глава вторая: нужно бежать в два раза быстрее, чтобы куда-то попасть...

Утро. Ноги давились пылью, летящей по обе стороны от спортивных кроссовок, душились перевязанными шнурками — болели, кричали, моля о помощи. Сакура дышала отрывисто. Вдох. Неровный выдох. Кашель. Выдох. Вдох. Выдох… Пятый километр был уже позади, когда ноги предательски подкосились, уводя тело вслед за собой. Сакура успела извернуться в последний момент, надавить на ноги посильнее, шипя от боли, и с принуждением вытянуть себя вверх по дуге. В голове метались ворохом мысли, тревога и несколько стадий принятия ситуации — Сакуре оставалось только корчиться в гримасе, вспоминая копну фиолетовых волос и алые глаза из-под челки; легкое подташнивающее чувство возникало каждый раз, когда образ Соширо всплывал в сознании. Клубки пара ютились, словно нуждающийся любовник, у подсохших на легком морозце холодной осени губ. Глотку рвало от проникающего под кожу острого дыхания и одновременно от невыносимой сухости. Хотелось пить. Сакура отчаянно облизывала губы в надежде получить хоть толику как никогда нужной влаги. Измучено провела окоченевшими пальцами по испарине на лбу — всё-таки она была слишком мерзлявой — и выдохнула — надломленно и обиженно. «Зачем я вообще в это ввязалась?!» — в сердцах спрашивала себя она последние четыре месяца. С того злополучного дня Сакура читала этот вопрос про себя как мантру, и неизменно каждый раз, искренне или на автомате, отвечала себе: «Чтобы уделать Соширо!». В первый месяц были нескончаемые торги: каждый раз Сакура открывала в себе что-то новое в попытке дать слабину и найти отговорку, чтобы перестать так жить... Всё началось с ночи. Дождь лил как из ведра, натыкаясь на высеченные человеком и природой преграды — он стучал, стучал, создавая понятный только себе ритм, затмевая бранный монолог на освещённой тусклостью лампы кухне. Сакура бродила, словно неприкаянный призрак, из комнаты в комнату, раскидывая вещи и разговаривая вслух. В ход пошли и ругательства, и попытки договориться, и слезные мольбы, и устрашающий говор. Сакура металась, словно загнанный в клетку зверь, когда наконец окончательное осознание ситуации не спустилось на неё серой липкой тучей. Где-то возле полуночи она обессилено скатилась на пол, поджав ноги к телу, безучастно смотря вперёд: — Я поспорила с Хошина... Я поспорила с Хошина Соширо... — тускло пропищала она, и ухмылка, отдававшая в горле болезненным смехом, скривилась на её губах. — Твою мать. Минуты тянулись долго. Сакура уже точно не знала, сколько просидела так у прикроватной тумбы — изнемождённая и заплаканная, она обнаружила себя на пару секунд в порыве сил, взбирающуюся на кровать, а потом уже днём следующего дня. Вопреки промелькнувшей мысли о тёплом солнечном зареве, Сакура с трудом разлепила глаза, столкнувшись с белесостью неба. Дождя не было. Но и солнца тоже. Было только белое небо — покрывало серых облаков, устилавших всё пространство без единого просвета. Тяжёлый вздох коснулся рёбер, страдальчески подняв и опустив грудь. Сакура почувствовала, словно с этим вздохом что-то внутри неё, а может, и снаружи, стало неустанно отваливаться. Глаза щипало, словно в них без тени сострадания метнули охапку песка, вынуждая Сакуру то и дело протирать их в тщетных попытках проморгаться. Сакура подумала: как было бы здорово, если бы мохнатый тёплый комочек свалился на неё прямо сейчас — придавил своим тельцем и ласково-ласково нуждался рядом в любви. Она прикрыла глаза, оставив тщетные попытки спасти глаза от удушающей сухости, и, свернувшись клубочком, обняла себя под колени, тяжко вздохнула, отдавая одеялу тепло. Она с детства мечтала о собаке... Ей не была важна порода — она просто была в восторге от этих чудесных