голову чуть ниже. — Ты уже падаешь.       Последние слова прозвучали тише. Там не было ни издёвки, ни мягкости, лишь холодная истина. И она её услышала. Ханна выдохнула — коротко и устало. В её эмоциях проявилась едва заметная капитуляция — контроль на этот вечер утрачен, и сопротивление бессмысленно.       Она подняла на меня взгляд снизу вверх. Глаза блестели, но не от трезвости.       — Ненавижу… это, — пробормотала она. — Когда… я слабая…       — Ты не слабая, — перебил я тихо, осматривая улицу в поисках машины, которой разумеется не было. — Ты пьяная. Есть разница.       Она моргнула, будто обдумывая. И не нашла, чем парировать. Чувствую её вспышку злости, короткую, как спазм. Но всё исчезло так же быстро, как появилось. Я едва заметно усмехнулся: эта вечеринка всё-таки дала мне возможность научиться ощущать эту девушку чётче.       Я чуть сдвинул её ближе к себе, чтобы зафиксировать её положение. Старался не дышать и не думать о пульсирующем тепле её тела, в котором почти кипела кровь.       — Пойдём, — произнёс я, и не дожидаясь возражений, потянул за собой.. — Пока ты не предприняла повторную попытку бросить вызов гравитации.       — Ты вот такой добренький, — лепетала она, начисто забыв о «логике». — Но ты же притворяешься. Да и какая разница… В конце концов, все мы притворяемся.       Было ясно, что так далеко мы не уйдём. Пешком до кампуса, даже если ускоренным шагом, порядка сорока минут. В этот момент мой телефон ожил, издав тихий сигнал. Я был почти уверен, что это сообщение от Элис, которая, как всегда, вмешалась в нужный момент.       — Так, обхвати этот столб на секунду, — указал я на крыльцо дома, с которого мы так и не сошли толком.       Я быстро выудил сотовый и прочитал сообщение: «машина в конце улицы, ключи под бампером.» Я сцепил челюсти так сильно, что зубы слегка заскрежетали, но Ханна была не в том состоянии, чтобы это заметить.       — Так о чём мы говорили? — спросил я, возвращая руку на её талию. — Нам нужно немного пройти, в конце улицы моя машина.       Луна высекала на её лице бледные блики. Я видел, как она напряжённо силится понять мои слова, но притравленный разум мешал ей собраться, чтобы выдавить простое «угу». Она нахмурилась, став серьёзной, будто я только что поставил перед ней задачу решить нелинейное дифференциальное уравнение с несколькими неизвестными.       — Машина… твоя… — тягуче повторила она с важным видом. — Хорошо.       — Что насчёт притворства? Или уже не помнишь, о чём говорила минутой ранее? — Это была всего лишь лёгкая провокация, которая сработала исключительно из-за количества выпитого ею.       — Почему не помню? Помню, — упрямо заявила она, в точности как я и рассчитывал. Голос её, несмотря на алкоголь, приобрёл неожиданную серьезность. — Все притворяются: я, ты, твоя семья.       — Ты? — переспросил я, попутно подловив её, когда она едва не оступилась на последней ступени.       — Я… Но, — она запнулась, деловито подняла указательный палец вверх и продолжила, понизив голос: — В первой жизни притворство у меня было неосознанным, а во второй я выбрала его сама. Сознательно. Это моё безумие, но… знаешь, что странно? Мне внезапно рядом с тобой стало спокойно. Ты ведь считываешь всё: фальшь, правду — неважно. С тобой притворяться… Джаспер, это просто бессмысленно.       Я попытался тут же расплести этот клубок информации, однако он лишь запутывался сильнее, плодя новые вопросы. Её рука на моей спине цеплялась за ткань сильнее, чем того требовало равновесие. Я чувствовал, как эмоции в ней срывались, едва набрав силу, утекали, не успев сформироваться. Коснулась волна раздражения — слабая, рыхлая, без чётких границ, как размытая акварель. Потом её сменило нечто вроде спокойствия.       Мы наконец сошли с крыльца, медленно продвигаясь по гравийной дорожке. Её шаги были вразнобой: один — почти уверенный, а следующий — едва не подкошенный. Она пыталась идти сама, но каждые два-три шага её неумолимо заносило в мою сторону.       — Ты слишком крепко меня держишь, — недовольно заявила она.       — А ты слишком плохо стоишь на ногах.              — Я… могу сама…              — Конечно, можешь. Но не сейчас. — отозвался я сухо. — Сегодня твоя координация решила взять выходной.       Ханна тихо фыркнула, но не стала спорить. В её эмоциях мелькнула слабая нота смеха — нервная, но всё же честная. И чёрт возьми, мне нравилось быть на её «частоте» эмоций, которая так схожа с моей собственной.       — Как думаешь, что случается с людьми после их смерти? — внезапно, и на удивление без запинки, спросила она.       Похоже, алкоголь толкнул её прямо туда, на грань, куда трезвому человеку идти обычно страшно. Впрочем, она и в трезвом уме вполне могла задавать такие вопросы, будто заранее знала, что ими гарантированно выбьет меня из колеи.       Я чуть притормозил, удерживая её, когда она споткнулась буквально на ровном месте.       — Ханна, тебе не обязательно… — попытался уйти я от темы, но она уже посмотрела на меня так серьёзно, как только может смотреть пьяный человек, у которого мир плывёт, но мысль вдруг стала единственным центром вселенной.       — Что случается? — повторила она тихо. — После смерти. По твоему мнению?       Она всё ещё держалась за меня слишком крепко, будто ответ был чем-то, что ей жизненно нужно знать. Это был не праздный интерес — скорее, глубокая, потаённая просьба, завернутая в алкоголь и несомненно усталость.       — Если хочешь честно, — сказал я медленно, подбирая слова так, чтобы она поняла, а не запуталась сильнее, — люди сталкиваются с тем, с чем не успели разобраться при жизни. Со страхом. С чувством вины. С грехами, возможно. Иногда это легче, иногда тяжелее. Но одно я знаю точно: пустоты… там нет.       Она моргнула. Слишком медленно.       — Нет пустоты? — почти неслышно переспросила она. — Значит… ты веришь во второй шанс, который смахивает на ад.       Мы свернули на более тёмный участок улицы, гравий под её ногами хрустел неровно, будто сопротивлялся каждому шагу. Она снова качнулась, и я подхватил её, удерживая ближе, чем мне хотелось. Ханна продолжала смотреть на меня снизу вверх, светясь той странной, хмельной откровенностью — слишком открыто для человека, который обычно укрывается за толстым щитом ледяной, а порой колючей вежливости.       — Я верю, что люди редко понимают, сколько им дано, — произнёс я тихо. — И если есть что-то после смерти, то, возможно, это и есть их настоящий шанс закончить то, что не смогли здесь.       Она задумалась. Или, по крайней мере, попыталась. Выпитое размывало её мысли, но всё же сама идея вцепилась в её сознание мёртвой хваткой.       — Значит… второй шанс… — пробормотала она с едва заметной улыбкой, будто этот вывод был для неё куда важнее, чем могла бы быть мысль, рождённая в пьяной голове.       Она снова чуть не споткнулась. Уже была мысль взять её на руки, но это показалось мне опасным. Её кровь шумела и это было пыткой.       — Просто иди, Ханна, — сказал я. — Философские темы подождут до завтра.       — Это не философские темы, — запротестовала она и резко отстранилась от меня. К счастью, я всё ещё оставался вампиром с реакцией, которой хватило, чтобы снова удержать её. — Хотя… да… может быть.       Её эмоции постоянно меняют направление и мне приходится постоянно сканировать её, чтобы распознать, что конкретно она чувствует. Не боль и не страх. Иная, странная уверенность может. Что-то больше похожее на давнее, тщательно спрятанное знание, которое не вязалось ни с логикой, ни с её текущим состоянием.       Я усмехнулся снова. Я увидел совершенно другую Ханну Хофер. Ту, которая оказывается умеет улыбаться и говорить честно, хоть и выдаёт пьяную, несвязанную чепуху.       