глава третья: шаг назад, чтобы прыгнуть вперёд

Тяжкий выдох. И Сакура отложила надежду на хороший сон. Солнце вставало. В тонкую щель занавески и окна любопытно проскользнула первая тень поднимающегося рассвета. Разваливающаяся и прозрачная она, эта тень, юркнула в кровать Сакуры, мазнув по её лицу языком пламени. Сакура смотрела на неё. Сквозь неё. Тело ломило, дрожало, в пытающейся попытке смириться с тревожной глупостью его хозяйки. И Сакура подумала: будь это просто обычный день, то она бы написала слезное извинение-сообщение и не пришла бы (хотя, зная её, пришла бы к обеду, как всегда). Но сегодня ни везения, ни шанса, ни выбора не было на горизонте, как Сакура ни пыталась их рассмотреть — хоть это и была очень скверная попытка на «пол шишечки». Соседками пристроились рядом: смирение и принятие. От одной встал ком в горле, от другой навернулись слёзы. Грузом упала на плечи тоска, сжимающая в тиски острую, ноющую боль. Сакура рвано выдохнула, на секунду прикрыв глаза, позволив маленькой детской слезинке вынырнуть из складки глаза и растечься каплей по лицу. Шмыгнула носом. Села в кровати — со второй попытки, игнорируя головокружение, встряхивающее голову. Опустила ноги на пол — он лизнул её по пяткам холодом — вздрогнула. Мышцы покалывали, ныли и крикивали тихим хрипом: «Прекрати! Прекрати! Прекрати!» Но Сакура покрепче задушила их хилый протест и, качнувшись, встала. Тяжело выдохнула. Мысли бесформенной кучей накидывались друг на друга, словно ком; катались по сторонам разума, ударяясь о стенки колючей головной болью. — Я не поступлю. — Всё кончено. — Какой глупый… глупый спор! — Жила бы спокойно. — Это всё Соширо виноват! — Как же я устала… — Я никчемная… Последняя мысль укусила за язык, когда Сакура, помедлив, осознала её. — Я никчемная? — проговорила она в пустоту и ухмыльнулась. — Тоже мне новость! И шагнула к рассвету.

***

На пороге её встретила закрытая дверь. Словно давняя знакомая, настолько давняя, что очертания её лица при размышлении становились смутно знакомыми. Сакура подумала, что в действительности давно не видела её такой утром. Она перестала приходить раньше всех, когда Хозяйка забеспокоилась о её здоровье и недосыпе, ссылаясь на мешки под глазами и бледный вид. Хозяин запретил ей приходить в кофейню раньше, чем за полчаса до открытия. И она повиновалась. Неустанно высыпаясь, она восстановила режим. Не сразу, конечно. С перерывами и перекатываниями, кочками с засыпаниями под ночь и остановками по бессоницам. Но всё же — вырулить в более-менее эфемерную стабильность, не вредящую её здоровью, у Сакуры получилось. А потом появился Хошина Соширо. При мысли о нём Сакура болезненно скривилась, словно кто-то наступил ей со всей дури на ногу, а она — вся такая добрая и вежливая — промолчала. Ещё и удивилась, что он здесь стоит. Хотя здесь ей и положено стоять. — Вот только где? Сакура огляделась. — В кофейне, конечно?! Где ещё? И для пущей уверенности (больше своей) кивнула головой, выводя замок на двери внутрь себя, чтобы продеть в него аккуратный металлический ключ. Он переливался, отсвечивая голубо-серым в едином над головой свете фонаря, словно маленькое сокровище. Дверь звонко отперлась с громким «щёлк» и, чуть присмотревшись к ранней гостье, вежливо пригласила: — Отворяй! Сакура остановилась на мгновение… «Мгновение» — прожёвывала это слово по буквам, коснувшись гладкой деревянной поверхности. — Как давно я не слышала тебя первой,» — подумала она. Дверь тянула. Ждала. Она всегда ждёт. Сакуру. Даже если, как любят говорить взрослые, она, Сакура, уйдёт «навсегда», то есть «на очень долгий срок» — она будет ждать. Сакура поджала губы и толкнула дверь. Это будет долгий день.

