глава первая: не вороши улей - ужалит

Хошина с выбором не торопился: внимательно, как можно было сперва показаться со стороны, он изучал меню, ведя чуть запрокинутую голову слева направо. Лисья улыбка — неизменная спутница его образа — висела на нем словно тонкий полумесяц. Сакура была готова поклясться в двух вещах: первая — улыбка, надетая мужчиной перед ней, была не чем иным, как маской, за которой бравый солдат Хошинa с широкой усмешкой прятал себя настоящего, а вторая — что через миллиметровую прорезь между веками и закрытым каскадом челки невозможно увидеть ни черта. Она, как всегда, была права только наполовину. Один умоляющий о спасении взгляд через плечо — Миюки лишь пожала плечами, поджав губы, мол, «прости, у меня гости, надеюсь, ты справишься» — попытка с треском провалилась. Конечно, Сакура могла бы проглотить свою гордость и отступить, но сзади — гости и разрез стойки, а спереди — столешница выдачи и человек, которого она хотела бы видеть меньше всего — Хошина Соширо. Все пути отрезаны, придется вступить в бой. — Когда ты так крутишь головой, ты похожа на пуделя, — очевидно, Сакура даже слышит это, терпя сквозь прорезающийся смех, произносит Хошина. Наверное, совесть («если она у него есть!»), или, если точнее выразиться, желание поддерживать имидж не позволяет ему расхохотаться и ткнуть в нее пальцем. Сакура обиженно коснулась кончиками пальцев своей черновато-кучерявой копны — до той ее части, которая выпала с завязанного на затылке небрежного пучка. С их последней встречи её волосы достаточно сильно отрасли, и в мыслях Сакура надеялась, что этого будет достаточно, чтобы Хошина, черт бы его побрал, если их пути еще раз пересекутся, не узнал ее. Но мечты у Сакуры не сбывались, и, наверное, поэтому она перестала их загадывать… — Из всех вещей, которые ты мог сказать спустя год с нашей последней встречи, это — это — больших усилий стоило, чтобы не развести руками от переизбытка эмоций, — но Сакура лишь сильнее сжала ручку кофейника, в мыслях надеясь, что несчастное стекло выдержит напор её силы. Кофе уже сварился. — Не люблю изменять своим традициям, особенно тем, которые касаются тебя, — тон его был ровным, и могло показаться, что Хошина ведет непринужденную беседу, которая абсолютно ни к чему не обязывает. Но издевательская придурь, выдававшаяся его в хриплости голоса и подрагивающем уголке губ, сполна давала понять — Хошина издевается. Если бы эту фразу произнесли в другом месте и в другое время, и, вероятно, другой человек, то Сакура с высокой долей вероятности рассмеялась бы, прикусив нижнюю губу, томно рассуждая: «Приятно, что о тебе думают…», — «Неприятно, что о тебе думает Хошина Соширо, когда ваши отношения больше походили на драку собаки с лисой в запертой коробке». Хошина очень хотел рассмеяться, а Сакура очень хотела не закатывать глаза каждый раз, когда он говорит. У обоих следовать своим желаниям получалось скверно. — Если ты пришел сюда поиздеваться, то прошу — на выход. Я работаю. В руках появился кофейник. Сакура запорхала над оборудованием, выстраивая на небольшом деревянном подносе, обрамленном белой каймой, две белесые чашечки с голубыми рыбками и чайник с заваренным кофе. — Я хотел бы кофе, — облокотившись на кисть левой руки, проворковал Хошина, смерив Сакуру тонкой ухмылкой. — А я хотела бы, чтобы ты ушел, но, как видишь, — не все наши желания исполняются, — она не удержалась от язвительной улыбки, чуть склонившись к нему — чуть ближе, чем к обычному гостю. — Улыбка Хошина дрогнула, став более едкой. — Ты не можешь мне отказать, — томно, с нескрываемым удовольствием, растянул он буквы в воздухе. Он, очевидно, издевался и наслаждался этим сполна. Брови Сакуры сползли вниз, сломавшись у носа. Она поджала губы в одну плоскую линию, как всегда, когда не могла ответить. Она знала, что он прав, и это злило её ещё сильнее. А Хошина было смешно. — Я у вас впервые. Что вы можете мне посоветовать, юная леди? — сложив руки под подбородком, проворковал Хошина на своем кансайском диалекте. Сакура так и осталась стоять с подносом в руках — всего на пару секунд дольше обычного — надеясь, что её рот не раскрылся слишком сильно от удивления. Они не виделись год, и она даже забыла о нем: о его голосе, ироничных шутках, взгляде бардовых глаз и постоянных склоках по поводу и без. А теперь он, словно виделся вчера, сидит перед ней — сложив ногу на ногу, прислонившись лицом к рукам и не отрываясь от неё взором. Он выглядел так, будто они были знакомы всю жизнь, и разрыва в тридцать шесть пять дней с ними не случилось. Сакура могла лишь позавидовать такой беспечности… — Ты, правда, хочешь просто кофе? — наконец спросила она. Тон её стал ровнее, глубже. В конце концов, она профессионал, и даже если перед тобой самый ненавистный тебе человек, — ударить в грязь лицом — позор личного характера, а Сакура не могла себе этого позволить. — Правда, — легкий кивок, солдатский тон и лисья ухмылка. Сакура кивает в ответ, подхватывая поднос на руки. Через пару секунд, несколько шагов по залу — и она стоит перед гостями, чтобы вручить их заказ. Немного броских, мимоходом сказанных вежливых фраз, пожеланий — и, быстро прошмыгнув еще несколько шагов, она возвращается к стойке. Возвращается к Хошина. Глубоко вздыхает полной грудью. — Какой кофе предпочитаешь, кхм… — одёрнув себя на полуслове, кашлянув, — предпочитаете? — сказала Сакура, вытирая руки о вафельное полотенце, висящее на ремешке её пояса, и поднимая взгляд на Хошина. — Просто черный. Сакура не понимала, продолжает ли он издеваться или на этой формулировке заканчиваются все его знания о кофе. Она была рада, что стойка немного скрывает часть её тела — хотя бы ту, где она сжала руки и теребила пальцы. Это было слишком явно и слишком открыто, чтобы выдать её с головой. — Эспрессо или альтернативное заваривание? — Просто черный. — А… «просто черный» — такой формулировки в кофе не существует. Я… могу начать издалека, если