Она переставляла ноги уже почти машинально, но внутри у неё грелась решимость, которая абсолютно не соответствовала её шаткой походке. Я чувствовал эту эмоцию, как чувствуют приближение грозы: электрическое напряжение в воздухе, предупреждающее, что сейчас случится нечто, чего не избежать.       — Ты улыбаешься, — вдруг заявила она.       — Не уверен, что это слово приемлемо, — отозвался я.       — Улыбаешься, — настаивала она, ткнув меня пальцем в грудь. — Просто… внутри.       Этим словом она описала то, что люди обычно не замечают. Даже моя семья. Я не люблю, когда меня пытаются считать, но в её состоянии она считывала далеко не умом. Скорее голой интуицией, обострённой дозой спиртного. Это было странно, однако именно это заставило меня расслабиться.       Мы вышли на прямую дорогу. Я увидел очертания припаркованной Audi за деревьями.       — Почти пришли, — сообщил я. — Дальше просто садишься, пристёгиваешься, и всё. Никакого цирка.       — Цирк… — повторила она задумчиво, а потом хмыкнула, с трудом поднимая взгляд. — Для тебя — возможно, это цирк. У тебя чувств в избытке, а кто-то их совсем лишён. Ты не понимаешь, что имеешь… Так что… цени то, что есть. Даже цирк.       — Сомневаюсь, что ты сейчас способна оценивать мою эмоциональную комплектацию, — произнёс я, не сдержавшись от короткой усмешки.       Все её слова били прицельно и от них нельзя было отмахиваться. Я не выдал себя ни единым жестом, хотя внутри уже начал препарировать наш с ней диалог от и до.       — Я серьёзно, — пробормотала она. — Есть люди… пустые.       Эта фраза заставила меня остановиться. Не физически, а внутренне — я замер, словно осознавал, что нужно снова оценить каждую деталь её слов, каждое скрытое чувство заново. На долю секунды её эмоции надломились, как хрупкое стекло, обнажая истину. Настоящую, не высказанная прямо, но всё равно кричащую.       — Ты не пустая, — произнёс я медленно. — Даже если так думаешь.       — Тогда почему… кажется, что я просто тень? — она подняла на меня взгляд. Смешной. Затуманенный. И одновременно пугающе искренний.       Я не ответил сразу. Признаюсь честно, я завис, начиная тонуть в её взгляде. Это было нехарактерное для меня замешательство.       — Потому что ты устала, — наконец выдохнул я. — Вот и всё.       Её губы дрогнули. Не в улыбке. Скорее в попытке что-то сказать, но мысль утонула в потоке. И пока она боролась с собственной исчезающей связностью, я отчётливо понял, что ответил не так, как стоило бы. Я просто выбрал самый безопасный ответ.       Мы подошли к машине. Расстояние, которое в нормальном состоянии заняло бы пять минут, растянулось почти в вечность. Ханна облокотилась ладонью на крышу Audi, будто проверяя, не упадёт ли мир снова под наклоном. Я удерживал её за талию, чувствуя, как каждое её движение отдаётся во мне мягкой дрожью. Она шаталась, но не падала — потому что я был рядом. Её дыхание, тяжёлое и неровное, пахло смесью пунша и сладость олеандра, и я ловил этот аромат, как будто он мог рассказать мне о ней всё, да обо всём, что она скрывала от мира до текущего момента.       — Садись, — сказал я тихо, не требуя, а скорее предлагая убежище.       Она опустилась на сиденье медленно, почти осторожно, словно каждая мышца протестовала против простого движения. Видеть её покорной было… странно. Я поправил её плечо, чтобы она не ударилась о корпус машины. Её глаза встретились с моими, и в них плескалась толика смирения, всё ещё недоверия и… чего-то совсем настоящего.       — Почему… почему ты такой? — с полузакрытыми глазами, спросила она.       Я слегка усмехнулся, стараясь, чтобы улыбка не выдавала слишком много.       — Такой… какой? — спросил я ровно, хотя внутри что-то зашевелилось. Её взгляд был неподдельно честным, и в нём скользила редкая смелость, которой я почти не видел у людей.       — Хладнокровный… жестокий и вместе с тем… понимающий. Это почти не совместимое… — пробормотала она, с трудом удерживая равновесие даже на сиденье.       