созданий, настолько преданных и ласковых, что щемило сердце. Иногда она ловила себя на мысли, что, наверное, она — ужасная эгоистка. Ведь где-то внутри, под тенью праведных искренних чувств: желания защищать, дарить любовь и быть рядом, закралось и безудержное ощущение необходимости быть причастной. Быть выбранной. Каждый раз после этого острого осознания Сакура закрывала глаза и отгоняла всяческие мысли о собаке... «Как я могу взять в свою жизнь, под свою ответственность новую жизнь, если несу в себе такое ужасное желание?!» — думала она. «Но разве чувствовать себя нужной — это не естественное человеческое чувство?» Сакура приоткрыла глаза. Кто-то когда-то спросил её об этом... Возможно, Миюки, когда она только пришла на работу. Ведь, кажется, разговор шёл о питомцах. Пальцы кольнуло в попытках осознания. Воспоминания, как переваренная в тысячу раз каша, тягучим комковатым потоком растекались в сознании, путая больше, чем давая ответ на вопрос. Кто-то спросил её... Кто-то... Веки предательски сомкнулись вновь, когда Сакура отчаянно пыталась вспомнить детали разговора. Кажется, была весна, начало весны. Было тепло, в воздухе пахло цветами и кожей. Вокруг сновал шум покачивающихся новорожденных листьев на ветру и разноголосие разговоров — казалось, о чём-то по очереди и о чём-то конкретном. О выпуске... Запах дерева, твёрдость поверхности и тёплая рука, разворошившая ворох волос на макушке... — Если ты прямо сейчас не проснёшься — я нарисую тебе непристойность на лбу маркером, — ехидным шёпотом прозвучало где-то у макушки. Тяжесть чьей-то руки, теплота ладони, переплетение пальцев в вьющихся волосах — заставили Сакуру поёжиться от табуна мурашек, пробежавших по спине. Лоб разрезала морщинистая дуга от скрестившихся бровей над переносицей, стон благоговения от крепкого сна разрезал воздух. Сакура гулко вздохнула, приподнимаясь над партой и потягиваясь. Волосы разбушевались чернявой волной, встряхнувшись и спадая обратно на плечи. Спину кольнуло усталыми затекшими мышцами, заставляя разлепить заспанные глаза и широко зевнуть. — О-о-о, соня! — тёплый палец коснулся щеки, создав ямку от собственного давления. — Вот она! — будущая капитанша собственной персоной! Сакура закатила только что открывшиеся глаза, метнув голубоглазый взгляд вправо. Хошина сидел на соседней парте, облокотившись на неё бедром и вытянувшись к Сакуре почти всем корпусом. Прежде закрытые глаза сверкали под ясным, заспанным после зимней спячки весенним солнцем. На лице распласталась, довольно примостившись, ехидная улыбка — всем своим видом показывая искренний смех. Сакура вздохнула. — Ну что ты за человек, Хошина! Нет в тебе ни сострадания, ни порядочности! Нет, чтобы утешить усталую бедную девушку — то есть меня — от неожиданности бытия или по крайней мере сделать лучшее в данном случае — не мешать. Нет! Ты выбираешь поступать по своему — мешать и ехидничать! — театрально охнув, Сакура приложила руку к сердцу, всем своим видом показывая измывательский вид, до которого её довёл Хошина (и его палец, всё ещё упиравшийся в щёку), и потерянную возможность отоспаться в моменте. Хошина драматично выдохнул — униженный и оскорблённый. — Я — человек искренней благодетели — падаю к твоим ногам, нижайше прося прощения за прерывание столь чудесного события, как твой сон. — Сакура не удержалась и хихикнула со смеху. Хошина пригрозил ей пальцем, изящно приложив свою вторую руку ко лбу, вздыхая, — Пропади я пропадом, ирод, за столь вопиющую ошибку… — Ты всё ещё тыкаешь мне в щёку пальцем... — ухватившись тонкими пальчиками за руку, чуть потянула ворот рубашки Сакура. — Тихо! — шикнул Хошина, чуть надавив на её щёку и одновременно отталкиваясь от столешницы, примыкая ближе, — Я хоть и