вы ничего не знаете о кофе. Улыбка Хошина медленно поднималась в уголках губ, словно гусеница на дереве, медленно обнажая небольшие клычки. Лис в лучшем его виде. — Сочту за честь. Сакура выдохнула через нос, наверное, слишком громко. «Хорошо», — думала она, — «успокойся. Он такой же гость, как и все, а ты — профессионал. Соберись!» В конце концов, она решила, что смотреть в окна на потолок, через которые пробивается яркое утреннее солнце и падающие тени ветвей деревьев, куда лучше, чем прямо на лицо Хошина. — Ну что ж, если начать с самого начала и чуть грубо, то изначально кофе варился в джезве — что, пожалуй, самое традиционное средство заваривания. Когда кофе дошёл до Европы и, особенно, до Италии, миру открылся напиток под названием «эспрессо». Его главная особенность — способ приготовления. Для эспрессо была придумана специальная машина, в которой под давлением и водой растворялся концентрированный кофе. Со временем, по мере распространения кофе, появилось желание экспериментировать с разными методами заваривания. В Японии, например, была изобретена воронка, или, точнее, «V60» — альтернативный способ, позволяющий контактировать кофе с водой дольше, что дарит более чистый и насыщенный вкус. К альтернативным способам относят кемекс, аэропресс, френч-пресс и сифоны. Главное отличие эспрессо — давление и ограниченное время заваривания: обычно от двадцати до тридцати секунд под высоким давлением, благодаря чему напиток получается насыщенным, с характерной «кремой» на поверхности. В то время как при альтернативных методах вода просто проходит через молотый кофе (чаще всего благодаря гравитации), раскрывая тонкие ноты и нюансы вкуса... Сделав глубокий вдох и прикрыв глаза на пару секунд, Сакура старалась объяснить всё максимально полно, ведь возможно, Хошина ничего не знает о кофе. Ей пришлось умерить пыл и желание вступить в спор — в конце концов, она любила говорить о кофе, а ещё больше — его готовить. Поэтому она решила прикрыть глаза и сосредоточиться: это лучший способ подготовиться к разговору. Её взгляд то и дело скользил от мерцающих солнечных бликов на листьях в окнах до столиков впереди, где сидели разные люди. Она наблюдала за девушкой у окна справа, заказавшей капучино на миндальном молоке, — та закинув ногу на ногу, обнажила тонкую линию колена и голени, читая, кажется, любовное фэнтези. В центре — пожилая пара двух бабушек, которые регулярно заказывали кемекс на ягодном зерне для двоих, а спустя пару часов — маленькие латте на декафе с овсяным молоком. Они приходили сюда каждый четверг, возможно, потому что нравилась компания клуба шахматистов, собравшегося именно в этот день. Сегодня их было всего трое: два молодых парня и девушка, разыгрывающие партию, которая выглядела очень зрелищной и интригующей. Сакура даже немного сожалела, что не может подойти ближе, чтобы подсмотреть развитие игры. Я впечатлен, — произнёс Хошина ровным тоном. Это не звучало ни одобрительно, ни унизительно — скорее просто как факт: — Ты так много знаешь о кофе. Сакура опустила взгляд на него, и что-то давно забытое, словно скелет, выпавший из шкафа, затрепетало небольшим калыханием крыла внутри. Вероятно, дохлая бабочка вдохнула в грудь жизнь. Хошина впервые посмотрел на не неё, его глаза — маленькие шарики, обведённые чуть более тёмным оттенком под узким каскадом редких ресниц. Его взгляд был проницательным и вдумчивым, словно водоворот мыслей проносился в них прямо сейчас. Мурашки пробежались по спине девушки — давно забытое ощущение. Сакура поспешила отвести взгляд, торопливо облизав губы. Ее руки под столом ютились, комкались словно глина, и она очень хотела провалиться сквозь землю. Сегодня она была к этому не готова. Точнее, кажется, она никогда не была достаточно готовой. К нему. К Хошина Соширо. К тому, чтобы придумать план капитуляции, атаковать или защищаться — задача, в которой она всегда безнадежно проигрывала. И, черт возьми, раньше хотя бы было ощущение, что можно нацепить броню, скрыться, если не удастся выиграть. А сейчас она словно голая стояла перед его прямым взглядом, не в силах ни ответить, ни убежать. «Черт бы тебя побрал, Хошина!» — Конечно, я много знаю — это моя работа, — тихо выпалила она на выдохе. — В конце концов, я профессионал в этом деле. — О! — чрезмерно громко воскликнул Хошина, мгновенно оживившись, словно, наконец на его наживку клюнула рыбка. — Да что ты! Значит, ты профессионально варишь кофе? Глаза Хошина спрятались за молочными веками, скрывая душу и мысли за импровизированной ширмой. Тон стал игривее, выше, задористее, из-под тонких губ просочились клычки, сверкая издевательской ухмылкой. Сакура несколько раз проморгалась, смахивая с ресниц удивление, и поежилась, плечи — скрытые за свободной хлопковой рубашкой — слегка задрожали. Наверное, сегодня ей не суждено просто отработать день, и, видимо, жизнь её всё-таки ненавидит, раз не спасла от демона в ангельском облике. — Представь себе! — съерничала она, — По твоему, работа бариста — это так просто? — Она повела рукой образный силуэт. — Пустяк? Чтоб ты знал кофейная индустрия не ограничивается кофейнями и выходит далеко за рамки обычной чашки, предоставляя возможность к развитию на уровне мировых чемпионатов. — Да, я знаю, — резко перебил её Хошина. — Сухо, холодно. Сакура опешила, чуть расстроенно, на губах зависло невысказанноe объяснение. Брови взметнулись вверх, скрываясь за кучерявой чёлкой. — Я не считаю, что работа бариста — пустяк, но, чтобы стать профессионалом, нужно прилагать к этому усилия и тратить время. — Он склонил голову к левой руке, словно в игривой насмешке, тонкий намёк проскользнул в его фигуре. — Могу даже поделиться справочником. — Фактически, — парировала она, — справочником неудачника. — Нет, милая, — улыбнулся Хошина, — я твой хлеб не отбираю. В конце концов, не каждый день ты становишься командиром взвода в СО, и... — О-о-о, командиром взвода! Как профессионально. Как