Я замер на мгновение, чувствуя, как каждое её слово бьёт прямо в центр. Мои руки на её талии слегка сжались, а потом я вспомнил, что хотел её пристегнуть. Я подался ближе, чтобы пристегнуть её ремнём, и на секунду задержался, ловя не только её запах, но и то странное чувство, что пробивалось сквозь пьяную дымку. Она смотрела на меня так, будто пыталась сопоставить две половины, которые, на её взгляд, не могли существовать в одном человеке.       — Жестокий… — тихо повторил я, застёгивая ремень. — Это часть того, кем я был и всё ещё есть.       Ремень щёлкнул, фиксируясь. Она вздрогнула от звука, но не отвела взгляд. Я провёл пальцами по её плечу, поправляя ткань ремня. Движение было слишком лёгким, чтобы её напугать, но достаточно уверенным, чтобы она почувствовала силу.       — Понимающий… — я выдохнул неосознанно медленно. — Это выбор и моё желание.       Она чуть наклонилась ко мне, будто пытаясь рассмотреть меня внимательнее, хотя глаза у неё едва держали фокус. Её эмоции поплыли — мягкие, размытые, но в самой глубине мелькнула искра интереса. К опасности. К тому, что она, возможно, инстинктивно чувствовала во мне.       — Странный ты, — пробормотала она, резко откинувшись на спинку кресла. — Как будто можешь убить… и в то же время… зачем-то или для чего-то держишься… не знаю… фасад… оболочка… для чего.       Она не закончила мысль. И не нужно было. Иногда люди говорят точнее молчанием. Конец был прозрачен, как отполированное стекло. Ханна как будто знала меня, дышала мной, уже была под кожей. И это пугало меня.       Её голос растворился, словно не справился с тяжестью собственного смысла, который мне ужасно хотелось раскрыть больше. Здесь и сейчас. Идеальная возможность выхватить всё, что нужно. Но она закрыла глаза, перестав бороться. Я мог бы встряхнуть её и вынудить говорить дальше. Однако… мне нужна была пауза.       Дыхание девушки стало ровнее, почти ленивым. Будто тело наконец признало поражение, а разум отступил, оставив лишь инерцию чувств, тихих и беспорядочных. Она сидела в кресле, откинувшись, как человек, который давно забыл, что такое позволить себе расслабиться.       Я почувствовал, как внутри неё дрогнуло что-то едва заметное, тёплое, почти детское. Не нежность. А редкое состояние, когда человек перестаёт защищаться. Когда он не держит маску, потому что больше не может её держать и физически, и морально.       Вот он — самый честный момент в любом существе.       Ханна на секунду открыла глаза. Как будто силы хватило лишь для того, чтобы убедиться, что я всё ещё здесь. И я был, чёрт возьми. Слишком близко. Возможно лишком вовлечено.       — Ты… — она и не пыталась закончить. Просто выдохнула звук, словно признание, которое не успело стать словом.       Я чуть наклонился, чтобы убрать прядь волос с её лица. Осторожно. Но даже так, я не должен был этого делать. Она замерла под моими пальцами, будто ей было необходимо хоть одно прикосновение, не требующее ничего взамен.       — Отдыхай, Ханна, — сказал я тихо.       Не приказ. Констатация.       Она поморщилась, словно слово «отдыхать» было ей физически неприятно. Привычка тех, кто никогда не позволяет себе такой роскоши. Это слишком знакомо мне.       — Ты всё равно… — пробормотала она, едва слышно. — …опасный.       — Знаю, — усмехнувшись ответил.       Ханна прикрыла глаза снова. Медленно. Как человек, которому больше нечего доказывать в этот конкретный момент. Я наблюдал за ней ещё несколько секунд. За линией её шеи, за тем, как дрожит уголок губ, когда она почти проваливается в сон. За тем, как уходит напряжение, но остаётся настороженность в самой глубине её эмоций. Та, что не исчезает даже под алкоголем.       Я чувствовал её состояние — тяжёлое, уставшее, но странно честное и похожее на моё собственное. Не доброе и не слабое. Настоящее. Сырые края души, которые она никому не показывает почему-то.       