ирод окаянный, но честь имею, благодетель из меня тот ещё. — Обняв руками обе щеки девушки, чуть наклонился, — Извини за испорченный сон, но ещё чуть-чуть — и ты проспишь репетицию церемонии. Сакура громко ойкнула, метнула взгляд на часы и прикрикнула: — Бля-ять!! Хошина рядом прыснул со смеху, сжав губы и чуть отходя. — Ещё немного — и будешь получать своё звание и подразделение на окраине Токио… Ещё немного… — Ещё немного, — шепнула Сакура, когда воздух разрезал едкий звук мобильного рингтона. В горле першило, кололо едким ударом, словно кто-то пытался проколоть её изнутри маленьким ножичком. В глазах блестело от слёз, то и дело сбегающих из век и размазывающихся по горячим щекам. Тело горело: пылало жаром вулкана, обдавая всё вокруг истошной влажной испариной. Липкость пота скользила, приклеивалась к простыням, свободной футболке, рукам и ногам, оставляя после себя прозрачный отпечаток прохлады, быстро сменяющийся новой порцией жара. Сакура гулко закряхтела в тщетной попытке привстать на локтях, чтобы дотянуться до прикроватной тумбы, где, искромётно сверкая и чуть ли не подпрыгивая, орал телефон. Пальцы дошли до горячего кирпичика, еле-еле удержав его на весу. Сакура успела увидеть на экране «Миюки», когда приняла звонок и хрипло прошептала: — Алло? — ГОСПОДИ! Сакура, ГДЕ ТЕБЯ ЧЕРТИ НОСЯТ!???! Ты дома?! ГДЕ ТЫ?! Всё в порядке?! Я ЧУТЬ С УМА НЕ СОШЛА!! От тебя ни слуху, ни духу, я уже перепугалась, что с тобой что-то случилось!!!... — орала Миюки. Сакура громко зажмурилась, скривившись и закашлявшись от разрезавшей горло хриплой боли. — Миюки, — начала она тихо, вяло, болезненно, — тише, пожалуйста. Что случилось? — БОЖЕ! Что у тебя с голосом? Ты что, заболела? Плохо себя чувствуешь? Где ты вообще? — снизив уровень децибел, наверное, всего на пару миллиметров, продолжала лепетать Миюки. Сакура морщила лоб, пытаясь унять нарастающую головную боль. — Я дома. Миюки, пожалуйста, тише. И объясни, что случилось. На несколько мгновений повисла тишина, словно по ту сторону звонка до не родимого слушателя наконец-то что-то дошло. Затем был тихий выдох, и Миюки продолжила шепотом: — Ты пропала почти на двое суток. Ни звонка, ни сообщения. К тому же у тебя сегодня вечером были планы в кофейне, а ты так и не пришла. Я волновалась за тебя. — голос её звучал извиняюще-виновато и, к стыду Сакуры, очень убаюкивающе. Неимоверных усилий стоило не шмякнуться обратно лицом в подушку, а наоборот — окончательно сесть. Только сейчас, разлепив глаза и как следует проморгавшись для фокусировки внимания, Сакура увидела, что за окном распласталась тьма. Мимолётный взгляд на экран телефона: почти восемь вечера. Блять. — Уф, Миюки, я, кажется, проспала почти двадцать часов или что-то около того, — по ту сторону трубки громко ахнули, — и, кажется, у меня появилась проблема. Если честно, я не совсем понимаю, как её решить. Голос звучал изнывающе: что-то среднее между жалобностью и безысходностью. Сакуре оставалось только двигать ногтем указательного пальца по кутикуле большого, сдирая его в кровь и мясо. В носу щипало, под глазами готовилась выкатиться слезинка, которую Сакура беспощадно стерла, шмякнув носом. В голове пронеслось лишь: «Как же я устала». — Это всё из-за Хошина, да? — мягко спросила Миюки. — Не знаю. Наверное. Вроде того, — прикусив губу, пролепетала Сакура, рассматривая свои босые истоптанные пятки, — мы поспорили. — Поспорили? — Угу. На то, что я стану командиром взвода за год и обгоню его в звании. На желание… типа… — Стой-стой-стой! Командир взвода? Ты что, возвращаешься в СО?! Сакура приподняла голову, устремив взгляд вперёд. По затылку и мышцам шеи кольнуло, распрямившись, затёкшая боль, но Сакура почти не обратила на неё внимания — смотрела