рентабельно, — Сакура выплёвывала слова, словно сливовые косточки. — Что ты сделал, чтобы получить эту должность? Переспал с капитаном? Она невинно помахала ресницами, склонив подбородок на скрещённые руки. Хошина улыбался ей в ответ, но она знала эту улыбку: кривую, выдержанную, точно измеренную по сантиметру. Она переплеталась с узко сжатым взглядом, создавая абсолютный тандем мысли, который она читала без слов — он злится. И очень злится. Даже небольшая вздутая венка на его лбу, чуть прикрытая челкой, была заметна. Хошина наклонился чуть ближе, уперевшись локтями в столешницу. — Милая, — прошептал он почти с ласковостью, присущей разве что бешено-влюблённым. — Хочешь увидеть вживую, почему я командир взвода? Сакура качнула головой отрицательно, еще сильнее растрепав свои непослушные волосы. Вновь наклонилась ближе — их носы почти соприкасались, и она чувствовала его ровное дыхание на щеках. — Не хочу, — прошептала она, улыбаясь зубами. — Оставь демонстрацию своих способностей для спальни генерала. Она шла по тонкой грани ножа и веревки, ощущая, что в любой момент может перерезать себя. Конечно, она знала о его способностях, видела их не раз. Но сейчас, когда он так бесцеремонно ворвался в её жизнь, пробуждая давно уснувшую кровь по жилам, она не могла не нырнуть в этот круговорот, сцепившись с ним в один ненавистный клубок. Хошина медленно выдохнул через нос. Один миг. Сакура чуть не ахнула от удивления, сжав губы в тонкую линию, почувствовав тихий, пронзительный скрепящий звук от боли . Он молниеносно схватил её за правую кисть, притянул к себе, и она вытянулась над стойкой, слегка склоняясь к нему. Левой рукой она беспощадно царапала столешницу ногтями, ощущая, как легкое, сбившееся дыхание касается её локонов возле уха. — Тебе несказанно повезло, что ты сейчас не служишь в СО, — шептал Хошина; хватка его стала каменной, призывающий к подчинению. — Потому что иначе — в противном случае — меня бы не волновало ни это здание, ни люди. Ты была бы на лопатках раньше, чем успела бы извиниться... - Оставь свои влажные фантазии для ночных самоудовлетворений, пожалуйста. И меня из них вычеркни. - Сакуре пришлось немного запрокинуть голову назад, макушкой коснувшись его носа. Она хотела, чтобы он слышал, чтобы он всё услышал. Тихий, едкий смешок, почти в самое ухо, и касание к её волосам. Сакура предприняла тщетную попытку вырваться, откатившись в противоположную от Хошина сторону, но его рука только сильнее схватила её, вцепившись в локоны, останавливая с болезненной силой. Он развернул её к себе лицом, удерживая одной рукой за затылок, другой — за кисть. Пару секунд — глаза в глаза: его бардовые, её голубые. И улыбка — почти искренняя, почти нуждающаяся в крови и боли. — Надеюсь, в следующий раз, когда я приду, ты будешь вести себя более профессионально, — сказал он. — Я тебя здесь не жду. Никогда сюда больше не приходи. Не хочу тебя видеть больше никогда, — едко прошептала Сакура сквозь зубы. — Никогда не говори «никогда», — прошептал Хошина в ответ, почти касаясь губами её. Он не ждал её повиновения, и когда вторая её рука вцепилась в его кожу ногтями, заставляя его выпустить руку из-под её хвата, он лишь оскалился, обнажив белоснежные зубы. Отпрянув, Хошина спокойно сунул руки в карманы просторной служебной куртки и улыбнулся. — Увидимся, — прошептал он, оборачиваясь к выходу. Сакура только и могла смотреть ему вслед, посылая проклятия шепотом. Слишком много людей, и слишком трудно сдержаться, чтобы не крикнуть: «Не возвращайся сюда больше, Хошина!» Он услышал её окрик за закрывающейся дверью. Улыбка его, впервые за эти пару часов, стала искренне сломанной, обиженной. Уголки губ сместились вниз, словно накренившись. — До следующей встречи, милая, — прошептал он себе под нос, прежде чем развернуться и лениво отправиться в штаб. — Надеюсь, в следующий раз ты сделаешь мне кофе. *** — Тебе нужно было остановить его! Я не успела взять автограф! Сакура закатила глаза. Миюки ворковала под её ухом уже целый час: крутилась, лепетала что-то про Хошина, хлопала глазками и чуть ли не пускала слюну. Сакура была готова поклясться, что видела капельку у правого уголка её губ. Сакура перебирала зерна в руке, проверяя их на брак. Это одно из её любимых занятий — оно успокаивало, заземляло, отпускало мысли и приносило пользу при работе с микро-лютами. Но сегодня… сегодня, всё было иначе. Все зерна казались ей отвратительными, и возможно виновата была узкая прожилка в сердцевинке, напоминающая прорезь глаз Хошины. Сакура с агрессивной грубостью бросила горсть обратно в барабан обжарочной машины. Миюки рядом пискнула, припрыгнув на носочках. — Отныне и впредь, — начала Сакура, сгребая в охапку несколько пачек зерна, — мы не обсуждаем Хошина Соширо здесь, со мной. Никогда. — Она посмотрела на девушку перед собой серьёзным, почти угрожающим взглядом, не терпящим возражений. — Если тебе нужен его автограф, пожалуйста, бери. А если хочешь оказаться в центре его внимания – пожалуйста! Но. Без. Меня. Пару секунд и томный вздох в груди, когда Сакура увидела остекленевшие глаза Миюки, её подрагивающие пухленькие губки. И когда, в конце концов, она шмыгнула носом, на грани разреветься, Сакура тяжело выдохнула. - Слушай, Миюки, прости. Прости пожайлуста. Я не на тебя сержусь… просто день сегодня такой тяжелый… ещё этот Хошина, - она выдохнула, на секунду прикрыв глаза, - Прости, милая, я не хотела тебя обидеть. Аккуратно сократив расстояние, и опрокинув тонким касанием на плечо свою худенькую руку, шепнула Сакура: - Я правда не хотела… прости. Ох! — проморгалась она, когда маленькое тельце ударилось о неё в крепких обьятиях. — Обещаю, если Хошина вернётся, я возьму его на себя, чтобы тебе не пришлось с ним иметь дело. - Миюки улыбнулась. Лёгкая, игриво-детская улыбка украсила лицо, придала ему еще больше очарования. Сакура устало вздохнула: плечи расслабились. Она не сказала спасибо, но её