И, наверное, не хотела бы показывать мне, если бы не чёртов алкоголь. Но факт оставался фактом: она была сейчас открыта так, как человек бывает перед тем, кто держит нож у горла… и почему-то не режет.       — Опасный… — повторил я вполголоса. — Возможно. Но сейчас я тот, кто довезёт тебя домой.       Она дёрнула ресницами, будто услышала. Или почувствовала.              Я закрыл дверь, обошёл машину, сел за руль и позволил себе короткий взгляд на неё. Она уже спала, но пальцы всё ещё чуть подрагивали — остатки напряжения, привычка держаться на плаву. Удивительно. Смотря на неё, я набрал Беллу. Мне нужна была её помощь, чтобы пронести эту человечку до её комнаты.       Я нажал вызов, удерживая взгляд на Ханне, которая уже почти растворилась в глубоком, тяжёлом сне.       — Белла, — сказал я, когда она взяла трубку, — нужна твоя помощь.       Она что-то ответила в своей привычной нервной манере, но я едва слушал. Мой взгляд всё ещё держал Ханну, её руку, прижатую к груди, её дыхание, которое то сбивалось, то вновь выравнивалось.       — Будь у кампуса через пятнадцать минут, — коротко бросил я. — Я привезу Ханну. Она… не в состоянии сама подняться к себе.       Белла снова что-то спросила, но я уже переключился.       — Просто будь готова, — сказал и отключился.       Я убрал телефон, положил руки на руль. На мгновение позволил себе полный покой, тот, что у меня редко получается удерживать. Внутри неё всё стихло — остатки страха, стыд, усталость… всё растворилось в алкогольном тумане, оставив ровное, почти детское доверие. Странное чувство. Для меня. Для существа, которое обычно вызывают противоположные эмоции.       Я смотрел на неё и понимал: она бы возненавидела себя, если бы знала, как выглядит сейчас. Слишком открытой. Слишком настоящей. Слишком живой.       Мир людей полон масок… и вот она, пьяная, потерянная, в машине у хищника, которому доверять нельзя. И при этом она спит так спокойно, будто чувствует, что я её не трону. «Наивная? Нет. Скорее знает больше, чем должна.»       Я вдохнул тихо, почти бесшумно, проверяя, не проснётся ли она. Не проснулась. Я выехал с парковки мягко, чтобы не встряхнуть её лишний раз. Дорога тянулась ровной линией, почти пустая в этот час. Свет от фонарей ложился на её лицо, выхватывая то бледность щёк, то слабый румянец от алкоголя. Я ловил каждый отблеск, будто они могли подсказать мне что-то, что ускользнуло раньше.       Через пару минут я почувствовал, как её эмоции пытаются подняться к поверхности, но не справляются. Что-то вроде невидимого барьера. Я снизил скорость до минимально возможной, чтобы больше сконцентрироваться на ней. И… боже, это было чистым наслаждением. Быть рядом с кем-то и не перенимать чувства, а просто знать, что чувствует рядом находящийся человек. Ханна стала для меня глотком свежести.       Она слегка повернула голову, губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но сон снова затянул её вниз. Её пальцы расправились, расслабились — тот редкий жест, который говорит куда больше слов. Я взглянул на дорогу, потом снова на неё.       — Спи, Ханна, — сказал я почти беззвучно, внушая ей спокойствие. Я не хотел, чтобы она просыпалась.       За пару минут до поворота на кампус она внезапно нахмурилась. Губы сжались, дыхание стало неровным. Эмоции внутри неё дернулись — воспоминание, страх или остатки того, что она привыкла прятать. Я протянул руку, коснулся её плеча, легко, почти невесомо. Тут же почувствовал, как напряжение опадает, словно контакт со мной стал кислотой, которая расщепляет дурман того, что её беспокоит. Её тело отреагировало быстрее, чем сознание. Будто оно узнало прикосновение, которому можно позволить что-то исправить. Это тоже было странным и не понятным для меня явлением.       Кампус медленно возник впереди. Белла уже стояла на тротуаре, передёргивая плечами, разрываясь между желанием помочь и желанием немедленно задать тысячу вопросов.       