на себя в зеркало напротив. Бледная, осунувшаяся, с замыленным взглядом и глазами, спрятавшимися под синяками-мешками, худая, костлявая и безкомпромисно-уставшая. Сакура смотрела. Думала. Она не выглядела как воительница, как герой, сметающий всё на своём пути, как тот, за кем пойдут и кому доверятся. Она видела человека. Уставшего, забитого и забытого. Но человека. И почему-то именно это осознание кольнуло в ней больше всего. «Я просто человек. Просто женщина. Не герой, не спаситель, не гений. Но я растопчу Хошина и всех, кто встанет на моём пути». Брови сломались над глазами, пылающие голубоватым светом искренней ненависти. Сакура думала о том, что она ничтожна. Что в ней сейчас хватит сил разве что встать с кровати, а навыков для убийства кайдзю — лишь чтобы просто убежать от них. Но едкая насмешливая ухмылка разрезала её лицо: «Так даже лучше! Пусть у меня будет такой уровень! Пусть я буду ничтожной и жалкой! Чтобы моё триумфальное становление командиром выглядело ещё ярче! Ещё невозможнее!» Сакура выдохнула, и впервые за долгое время искренняя улыбка гордости разрезала её лицо. По ту сторону трубки прокашлялись, мягко интересуясь, здесь ли Сакура. Миюки звучала взволнованно, и Сакура почувствовала укол сожаления и стыда за то, что заставила ждать, волноваться, переживать… — Да. Прости, Миюки, я задумалась. Да, похоже, я… возвращаюсь в СО. Но если честно, у меня совсем нет никакого плана и… я не совсем понимаю, что делать. Точнее вообще не понимаю. Миюки задумчиво промолчала, а немного погодя пролепетала: — До кофейни сегодня дойти сможешь? — Аэ. Да? Но работник из меня такой себе сегодня будет… — Неважно. Давай собирайся, приводи себя в порядок и приходи, хорошо? — Да, хорошо. Спасибо, Миюки. Раздался мягкий звук, который Сакура так и не смогла определить — то ли вдох, то ли выдох, то ли Миюки хихикнула, но трубку в любом случае повесила. Наступила тишина. Вернее, так Сакуре показалось на пару секунд. Темнота и тишина обволокли её на мгновение, запечатали в своих объятиях-тисках, и на секунду Сакура почувствовала спокойствие. Оно мгновенное, словно облако, слегка прохладное и умиротворяющее, сменилось лёгким треском работающего холодильника, звуком подтекающего крана - с понятной лишь ему периодичностью падающих капель - шелест занавесок, раздуваемых лёгким вечерним ветерком. Запах летней прохлады окутал комнату, медленно подползая к кровати, заставляя раскалённую жаром девушку ощутить дрожь в теле от холода. Сакура съёжилась на кровати, искренне желая замуровать себя в одеяло и продолжить лежать. Личина из зеркала напротив неодобрительно сморщилась. «Куда пропал твой запал?! Ты что, уже сдулась?» Холод, пробирающийся под кожу мурашками, соревнуясь с потом по скорости замерзания, вдруг стал таким неважным и мелким. Сакура шмыгнула носом. Нет, она не сдалась, она не отказывается от своих слов. Она утрёт нос Хошина и заставит его… — Извинится, наверное… — пролепетала она, когда кончики пальцев коснулись деревянного пола. — Извинится и в колени упадёт за своё поведение. Голос дрожал. И Сакура смела это на холод — только холод и ничего больше. Так будет легче игнорировать всё остальное, что, пыхтя, щебечет над ушком странно-непонятными мыслями, оседает где-то в ямке между ключицами, скатывается капельками пота по позвонкам на спине и скручивается где-то внизу живота, заставляя ноги предателями скручиваться, подрагивать и ломаться. — Так хватит! Окончательно вскочив на ноги, вскрикнула Сакура, о чём сразу пожалела, споткнувшись о головокружение. Руки нащупали тумбу рядом, в тщетных попытках остаться на плаву, пока в голове расползались, соревнуясь в кровавой дуэли, темнота и боль. И всё-таки это так тяжело. Коридор встретил их необычной