взгляд стал мягче, а грудь вздымалась в разы спокойнее. Она лишь кивнула и вернулась к работе с зерном. *** Когда Сакура вышла на улицу – был уже поздний вечер. Солнце давно укатилось за горизонт, оставив светить черное небо; где-то там наверняка сверкали звёзды, но в софитах неоновых вывесок и многочисленных огней-фонариков разглядеть что-то не представлялось возможным, что чрезмерно удручало. Сакура любила смотреть на звёзды. Она тяжело вздохнула, прислонившись губами к теплому шарфу. На улице не было уж так холодно, но она мерзла и постоянно напоминала себе о необходимости укутываться поглубже, когда температура хоть немного опускалась к нулю. Пальцы её нервно чесались, словно пытаясь сохранить тепло, которое сквозь них ускользало. Замшевая куртка, изрезанная каштановыми полосками, плотно прилегала к телу, но казалась недостаточно согревающей. Теплые меховые носки, натянутые на более тонкие ноги, в синюю полоску, отдавали тепло ступням, а кофточка приятно щекотала шею ворсинками. И тем ни менее всё это казалось лишь тонким, едва ощутимым напоминанием о тепле — шлейфом, который Сакура пыталась ухватить, удержать. В груди всё ещё жгуче горела ненависть, которую она отчетливо чувствовала вплоть до кончиков пальцев. И она была отчасти расстроена. В очередной раз сказанное ранее оказалось ложью: оказывается ненависть в первозданном её виде абсолютно голая, холодная, отчужденная и неприятная. Сакура выпускала полупрозрачные, теряющиеся в мгновении улицы клубки пара – растворяющиеся значительно раньше, чем она успеет лишний раз посмотреть на них. И Сакура чувствовала как бы ей хотелось ухватиться хотя бы за них. Сделать этот теряющийся клочок воздуха и воды чем-то более осязаемым чем безликое «ничто». Сакура чувствовала жгучую несправедливость, которая, как ей казалось, сжирала её изнутри и где-то на затворках мысли она бы хотела, чтобы это ощущение предавало ей уверенности, ну или хотя бы согревало своей необузданной яростью, но… ничего из этого не было. И единственное что Сакуре оставалось это злостно сжимать кулаки в карманах куртки, надеясь, что хотя бы так она сможет полностью расчувствовать весь спектр сжимающих её в тисках эмоций. «Чувствует ли это Хошина?» — мелькнула в её голове смутная мысль. — «Или он хоть раз что-то такое ощущал, хотя бы по отношению ко мне, или к кому-либо ещё?» Сакура не понимает, спрашивает ли она или утверждает больше, чем сама может предположить. И еще больше она не понимает: хочет ли она в действительности знать ответ… скребущее, словно наждачкой по металлу, чувство одолевает её на пути к дому. Привычные приятные тропинки мимо низких уютных домиков, тропинки в парке возле водоема и переход через железнодорожные пути сейчас вызывает только озноб и желание повернуть назад. Развернуться на тристашестьдесят, крутанувшись пятками, и устремиться той дорогой, путь которого Сакура надеялась забыть навсегда. Кончики пальцев начинают болезненно подрагивать – то ли от холода, то ли от безустанной боли, с которой Сакура их сжимает. Сакура надеется, что, возможно, что-то физическое, отдаленное болезненное, сможет перекрыть эту зудящую нужду в причастности. В конце-концов она срывается на бег. Тропинку в парке она пробегает за пять минут, а не проходит, как обычно, за тридцать, а на железнодорожных путях буквально перепрыгивает пешеходный переход так, что со стороны случайному путнику покажется – ещё чуть-чуть и я стану соучастником чего-то ужасного – подумает этот вымышленный человек. Но никто так не подумал. Когда сакура вбегает по лестнице и ключи несколько раз выныривают из её рук, громко падая и стуча о каменный пол, она не выдерживает и громко материться. Она даже слышит звук выключателя где-то справа и съеживается ещё сильнее – «не хотелось бы чтобы меня видели… вот такой» – думает она, прежде чем наконец вставить ключ. Повернуть его почему-то сегодня стоит больших усилий, возможно во всём виноват (Хошина Соширо) и свет, тонко пробивающийся через плотные шторы уличного окна. Она может рассчитывать на помощь? Она может попробовать? «Разве я имею на это право?» Щелчок проглатывается скрипом двери и шумом шагов, когда она, наконец, закрывает за собой дверь. - Я дома. – шепчет она, скорее по привычке, скорее по нужде. В тускло освещённом коридоре тишина, и нет ответа. Возможно, ей стоило попробовать спросить ещё раз, возможно, кто-то просто уже уснул, или она была не настолько громка, чтобы её услышали. Но она знала — её никто не ждёт. Кроме света, снисходящего от маленьких прикроватных ламп, разбросанных то тут, то там. Она знала немного, но про свою жизнь две вещи точно: Во-первых, свет всегда должен гореть. Во-вторых, её никто не ждёт. Она не боялась кайдзю, по крайней мере, образа в своей голове, но темнота комнаты, когда она в неё возвращается, становится удушающе жуткой. Истерически ужасной. Как это всегда бывает: Сакура просто не может признать этого. Сказать честно — слишком сложно, но покупать много ламп и три одеяла, играть в молчанку и топиться в свете и тепле, в надежде согреться - единственно правильный паттерн. В надежде быть заметной… Возможно, в конце концов, она что-то делает не так, потому что даже сегодня, когда мягкий свет, скользящий по периметру всего пространства её квартиры, нагнетает ещё больше, чем тьма ей кажется, что это не тот дом, в который хочется возвращаться. Но она отбрасывает эту мысль быстрее, чем она сможет прорастить в ней корни и расцвести бутонами сомнений. – Дом как дом. Это просто стены, – раздражённо шипит она, сбрасывая обувь и сумку. «Дом как дом. Свет как свет. Виноват Хошина! Да, именно он! У меня всё было в порядке, я жила этой хорошей жизнью каждый гребаный день, а он… появился и всё… и всё испортил…» Чайник в этот раз кипит мученически. Возможно, во всём виноват взгляд, с которым Сакура его сопровождает. Она ещё не успела снять одежду, когда разливала кипяток в коричневую изнутри кружку. Когда она согнулась