Я заглушил двигатель. Прежде чем выйти, позволил себе ещё один короткий момент тишины. Внутри неё всё стало гладким… тихим… почти прозрачным. Состояние, которое редко бывает доступно людям. Особенно мне. Я вышел из машины и поравнялся с Беллой, параллельно слушая биение сердца Ханны.       — Проведёшь до её комнаты? — спросил я, зная, что в кампус девушек не так просто пройти парню.       — Тут строгий контроль… но я отвлеку, как смогу, а ты с ней проскочишь. Только аккуратней — камеры, — слишком дёргано, чересчур неуверенно, но я доверился, потому что Эдвард просил когда-то об этом.       — Хорошо.       Я осторожно склонился к Ханне, подхватил её под спину и колени, держа так, чтобы она не ударилась и не почувствовала внезапного движения. Её тело было лёгким, почти эфемерным, но каждая дрожь и сбившийся ритм дыхания говорили мне о её усталости и уязвимости. Она не сопротивлялась, пальцы едва цеплялись за ткань моей рубашки, будто проверяя, можно ли доверять. А я снова напрягся, ощущая запах её крови.       Белла пошла впереди, при этом постоянно оглядываясь. Я шел за ней, ощущая, как Ханна ныряет то в сон, то в реальность, её голова наклоняется на моё плечо, губы чуть приоткрыты. Казалось, она наконец позволила себе довериться, и это доверие было тонким, почти невесомым, но ощутимым.       — Почти дошли, — прошептал я зачем-то, хотя её сознание было где-то между сном и реальностью.       Она слегка вздрогнула, потом расслабилась ещё больше. Я ловил каждое её движение, каждую дрожь дыхания, стараясь удерживать её в этом хрупком равновесии, не применяя дара.       Через минут десять мы прошли пост. И Белла открыла дверь к их общей комнате, и я аккуратно вошёл внутрь, держась так, чтобы Ханна не ударилась о мебель.       — Вот и всё, — сказал я тихо, присаживаясь на край кровати и осторожно перекладывая её на подушки. Её пальцы ещё на мгновение сжались, словно ищя меня, а потом расслабились.       Белла тихо улыбнулась и кивнула, понимая, что всё прошло без сучка и задоринки. Я остался рядом, наблюдая за Ханной, которая уже спала, погружённая в редкий, настоящей сон. В её дыхании исчезли все тревоги, остатки напряжения, привычка держаться на плаву — всё стало ровным и гладким.       — Я останусь сегодня тут. Элис сказала, что завтра не будет солнца в первой половине дня, — услышал я Беллу, не упуская Ханну из взгляда.       — Напиши мне, когда она проснется, ладно? — попросил я, с усилием воли отворачиваясь.       — Хорошо.       Я тихо вышел из комнаты, закрывая дверь так, чтобы не нарушить покоя кампуса. Моя голова давно уже так не взрывалась. Куча вопросов, множество догадок и одно непрекращающееся ощущение, будто я что-то упускал. Я прошёл пару десятков метров, но остановился, упершись ладонью в холодную стену. Внутри гудело моё собственное напряжение, может скорее даже предчувствие чего-то необъяснимого. Сегодня я увидел лишь частичку настоящей Ханны Хофер, но её оказалось достаточно, чтобы мой прежний мир дал внушительную трещину.       Мне это совсем не нравилось, как прожжённому консерватору, который не приемлет внезапных изменений. Я выдохнул медленно, почти сквозь зубы, пытаясь вернуть себе ту стальную выдержку, что когда-то была частью моего облика, как шпоры у кавалерийского офицера. Но холод стены под ладонью ничуть не остудил мысли.       Хватит.              Я открыл глаза и оттолкнулся от стены. Завтра всё вернётся на свои места. Она протрезвеет, закроется, выставит колючки, обвинит себя в слабости и даже, возможно, в том, что доверилась не тому. Определённо запаникует, потому что и половины не вспомнит. А я буду готов к тому, чтобы выудить ещё немного информации. Пусть некрасиво, пусть совсем не по джентельменски, не такому меня учили… Но мне почти плевать. Теперь я точно знаю, что не хочу убивать Ханну Хофер, и даже если меня попросят, я найду причину, чтобы отказать.