тишиной, подкравшись словно неродимый спутник, желающий напугать. Солнце мерило шагами окна, заглядывая в каждую щель — туда, куда только можно дотянуться. И тёплый весенний ветерок был его спутником, окружая пространство своим естеством, развивая чёрные смольные и исиня-фиолетовые волосы. Хошина повернул голову влево, в сторону расслабленно шагающей рядом Сакуры. — Что ты имеешь в виду? — спросил он. — Тяжело быть одному. Особенно на службе, особенно в СО, — нерасторопно, прожёвывая каждое слово, проговорила она. Хошина помолчал, взвешивая внутри её реплику, и, выдохнув тонкой улыбкой, обращённой на улицу через окно, молвил: — Но ты не одна. Вокруг тебя — друзья, напарники, коллеги. Люди, разделяющие с тобой одно дело, одну миссию, одну цель. Сакура остановилась резко и аккуратно, заставив Хошина сделать шаг вперёд и с изумлением, подняв брови, обернуться. — Ты не чувствуешь себя одиноко? — спросила она, голос её звучал мягко, спокойно, словно аккуратное касание к спящему, боясь разбудить; глаза сверкали голубизной неба, почти полупрозрачной, отсвечивая в солнечных лучах. — Думаю, нет. — Ты не чувствуешь, что окружён людьми и всё равно один? — У меня есть друзья, хорошие знакомые… И у тебя есть. Сакура кивнула, легко прикусив губу. — Значит, ты не одинок? Хошина приоткрыл веки, позволяя душе через алые глаза взглянуть на неё. — Нет, — отчеканил он мягко, но твёрдо, и чуть погодя добавил: — А ты? Сакура помолчала, разглядывая что-то, что Хошина не мог уловить сам: в лепестках недавно распустившихся листьев на деревьях, в облаках, мирно снующих по небу словно овечки по пастбищу, и, в конце концов, в его собственном лице. Молчание затянулось. — Я рада, что ты не один. Это хорошо. Ведь знаешь, как будто бы страшнее смерти может быть только одиночество…

***

Капли сновали туда-сюда бескрайним потоком по телу, напоминая Сакуре покрутить кран, чтобы было не так холодно, но она лишь крепче держалась за борт ванны, позволяя воде быть такой, какая она есть, и в жаркой истоме выхватывать ртом воздух в попытках отдышаться. Шум отдавался в сознании где-то на затворках, обдавая собой все воспоминания. Сакура пыталась забыть. Искоренить. Вычленить. И распотрошить воспоминания — те, которые жгли изнутри жаром сильнее, чем раскалённая лава, держали верёвку у горла, грозя неминуемо задушить, и в очередной раз напоминали, насколько она одинока. Рука скользила по складкам в попытках дотянуться, привести всё в чувство. Взбудоражить и взорвать. Внизу пылало, горело, напоминая о том постоянном ноющем желании. Сакура металась, спиной обдавая себя холодом, сильнее прижимаясь к прохладной стене ванны. Пальцы лепетали, дразнили, ныли под чувственным клитором, когда она думала о нём… о его колышущейся челке, снующей из стороны в сторону, о мерцающих глазах, горящих жаждой и искристым желанием, о нежной улыбке, которая терзала её сознание. О его теле — сильном, подтянутом, стройном — и о силе его рук, которые держали её крепче, чем она могла представить, и терзали лучше, чем могла ожидать. О ритме его движений, наполняющем всё её сознание, напоминая о необходимости, возбуждении, о том, как она нуждалась. — Черт бы тебя побрал! — бессвязно мурлычет она, задыхаясь в слезах. Голова откидывается назад — единственная попытка убежать, скрыться, найти хоть каплю сомнения в этих желаниях. Но руки продолжают движение — танцуют, распаляясь всё больше, давя и быстро двигаясь, заставляя ноги выгибаться в тщетных попытках остановить их, а голос дрожать и показывать искренность через чувственный стон на фоне шума воды. Сакура отчаянно мотает головой, в последней попытке искоренить этот чёртов образ из головы — Хошина, склонившийся над ней. Чувственный, теплый, любвеобильный. Отдающий