в коленях, чтобы присесть и проползти под стол, было уже около полуночи. В это время она обычно переодевается, раскладывает вещи, идёт в душ, разогревает ужин, пьёт чай и ложится спать… Сегодня ей оставалось только поджимать тонкие, обветренные губы, сжимая их в одну тонкую линию и жмурясь молится — только бы не заплакать. Чай она так и не выпила. *** Сакура никогда так не была счастлива вредному гостю, как сейчас. Ещё час назад она вздыхала сама про себя, нервно кривя губы, в надежде, чтобы этот кошмар закончился. Но когда на пороге, отбивая от свалившегося неожиданно холодного и мощного дождя, в помещение зашёл он — Хошина — Сакура поняла, что благословлена. Хошина обивал порог кофейни, в которой Сакура работает гораздо чаще, чем та сама могла ожидать. Она не могла привыкнуть к тому, что хотя бы точно раз в неделю увидит его физиономию. Иногда он, почти буквально, забегает в заведение и не проводит в нем больше десяти минут (включая заказ и приготовление кофе) – Сакура смотрит из-за стойки как он, чуть более выдержанным, чуть более острым и быстрым движением открывает дверь и всего в два шага останавливаетсяя у кассы и что-то внутри неё болезненно сжимается. Таких забегов оказалось гораздо больше, больше для солдата, думала Сакура, и на самом деле если бы Хошина не ходил в костюме СО – отличающихся штанах и кофте с эмблемой – Сакура бы точно уверовала что он врун. Но, к сожалению, Хошина был чист как лист ещё не расписанной бумаги. Бывали такие дни. А бывали и другие. В такие дни Хошина не забегал к открытию кофейни в семь утра, и тогда Сакура сразу понимала — у него выходной. В такие дни он приходил, обычно, к одиннадцати. Размеренной, спокойной походкой, так, что, подняв глаза (что происходило почти всегда, потому что Сакура любила смотреть в панорамные окна перед собой), можно было увидеть всю его размеренную прогулку вдоль. Он не смотрит через окно в заведение, к счастью, и Сакуре остаётся только гадать, что он там рассматривает за стеклом, отчего его голова то и дело крутится из стороны в сторону, как у совы. В такие дни он проходит в заведение медленно, ощутимо. Сакура, как бы ей ни хотелось, не могла отвести взгляд. Не потому, что испытывает томное благоговение, а потому, что в её голове Хошина словно хищник — опусти взгляд, упусти взгляд — и считай секунды до конца. В такие утра они всегда встречаются — она с его молочными веками, укрытыми черными ресницами, он с её небесно-голубыми, сверкающими на солнце глазами. На фоне его медлительной выдержки Миюки кажется тарпедой. Миюки что-то начинает лепетать, придумывает отговорки и предлагает какие-то новинки, — Сакура в этом не сомневалась. Вот что, а это Миюки умела делать. И всё же… Хошина смотрит на неё. Миюки совсем маленькая, даже на фоне такого среднего роста мужчины, как Хошина, — он без труда смотрит прямо по её верхнюю часть головы на Сакуру. И то ли внутреннее представление о том, что Хошина — настоящий хищник, и всё такое, то ли что-то ещё, не дают ей отвести взгляд, и она всё стоит и смотрит. Сакура была благодарна Миюки. Она брала удар на себя почти в буквальном смысле, но, кажется, сама была этому рада. И всё же… бурная реакция овладевала ею, когда в контексте диалога она наблюдала, как Хошина опускает взгляд на Миюки: добрый, почти безвредный, мягко поглаживая её макушку, тепло улыбаясь. Сакура смотрит. Смотрит и чувствует, как накапливается внутри волна напряжения, словно снежный ком. Словно отходы всего села скидывались в одну канаву, и теперь она, эта канава, переполнилась дерьмом и грозиться, — если не взорваться, — то выползти за пределы своего круга, чтобы подарить окружающим кусочек говна под нос. Сакура выдохнула через надувшиеся ноздри: — Почему я… злюсь? — прошептала она. Ответом ей послужил только вид на чайник, мирно закипающий и просто делающий свою работу. Сакура даже ему позавидовала. У кого точно нет проблем (по крайней мере, в человеческом понимании) — сидишь на одном месте всю жизнь и просто кипятишь воду. Мечта. Сакура подумала, что быть чайником гораздо лучше, чем быть человеком. В конце концов, тебе точно не придётся переживать и думать о причинноследственных связях разного рода ситуаций, например, как те, когда Хошина, приходящий почти каждый день, словно специально, оглаживает воркующую рядом с ним Миюки по голове, одаривает её тёплой безмятежной улыбкой, что-то спокойно рассказывает и то и дело, черт возьми, смотрит на Сакуру. Она не хотела это говорить. Она не хотела даже думать об этом. Глупая, глупая догадка как-то поразила её ум, не давая уснуть ночью… Но она была такой идиотской, эта догадка. — А что если, — подумала она тогда ночью, — Хошина… он, ну, пытается… вывести меня на ревность? Секунда обдумывания. Сакура даже слегка приоткрыла рот от удивления и одновременно восторга этой мысли. Мысль растекалась в сознании сладкой патокой, заставляя кончики пальцев дрожать, и когда она, эта мысль, дошла до какой-то мнимоскрытой части её сознания и души, — что-то давно утраченное и запертое в шкафу встрепенулось, — Сакура отряхнула мысль так сильно, что сама вскочила с кровати. Острая злоба разрезала её лицо: на себя, на него, на всю эту ситуацию и эти дурацкие(!!) мысли. Она вспомнила всё: кадетские будни — наполненные сомнениями и тонкими ощущениями тепла где-то в районе ребер, совместные прогулки, разговоры, эта дурацкая игра, а потом… потом, — год незнания, одиночество, и вот опять. Взгляды, касания, склоки. Сакура поджала губы, когда воспоминания обо всём сразу охватили её. Последнее, что она сейчас хотела — это ворошить этот уже окаменевший и запертый по самые недры горы образ: она чувствовала себя неродивым путешественником, сталкивающимся с подобной ситуацией снова и снова, но всё равно из раза в раз совершающего одни и те же ошибки. — Не хочешь ужалиться — не вороши улей, — думает она, поворачивая голову к столику в противоположной стороне помещения. Хошина смотрит на