***

День летел словно гоночный болид по трассе. Сакура даже не заметила, как сменилось её неспешное, аккуратное, вдумчивое открытие на волну посетителей и быстро мчащийся день. Кружки стучали, посуда гремела, кофемашина кряхтела и пшикала, издавая долгое «бррр» — переодически. Кофемолка делала тоненькое «бзззз», потом ещё одно короткое «бз» и замолкала, ненадолго, — и много, много-много разговоров развалившихся в пространстве кофейни — всё это объединилось в понятную Сакуре какофонию. Быструю, шумную, многозадачную. Улыбка до ушей не сходила с её лица. Даже тяжесть в теле и ноющая боль в ногах (особенно) не смогли перебить щенячью радость где-то под сердцем. Когда Сакура посмотрела на часы, было уже «15:32». Сакура хлопнула глазами и прикусила губу, издав тяжёлый вздох. Руки держались: одна за ручку питчера, другая — за ручку форсунки. Молоко бурлило, шипело и утопало в воронке, уносив всё с собой. Сакура обвела взглядом зал. Большой и округлый, он огибал барную стойку, стоящую в центре, по дуге. Впереди, за просторными столиками по всему периметру, простирался стеклянный садик с маленьким прудиком и скамеечкой. И забор, тянущийся второстепенной могучей изгородью. Иногда Сакура думала, что кофейней мир и ограничивался. Настолько изолированно щемило под сердцем, — но потом на глаза бросались уголки многоэтажек над забором, и в редких, но ярких моментах открытия входной двери она видела его… этот мир. Шумящий, бегущий, с волнами людей, спешащих туда-сюда, бесцельно и с целью; дома, появляющиеся словно из ниоткуда, — и щемящее под глазами чувство, которое заполоняло изнутри яркой мыслью: «Мир такой огромный». Хотя это было очевидно. В такие моменты, как и сейчас, Сакура ловила в свете своей души тонкую, подрагивающую бабочку грусти — которая, как правило, крошилась в руках прежде, чем Сакура успевала её рассмотреть. А всё из-за мысли: «Завтра я тоже буду тут». Но завтра она здесь не будет. Отпустила ручку, выключила форсунку, отступила, чуть-чуть вытерла соплу, лежащей на мармите тряпкой, — выпустила пар… «Завтра меня здесь не будет». И — взгляд в молоко. Упругая, тонкая пенка вращалась из стороны в сторону под механическим движением руки Сакуры: она вращала питчер по кругу. Так молоко медленнее расслаивалось. Взяла кружку с кофе, влила аккуратный тюльпан и поставила на круглый поднос: Голубая чашечка с лотосами, рядом чизкейк на цветочной тарелочке (два кусочка) и фильтр в чайнике с маленьким белым компаньоном с голубой окаймой. «Такая красота», — подумала Сакура. Подняла глаза. Люди сидели, присаживались, заходили, разваливались, говорили, молчали, читали, смотрели, любовались, слушали музыку, уходили, прощались, знакомились, встречались, держались за руки, жестикулировали, наслаждались и делились. За каждым столом по чуть-чуть ей хотелось задержаться. Подойти сказать, как это важно для неё. Как она… Прикусила язык. Опустила взгляд. Щипало под ресницами. — Всё хорошо? Забираю? — прощебетала Миюки, радостно и задорно. — Угу. Всё нормально. — не поднимая взгляд, монотонно выдавила улыбку. Скрипнул поднос, звякнула посуда, очертились мерным стуком каблучков шаги. Сакура подняла взгляд. Солнце очерчивало пространство, растворяясь в чашках, преломлялось в чайниках, отсвечивало солнечными зайчиками, обрамляло пушистые волосы пылким светом и слабо проникало повсюду. Был послеполуденное зарево. Так светло. Так хорошо. Запах кофе и молока, голоса — какофония-музыка, свет из окна и улыбки в глазах и на губах. Сакура ущипнула себя за руку, пробегая мимо Миюки, когда та вернулась. — Я перекурить, — успела пролепетать Сакура, снимая фартук. В спину шёпотом уточнили: — А ты разве куришь? Вышла через главную дверь, обогнула большую часть дома, спряталась за кустами на лавочке. Ноги вытянула, выдохнула, на пару секунд прикрыла глаза. День шёл. И Сакура чувствовала это всеми фибрами души. Не так же, как обычно, когда это данность времени, нет, по-другому, по-новому. Словно от этого зависела жизнь или хотя бы примерно так же, как если бы вы были точно уверены: это будет переломный момент. И Сакура чувствовала этот переломный момент. За деревянной преградой шумела, гудела, выливалась другая какофония, новая, непривычная, разливался весь остальной «мир». Как если бы кофейня была отдельным «миром», а весь остальной мир был бы другим «миром». Миром, к которому Сакура была безразлична, от которого бежала, пряталась в кровати и говорила только шёпотом. Принято говорить: «Мой дом — моя крепость». Так вот, для Сакуры «дом» напоминал перевалочный пункт или хижину в лесу, в которую всегда можно вернуться, несмотря на время и расстояние. А кофейня? Кофейня была домом. И Сакура была его хозяйкой, любимой жительницей и любимой гостьей. — Почему же всё так происходит? — монотонно и глухо шепнула она. Ответом стал гудок велосипеда и многоликое многоголосье шума за «стеной».