ей всё в немом доказательстве своей любви и страсти, и она – нуждающаяся и получающая под ним, скулит и мурлычет пришептывая его имя на ухо. Губы сжаты в тонкую линию, глаза неустанно жмурятся, когда Сакура нажимает пальцами изнутри, ускоряясь в отчаянной попытке достать до конца ускользающей мысли. Она представляет его: запыхавшегося, покрасневшего, потного и грязного, целующего её губы и шепчущего что-то бессвязное, но всё ещё остающегося рядом. Оргазм настигает её внезапно. Сдавливая легкие, выкручивая мышцы и заставляя остановиться, и почувствовать  желание, ускользающее от нее сквозь пальцы, и между тем удовлетворение от приложенных усилий. Сакура задыхается в попытках отдышаться, вытирает проступившие слезы и моет лицо под прохладной водой, явно холоднее той, в которой она моется обычно. Стыд и злость еще не успели закрасться внутрь и обжиться корнями по глубже, потому она выдыхает – протяжно и удовлетворенно, прикрывая глаза. - Хоть какая-то от тебя будет польза

***

Время перевалило уже за девять, когда Сакура приближалась к кофейне. То тут, то там разбросались огоньки от фонарей и вывесок, но на удивление, периодически она натыкалась на темные участки улицы, сквозь которые хоть что-то просматривалось только при сильном напряжении глаз. Ещё больше её удивило то, что привычный пейзаж: окна в занавесках и выключенные уличные фонари — так и не предстали перед ней. Вместо этого мягкий свет обволакивал окна снаружи, приоткрывая маленькую завесу тайны, скрывающую тьму ступенек и двери. Внутри робко и аккуратно зажглись настольные лампы, мягко распространяя теплый свет на барную стойку, которая тоже слегка освещалась снизу. В коридоре за занавесками мелькнула фигура Миюки, бастро прошмыгнувшая мимо. Сакура зацепилась за ее взглядом чуть дольше обычного. Непривычное, скользкое ощущение кольнуло где-то в груди. Воспоминания пронзили и обожгли её, заставив руки дергаться от желанию развернуться и уйти. Но она лишь сильнее мотнула головой и, отгоняя это странное наваждение, шагнула вперед, открыв дверь. Внутри её встретило тепло — ощутимое и чувственное, — и сильный аромат кофе, словно струящийся сквозь фигуру. Сакура вдохнула полной грудью, прикрыв глаза и замерев с шарфом в руках, который начала снимать. Ей нравилось это место: круглые, аккуратные столики из красного дерева, мягкие стулья с шерстяной обивкой, напоминающей овечью шерсть, разбросанные по всему пространству светильники, украшения и ковры с пушистым ворсом. И, конечно, панорамные окна по всему периметру, даже на потолке! Застежки на куртке приятно щелкнули — одна за другой — когда Сакура расстегивала ее, проходя к барной зоне. Ее любимое место. Теплая, почти родительская улыбка, казавшаяся с благоговением, коснулась ее лица, когда она осмотрелась. Бело-красная стойка, шкафы по периметру, разнообразное оборудование для заваривания кофе, кофемашина с желтыми чашками и, конечно, сервизы — любимые и родные аккуратно расположенные вдоль стен. Сакура выдохнула, улыбка будто приросла к лицу навсегда. "Если бы могла, я бы тут работала всю жизнь…" — подумала она. — О! Ты уже здесь! Миюки ворвалась спонтанно: налетев с объятиями со спины, из-за чего не успеваешь ни обернуться, ни капитулировать. Сакуре осталось только негромко ойкнуть и принять телячьи нежности подруги, пусть и не надолго. — Я думала, ты придешь позже, — продолжила Миюки, отстраняясь и улыбающаяся ярче солнца. Сакура мотнула головой. — Когда? Ночью? Я не настолько безответственная, — ответила с удивлением, приподнимая бровь Сакура. Миюки хихикнула. Выглядела она словно провинившийся котенок: большеглазая, маленькая, с капной пушистых, словно овечка, волос, растущих на ней будто она одуванчик. Сакура улыбнулась