неё. Сакура видит его бардовые глаза даже со своего места и без колебаний ловит его взгляд. Она улыбается ему. Губы растягиваются в притворночувственную улыбку, которую могла бы подарить Хошина, если бы он в конце концов умер, и она стояла бы на его могиле. Тёплая, душевная улыбка отразилась на её лице, и даже издалека она заметила, как губы Хошина дрогнули в подобии ухмылки, когда она шепнула одними лишь губами: — Убирайся вон. Хошина улыбнулся ей в ответ, и Сакура даже на секунду удивилась тому, что он действительно заметил, что она сказала. Хошина мотнул головой отрицательно, и его улыбка сделалась дьявольской: широкой, во все зубы, до ушей. Сакура поёжилась и поспешно отвернулась. — Не будет мне покоя в этом доме, — подумала она, прежде, чем наконец вернуться к работе. Но алые глаза так и остались прикованными к ней. Даже когда она не смотрела, Хошина всё равно не мог не смотреть. Можно даже сказать, что он, в некотором смысле, привык — привык быть где-то рядом, наблюдать, созерцать, но не делать первый шаг. Он и сам не до конца понял, почему вдруг решил подойти в тот вечер. Возможно, во всём виноваты её глаза. Эти чёртовы голубые глаза. *** Когда Сакура в следующий раз взглянула на него, он сидел прямо перед ней, лениво и спокойно. Она округлила глаза и тихо ойкнула от удивления. Соширо лишь улыбнулся, оторвав взгляд от книги. Их взгляды снова встретились, и на мгновение Сакура задумалась: всё могло быть по-другому. Но она так быстро отмела эту мысль, что даже ведущие спринтеры страны позавидовали бы её быстроте. — Что-то хотите? — выдавила из себя Сакура, опуская глаза в пол. Её взгляд был прикован к резной плитке — оказалось, она куда интереснее, чем она могла себе представить. — Кофе? — Какой? — Просто черный? Сакура громко выдохнула, запрокинула голову и сложила руки за спиной. Улыбка Хошина медленно тянулась вверх, грозя перерезать его лицо пополам. — Хорошо. Воронка устроит? — Вполне. — Кения? Эфиопия? Свой выбор? — На ваше усмотрение. Сакура мазнула языком по губам и кивнула, больше самой себе. В конце концов, если просто игнорировать — возможно, всё наладится. За последний год ей удавалось так поступать, в чем же сейчас проблема? «Вот она! Сидит передо мной!» — подумала Сакура про себя, добавляя к своим мыслям. Легко игнорировать то, что не в поле зрения и в жизни в целом, — но когда «это» находится так близко, на расстоянии менее трёх метров, — становится, мягко говоря, трудно. Сакура чувствовала себя измотанной. После того вечера, с неаккуратно брошенными словами, Хошина приходил почти каждый день. Прошло уже почти три недели, а он всё приходил. Сакура ощущала ужасный груз — казалось, что за этот год, с их последней встречи, он решил поквитаться, наверстать упущенное. А она, конечно, этому не рада. Размеренные капли воды стекали по бумажному фильтру в стеклянный чайник, разрезая мысли равномерным стуком. Сакура следила за ними, словно эти капли могли что-то изменить. — Если бы всё сложилось по-другому… — тихо подумала она, отстукивая зерно в стакане. За окном лил дождь. Голубые глаза удивлённо распахнулись — дождь кренился и наклонялся под сильным ветром, то в одну сторону, то в другую. Импульсивное замешательство быстро прошло, и Сакура чешет языком, жалобно пытаясь отогнать назойливые мысли. В ней было особенное ощущение — тонкое чувство причастности к тому, что происходит за окном. Палец легкими движениями постукивал по стакану, отстукивая зерно. Её взгляд всё ещё был прикован к дождю, когда она повернулась на пол-оборота и столкнулась взглядом с его глазами — тёмными, как бордовая кровь. Хошина сидел расслабленно, настолько, что казалось — он легко мог бы выглядеть небрежным, но в его позе чувствовалась точная выверенность и сдержанность. Даже откинувшись на спинку со слегка закинутой ногой, он сохранял бдительность бойца, готового в любой момент вступить в бой. Мышцы его тела были напряжены, силуэт — твердым, как камень. И, возможно, если бы Сакура его не знала, его игривая внешность могла бы её обмануть. Но она знала его. Лёгкое прикосновение губ — на секунду — соприкоснувшихся в линию, и Сакура поспешила отвести взгляд. Лучше смотреть на чайник, чем пытаться разгадать душу человека напротив. Хошина улыбнулся — быстро, честно и абсолютно открыто. Под тенью собственной челки его губы коснулись лица молниеносно, не оставив даже тени следа. Ни складочек, ни шевелений. В руках он держал гранёный стакан, в котором мягко плескалась прозрачная вода, отливающая светом. «Лучше сделать вид, что всё хорошо, пока не стало слишком плохо», — подумал он про себя, наблюдая за силуэтом Сакуры. В этот вечер ему было трудно сдержать улыбку. *** Вечер кренился темной шапкой, обдавая отсветами фонарных столбов и неоновых вывесок то тут, то там. Хошина сидел неподвижно, словно каменное изваяние, навсегда застывшее во времени. Только маленькое, методичное движение большим пальцем правой руки по бортику кружки выдавали в нем человечность. Неспешно, со стороны могло показаться, что оно невесомо, но на самом деле — с большим увесистым нажатием — Хошина водил пальцем по голубоватому краю низкой пиалы, всматриваясь в силуэт напротив. Кофе в пиале давно остыл, оставив после себя легкое напоминание в коричневатых разводах. Стеклянный чайник одиноко показывал свою стыдливую обнажённость, тонко напоминая об отсутствии содержимого. Если бы взглядом можно было прожигать предметы или объекты, на которые пристально смотрят — как делал сейчас Хошина — и появлялись бы мерцающие световые сигналы и вывески с вырвеглазной мультяшной стрелочкой, то Сакура была бы человеческим аналогом Лас-Вегаса в обличии женщины с дырой в груди. Сакура передёрнула плечами — пятнадцатый раз за последний час — и облизала губы. Руки сами вели её в работу, механические движения, выверенные до автоматизма благодаря многочисленным тренировкам, делали своё дело. Каждый раз лёгкость выполнения задач, самостоятельно