***

Смеркалось. Сакура устало разогнула спину с лёгким хрипом и мычанием. Устало ссаднило в ногах и ныло в голове — насыщенно на события, как всегда. Не без тени усмешки заметила, что боль хоть и чувствуется, всё-таки остаётся второстепенной спутницей, молчаливо сопровождающей в этом странствии самобичевания. Наверное, скоро она должна вернуться в форму… От мысли об этом у Сакуры засосало под ложечкой. Она обвела взглядом почти опустевший зал — столы, стулья, стены — Сакура не постеснялась бы сказать, что за время работы выучила всё вдоль и поперёк, и если быть совсем честной, она даже не представляла, что может быть не здесь… Сама эта мысль — липкая и чужеродная — камнем преткновения напоминала о себе и заставляла думать. Думать. Думать. Думать. От этого кружилась голова и пересыхало в горле. Словно Сакура стоит на грани полувидимой грани — у которой нет выхода, кроме как падать. Последние гости уходили громко и долго. Прощались, неловко мялись, хихикали и неловко чесали затылки — кажется, первое свидание, подумала Сакура, мельком смерив их взглядом. Два студента. Молодые, светящиеся, открытые. Сакура смотрела на их аккуратную подступь друг к другу в попытке прощупать оппонента на намёки романтической заинтересованности и ловила себя на странном ощущении дежавю и тотальной чужеродности. Откашлялась. Першение так и ссаднило в горле, не желая уходить, как и повылезавшие из щелей памяти воспоминания. Сакура мотнула головой, отгоняя наваждение. Не хватало снова погрузиться в эти мгновения, в эти чувства… В мысли, наполненные им. Посмотрела ещё раз в зал — он окончательно опустел, обнажая свою чистую наготу перед той, кого не боялся и принимал со всеми почестями. Миюки шуршала в подсобке, перебирая разного рода инвентарь для дальнейшего удобства в подсчёте инвентаризации. Бар уже замыли, и Сакура думала, что больше-то ей в целом делать здесь нечего, но ноги словно намертво замурованые на месте, не желали двигаться. Однажды ей сказали: «Отказывайся от этого словно пластырь сдираешь — быстро: будет больно, но только поначалу, потом будет легче». И Сакура хотела в это верить. Да вот только пластырь она не отодрала, а медленно и мучительно, с садистическим страданием мазохиста отклеивала его от себя самой же. Приклеивала обратно и снова по-новой. Это напоминало битву с тенью — мнимая попытка смириться с тем, что уже свершилось и в чём осталось только опустить руки. Неожиданно подкатил ком к горлу. Защипало в глазах. Осознание, как удар металлической битой по голове, пришло так же быстро, как и ушло вновь — она сюда не вернётся. Возможно никогда. Потому что… потому что она может просто не вернуться. И это было логично. По многим причинам. Но Сакура очень чётко ощутила этот страх — страх смерти. Вспомнила тёмный коридор и два горящих глаза во тьме. Хватку на лодыжке и лужу крови, о которую безбожно споткнулась в панике. Крики — свои, чужие — и тьму. Непроглядную. Необъятную. Неосязаемую. И от того настолько пугающую, что замирает сердце. Сакура сжалась внутри, как комок ваты, приобняв себя за плечи и уткнувшись подбородком в грудь. Нижняя губа предательски задрожала, когда она попыталась тихонько шмыгнуть носом. Всё это было невыносимо. Словно взаперти, обнашивая на себе кандалы да цепи, Сакура ощущала свою никчёмность перед этим страхом с большой буквы С. Перед его многоликостью и разнообразием форм Сакура ощущала себя маленькой девочкой в голубом платьице и с жёлтым шариком. Слишком маленькая. Слишком слабая. Слишком недостаточная. Как и для того, чтобы быть здесь, — пронеслось в голове быстрее, чем удалось представить. Странная мысль, чужеродная, но сейчас казавшаяся такой правильной, словно единственная верная истина, оказавшаяся в руках потерявшегося. Миюки всё ещё шебуршала на складе. А Сакура подумала, что если уйдёт сейчас — вряд ли за ней хватятся.

***

— Спасибо за твою работу и удачи! Сакура смотрела на сообщение, боясь моргнуть — хвать — и его нету. Но сообщение было. Миюки написала его почти сразу, как Сакура ушла, а она прочитала его уже глубокой ночью. Она подсматривала. Дожидалась, может быть, Миюки напишет что-то ещё, и сначала, где-то спустя пару часов после сообщения, Сакура поймала себя на чешущемся ощущении обиды и мысли: «И это всё?»; а потом она подумала о том, что ушла. Просто ушла. Не сказала «пока», не обняла, не поделилась словами. Просто оставила всё как есть, словно её и не было. Где-то внутри скребли кошки, и Сакура думала, что, наверное, поступает очень неправильно, но пальцы так и остались лежащими и неподвижными. Они так и не написали, а она так и не сказала. Была глубокая, едва-едва бьющаяся в предрассветных оттенках неба, ночь. Сакура отложила телефон и посмотрела в окно. Завтра начнётся спор. До этого была только подготовка, о чём Сакура получила сообщение в письме от самого Хошины примерно спустя месяц после их диалога. Хотела ещё написать, что справится, и так была себе благодарна, что этого не сделала. На одну только подготовку и утверждение себя на экзамене ушло полгода. И это только начало. Она ведь могла бы легко не пройти. В сердце щемило от одной только мысли о поражении, и ещё больше — о победе. И почему-то Сакура думала, что проиграла уже тогда, когда Хошина только посмотрел на неё… Светало.