своей мысли смотря на подругу: смешная и милая, вот и вся Миюки. — Я чего тебя позвала-то, — хлопнула в ладоши, мгновенно оживившись. — Ямамото-сан здесь. Хочет с тобой поговорить. — Кивнув, будто больше самой себе, сказала Миюки, став раскачиваться с пятки на носок. Сакура ощепенилась, заземлившись, словно как после хорошей пьянки, когда ты вдруг резко отрезвляешься. Взгляд метнулся вперед по периметру, молча выискивая силуэт в полумраке. Миюки, заметив ищущий взгляд добавила: — Он в стафф-зоне, разбирается с зерном. Просил, чтобы, когда ты придешь, ты подошла к нему. Так что иди, а я займусь закрытием — всё сделаю быстро. Хорошо? — и искренне улыбнулась, чуть детски. Сакура кивнула. Но больше механически, чем осознано. Ладони предательски запотели, а в глазах проступил легкий испуг от скорого разговора. Миюки, словно самый проницательный челврек на земле, остановилась, перестав перекатываться с пятки на носок и взяв в свои ладони пальчики Сакуры обняла их, прижав к своему сердцу: — Всё будет хорошо. Нет причин для сомнений или страха. Даже если разговор будет сложным — я рядом и поддержу тебя. — Она прикрыла глаза и тепло улыбнулась. — Думаю, всё пройдет отлично. Так что ступай! Легонько подтолкнув Сакуру вперед к скрытым за занавесками коридорам, Миюки улыбнулась ей напоследок и прошмыгнула в сторону окон, собираясь их закрыть занавесками. Сакура посмотрела ей вслед. Сердце наполнилось теплом и чувственностью, в пальцах заиграло покалывание. Страх чуть отпустил — не полностью, но всё же — внутри оставался, как внутренняя броня. И всё-таки она чувствовала себя словно с мечом в руках: даже если на нее нападет дракон, она сможет с этим побороться. Со всеми этими мыслями она шагнула за воображаемый занавес, растворяясь в темноте коридора… Но разве чувствовать себя нужной это не естественное человеческое чувство?» Сакура посмотрела вперёд. Перед ней стоял Хошина: чуть впереди, босые ноги в песке. Рубашка, свободная и расстегнутая, словно танцевала с ветром. Волосы колыхались, отражая алое солнце, ярким фиолетовым оттенком. Она не могла разглядеть его лица — сидела чуть сзади, лишь его спина — величественный силуэт, уверенный, чувственный. — Не знаю, — прошептала она, спустя несколько минут, разрезая тишину звуком колыхающейся воды и шума ветра, — Я думаю, я этого не достойна и не имею права на это. Как могу получить это — просто так, без причины? Песок под нагами приятно остужал пальцы, заполняя собой любое свободное пространство. Сакура смотрела на то, как её пальцы утопают в нем, скрещиваясь и принимая его естество. Внутри кипело, горело, громыхая чувство словно это что-то не правильное. Что они сидят здесь и обсуждают это… так не должно быть. Она подняла взгляд, когда его рука коснулась её подбородка, мягко призывая к этому. Лицо его было спокойно — словно мрамор, застывшее и зацементированное в вечности. Алые глаза стремились пройти сквозь неё, проникнуть в мысли, в душу, — и Сакура чувствовала это всем существом. Он молчал. Недолго, но ощутимо. Теплота его пальцев заставила её предательски сглотнуть, а взгляд — увести. Когда он присел напротив, сокращая расстояние, Сакура охнула. — Ты достойна этого, потому что ты есть. — произнес он. Ветер колыхал их одежду и волосы. Песок скользил между ними, создавая свою размеренную симфонию. И солнце — нервничая быть — словно случайный зритель их встречи. Когда их губы встретились в коротком, нежном поцелуе… Поезд мчался вперед, отбивая ритмичные удары колес. Сакура смотрела в окно, прижав голову к двери. Воспоминания пронзили сознание — и она сжала губы, скривившись. — Это была ошибка… — тихо прошептала она, прикрыв глаза, в надежде, что хотя бы во сне Хошина не доберется до её сердца, до её души.