ложившихся в её руки, вызывала у неё небрежную ухмылку и ощущение лёгкости от работы. Не нужно было лишний раз вспоминать, как выполнять ту или иную задачу — руки всё помнили, даже если голова была полностью забита, например, человеком, сидящим сзади. Сакура была рада, что, по крайней мере, ей не нужно было делать вид, будто она занята — работа шла сама по себе. Мысли то и дело вращались в водовороте рабочих задач, и в них не хватало ни времени, ни сил проскользнуть ни одним намёком на Хошина Соширо или что-то иное. Так всегда бывает в субботний вечер — все стремятся насыщенно отдохнуть и подготовиться к рабочей неделе. В выходные Сакура вспоминает, как рада, что работает именно здесь — в кофейне. Как приятно не думать о проблемах, тревогах, переживаниях. Когтистые лапы чувства недостаточности, в паре с кошмарами отступают, даря передышку в этой неумолимо бесконечной гонке. И тогда сакура думает — может, у кошмаров тоже есть выходные. За окном всё лил дождь. Ветер утих, но громкие занавесы тёмной мантии дождя полностью закрывали обзор, заставляя надеяться лишь на яркие косточки света разбросанных то тут, то там — шанс добраться до дома. На секунду остановившись, Сакура увидела своё отражение в окне — бледную, с впалыми глазами, синевой под глазами и взглядом, уставшим настолько, будто через неё видно, как она везёт многотонные камни с тяжёлым грузом своей души. Она вздохнула — полной грудью, глубоко, прикрыв глаза. А когда вновь открыла их, в отражении смотрели уже другие — бардовые, аккуратные, с выверенной точностью как у солдата. Их отражения смотрели друг на друга. И на мгновение показалось, что в этом даже больше тепла, чем, если бы они смотрели друг на друга нос к носу. В отражении её взгляд опустился, расплавился, и броня чуть-чуть сползла, обнажив тонкие кусочки мягкой плоти. Она всё ещё была готова схватиться за меч в любую секунду, подскочив на опережение… но взгляд напротив сбросил оружие. Он не стал ласково-тёплым, как ощущается, когда понимаешь, что на тебя смотрит человек, который любит. Взор Хошина был тонким, прозрачным, почти сочувствующим — как у давнего знакомого, который случайно увидел твои вырезанные раны. Он не осуждал, не ехидничал, но и не стремился стать серьёзным. Сакура чувствовала в его взгляде — спокойствие, которое как одеяло укутывает после тяжёлого дня. Оно отгоняло страхи, монстров и тревоги, даря ощущение причастности и безмятежности. Когда она развернулась в пол-оборота, чтобы предстать перед Хошиной настоящей, он не отвернулся. Пару секунд ощущений давно желаемых, забытых (чего так и не случилось), — и погребённых. Кончики пальцев Салуры дрожали, тело тянуло сжать его в объятиях — «так хочется снова быть рядом!», — подумала она. Хошина сидел, казалось, спокойно, но в его позе читалась легкая перемена — словно если она готова, он тоже сделает шаг. Всё это ощущалось как фарс, все эти споры и разногласия уже готовы уйти на второй план, если бы, только… если бы только он почувствовал открытость к ней. На мгновение, когда она открыла рот, чтобы что-либо сказать, он внутренне встрепенулся, сжав пальцы в кулак. — Просим прощения, мы уже закрыты, просьба покинуть заведение. Благодарим за посещение и ждём вас завтра! — Миюки, телепортировавшаяся рядом с Хошиной, словно снежная лавина расступилась, выбравшись из-под слоя многовековых ледников чувств — бабочек, задавленных насмерть. Сакура прикрыла рот, облизала губы и поспешила отвести взгляд. Туловищем она оперлась в шкаф, переминая в руке вафельное полотенце. Хошина смотрел на неё. Взгляд жил в нём, немножко разочарованный, — но быстро исчез, как будто его никто и не замечал. Глаза потерялись за молочными веками, и Хошина громко потянулся, вытянув руки вверх. — Что ж, видимо, я слишком засиделся. Прошу прощения. Спасибо за уделённое время, — произнёс он, спускаясь со стула и одеваясь, глядя на благоговейную Миюки под своими ногами. — До скорой встречи. — Мягкая патока растеклась по его фразе, и Сакура, пинавшая воображаемый камешек носком ботинка, подняла на него взгляд. Пару секунд они смотрели друг на друга: Сакура хотела, чтобы он пошутил, Хошина хотел вернуться. Легкий кивок, аккуратное прощание — и Хошина направился к выходу. Миюки провожала его, идя чуть рядом, чуть поразмыслив — на тонкой грани между желанием спросить номер телефона и сохранением субординации. Сакура смотрела им вслед. «Он придет завтра. И послезавтра. И будет продолжать снова и снова. Кажется, он действительно настроен серьезно. Но зачем? Зачем, спрашивается?! Я и без тебя чудесно жила, Хошина Соширо, а с тобой… с тобой всё стало только хуже», — мысли мчались в голове как спринтеры. Пальцы нервно теребили друг друга, оставляя на еще не заживших ранах новые. Губы трескались, их кусали острые зубы. Сакура выдохнула. — Ну, нет, я не позволю этому случиться. Когда она пронеслась мимо Миюки, огорошив её своим присутствием и хлопнув плечом, Хошина разворачивался, стоя в дверях заведения, раскрывая зонт. Сакура чуть не наткнулась на его спину, громко выдохнув, — но вовремя увернулась и просто закрыла дверь. Хошина повернул к ней голову, молча созерцая — словно увидел какую-то редкую зверушку. Она, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с огнем в глазах — он подумал, что она выглядит великолепно. Но молчал, проглотив это и многое другое. Пусть внутри кипит — что ей, что ему, — эти слова им сейчас не нужны. — Не приходи больше, — сказала она ровным, твердым и бескомпромиссным голосом. Задумчиво, какое-то мгновение, Хошина взвешивал её слова. Объективно, она была права, ведь ему действительно не нужно было приходить. Но почему-то, взвешивая все за и против, вся объективность и рассудительность исчезали — на весах вверх поднималось сердце. — Ты не можешь решать за меня. — Я умоляю. — Вот именно. — Хошина кисло улыбнулся, повернувшись к ней всем телом. — Ты меня умоляешь? Сакура поджала губы, смотря на него искоса. «Ты настолько меня ненавидишь», — подумал он, глядя на её силуэт: маленький, сильный, но такой слабый, усталый и беспощадно поломанный. Её хотелось обнять, приласкать, простить — и в то же время… — В конце концов, я — твой гость, в первую очередь, — сказала он, — а уже потом — знакомый из прошлого. Поэтому не вижу причин, чтобы мне было запрещено появляться здесь. Сакура закатила глаза. — Причина в том, что я не хочу видеть тебя. — Понимаю. Но этого недостаточно. К счастью или к сожалению, — в нашем мире не всё идет так, как мы того хотим. И тебе, вероятно, придется терпеть меня. Силуэт её немного дрогнул на последних словах. Хошина был почти уверен, что в этом нет ни капли вины дождя и прохладного ветра, сующегося под тонкую кофту девушки. Она смерила его проницательным взглядом, словно пытаясь прочитать его мысли, понять, что сейчас крутится в его голове. — Думаешь, что можешь исчезать из моей жизни на год, а потом появиться, словно ничего не было? — О, я очень надеялся, — тихо произнес Хошина, приложив руку к груди, — что ты примешь меня с распростертыми объятиями. Брови Сакуры начали опускаться. — В конце концов, — прошептал Хошина, — может быть, я хотел, чтобы ты узнала, что я уже командир взвода, пока ты еще оставалась офицером… На последнем его слове он не смог сдержать улыбки — она была словно дьявольское воплощение противоречивых чувств: гордыни, издевательства, грусти и тепла. Сакура почувствовала, что он знает всё о ней — будто на его лбу написаны все ответы. Она не выдержала и пренебрежительно фыркнула: — Сколько ты служишь? Три года? И только командир взвода? За год я получу это звание и обгоню тебя по карьерной лестнице. Только и увидишь мои пятки! Ей было трудно сдержать желание кричать или высказать все то же самое в матерных выражениях. Хошина удивленно распахнул глаза. Он полностью, словно раздевшись, смотрел на нее — его взгляд был сочетанием глупости и желания встряхнуть Сакуру хорошенько. — Ты. За год. Получишь звание командира взвода? — отчеканив каждое слово произнес он, опасно приближившись. Он смотрел вниз, она — чуть вверх, ощущая теплое дыхание на щеках. — Да, — спокойно ответила Сакура, сжимая кулаки по шву своих брюк. — И я тебя обгоню. Пусть это будет единственный способ, чтобы показать тебе, что ты — пустое место. Хошина рассмеялся — глухо, обнажая белоснежные клыки и раскрепощенно показывая Сакуре кадык, запрокинув голову. Пару секунд в тишине, в состоянии предельной напряженности — секунду и они могли бы сцепиться не на жизнь, а на смерть. Но вместо этого Хошина просто наклонился к ней, опасно близко к лицу и прошипел, свирепо глядя глаза в глаза: — Давай. Сакура поджала губы и еще сильнее нахмурилась, когда Хошина ухватил ее за предплечье хваткой человека, не желающего слушать возражений: — Давай, — повторил он с еще большим напором. — Докажи. Докажи хотя бы мне, что ты что-то можешь в этой жизни. Сакура чувствовала его дыхание — слишком близко, её прорезало порывом. Он был сверху: нависал, давил, не оставляя ей шанса на капитуляцию. Единственное, что оставалось — сильнее сжать его пальцы на своей руке и сдерживать его, чтобы он понял: она не сдастся. — Я докажу. И не потому, что я ничего не могу в этой жизни, — вздохнула она, — а потому, что ты — ничто. Я даже готова поспорить на это! На крик она все же сорвалась. Искрометно сверкая ненавистью, смотря глаза в глаза, и ловя обоюдную желчь во взгляде – Сакура не смогла сдержаться. Хошина вновь рассмеялся, но даже скорее усмехнулся, Сакура так и не поняла, настолько непривычно он выглядел. — Ты проиграешь, — только и сказал он. Но Сакура лишь разжала его пальцы на своей руке, отдернув их от себя. — Ты боишься, что я выиграю, и потому отказываешься. Вот и всё. Хошина развернул зонт, и их взгляды встретились вновь — холодные, обжигающие и взаимно ненавистные. — Тогда давай поспорим на желание, — загадочно произнес он. — Раз уж ты так уверена. Будешь каждое утро готовить мне кофе — потому что это единственное, что ты делаешь хорошо. Сакура взвыла от злости. Жгучая, острая боль пронзила её насквозь и продолжала кипеть внутри, когда Хошина холодно развернулся и отошел дальше в сумерки летнего дождя. Она хриплым всхлипом сломала губы, пытаясь удержать слезы, горячий голос оборвался, сломался о стену непонимания — хотя на самом деле это был просто дождь: — Хошина, ты дурак! Ты ничего не знаешь! Никогда!!! Никогда больше не приходи сюда! Я получу звание и растопчу тебя, слышишь!! Когда она свернулась калачиком под навесом, скрывающим её от дождя, обнажая свою сломленную, грязную и отчаянную сущность, она так и не заметила, как Хошина обернулся, стараясь разглядеть хоть проблеск света в этом кошмаре — в попытке вернуться. Он неустанно кусал губы, проглатывая один за другим комки разочарования и ненависти к себе. Зонт защищал его от холодных, молниеносных капель, разбивающихся о поверхность, но мог ли он защитить его от самого себя? *** Было раннее утро. Когда солнце полностью появилось, обнажая себя после искрометной ночной тревоги, Сакура сидела у окна. На столе лежал открытый ноутбук и кружка с недопитым чаем стояла рядом. Взгляд — уставший и смазанный, словно припорошенный песком, — был направлен вперед, за белоснежные занавески. Дальше, за многоэтажками, раскинулся район, ведущий к главному офису СО. Образ вечернего разговора в её голове был настолько ясен, словно это случилось всего пару секунд назад. Переведя взгляд на монитор, она не смогла скрыть улыбки и томный вздох усталости — письмо из СО с приглашением на экзамен висело во вкладках уведомлений, как еще не раскрытый клад. — Надеюсь, я не пожалею. — прошептала она, опускаясь на кровать, изголодавшись по отдыху, тяготясь мыслями и внутренними терзаниями. На руке быстро проступил синяк — словно боевой раскрас, и ощущение жжения и колющих болей где-то под грудью напоминало о прошедшей ночи. Она вздохнула. — Черт бы тебя побрал, Хошина Соширо.