***

Ноги жгло. Словно вулканическое пекло проникло в каждую мышцу, каждую нервную клеточку, устроив кровавую битву — то и дело отдавая покалываниями и болью при малейшем движении. Икры жалобно подрагивали и стонали. Ветер обдувал лицо прохладным липким слоем, напоминая о поздней осени. Сакура протяжно вздохнула. В уголках глаз скопились слезы — и разочарования, и усталости, и злости — всё вместе. Она изо всех сил старалась отдышаться, чтобы прийти в себя. Почти тридцать километров было позади, и ей казалось, будто она умирает. "Подумать только! — пронеслось в голове. — И это я столько бежала в лучшие годы! Какой кошмар!" Ещё один жалобный стон вырвался из горла, протяжный и подавленный. До весны оставалось не так много времени: нужно было подать заявление, сдать теоретический экзамен, а до начала лета — пройти практику. Всего полгода. Звучит много, но на практике — без постоянных тренировок — целый год кажется бездонной пропастью. Единственное, что оставалось — надеяться и работать не покладая рук, чтобы хоть немного приблизиться к своему прежнему уровню. А лучше — обогнать его и прийти на экзамен с результатами, которые казались нереальными или грозившихся закончится смертельной авантюрой из-за переутомления. Когда Сакура третий раз свалилась на спину с отчаянным стоном и хрипами, она всерьез подумала о том, чтобы всё бросить. Эта мысль, словно острый нож, прорезала тело и разум, наполняя грудь сладким спокойствием и сомнением одновременно. А что, если оставить всё? Дом, привычный быт, этих людей, город Токио… Может, уехать к родителям, остаться на ферме?... Медленно распахнув веки, она встретилась глазами с чернотой ночного неба. — Получается, я действительно лохушка, — прошептала она. Колышущиеся травинки, окружающие её тело и ветер молчаливо отвечали ей, словно давая возможность прочувствовать каждое слово, каждое переживание. Сакура ощущала себя жалкой, словно всё, что она когда-то говорила себе — оказалось правдой. Ничтожная. Неумеха. Бесталанная. Бесцельная. Неудачница. Руки коснулись земли, вгребая её в плоть — под ногтями расползалась грязь и трава, — мерцание её попыток. Губы поджались от боли, лицо искривилось, и она прикусила щеку, хныкая. На копчик она села с болью в мышцах настолько сильной, что мерцало в глазах, а со лба водопадом покатил пот. Тяжкий вдох и снова прикус щеки, кряхтя и сжимаясь. Перевернувшись, всплакивая и постанывая, Сакура перебралась на четвереньки и дрожащими словно молодые осинки на ветру ногами встала. Пошатнулась, опасно кочнувшись, и, расправив руки, заставила себя устоять. Поза выглядела ужасно — это было очевидно. Но страшнее всего была её слабость. Сакура представила фиолетовую макушку впереди и, сдвинув брови, словно щиты, выдерживая баланс руками, медленно пошла к дороге вызвать такси... Облака мягко освещали ей путь лунным сиянием, в который вплетались неоновые вывески и уличные фонари. Людей уже не было — все разбрелись по домам. Прислонившись к стене, ожидая машину, Сакура промелькнула глазами в подсчете по окнам смотрящего на нее дома. Из ста окон - семьдесят восемь горели светом. — Наверное, дома кто-то ждет… Подумала она и прикусила губу, когда в груди защемило, стоило ей представить слегка мерцающую светом прихожую, из которой веяло разве что холодом. Ни тени принятия, ни капли ощущения дома. В такси она садилась с тяжелым сердцем, настолько ноющем, что боль в ногах поутихла, скрываясь за пазухой страха и тоски. И в голове крутилось только одно – только бы уснуть.