Глава 3

Лиам ненавидел шум после вина. Сначала он казался живым, признаком успеха, признания силы. Смех становился громче, жесты шире, голоса свободнее. Победа начинала звучать убедительнее, когда ее повторяли десятки уст.Но он всегда знал что в этом шуме легче всего теряется главное. Он слушал Мариана Тейлора, который уже третий раз рассказывал о двух зайцах и одной стреле. Кивал в нужных местах. Позволял своему близкому приятелю Сайрусу возвышать его до божества. Улыбался Лайле Верн, слишком громко шепчущей о своем очередном фанате.  Всё было правильно. Всё шло по плану. И всё это не имело значения. Потому что его внимание было приковано к одному единственному движению. К тонким пальцам Элис, сжимающим красную скатерть.Она смеялась. Она отвечала. Идеально играя свою роль.Но он видел. Видел, как её взгляд на долю секунды ускользал в сторону. Видел, как напрягалась ее челюсть когда кто-то произносил слово «союз». Видел, как она переставала слышать собеседника, даже если продолжала кивать.Ему не нравилось, когда её мысли принадлежали не ему. Он сделал это почти неосознанно - позволил своим пальцам коснуться её руки.Тепло.Она вздрогнула. Этот микроскопический импульс удовольствия был почти неприличным. Она хотела отстраниться и он почувствовал это. Поэтому сжал ее ладонь мягче, не приказ, не демонстрация, а напоминание. Ты здесь. Ты со мной. На нас смотрят. Она замерла. Когда их взгляды встретились, он увидел в её глазах не покорность и не протест, а бурю, которую она отчаянно держала под замком. И это пьянило сильнее любого вина.Но в этой буре был не только он. И это отрезвляло. Он слишком хорошо запомнил тот момент - второй поклон. Не театральный, не громкий. Тихий. Почти личный. Шут знал, что делает. Слова о королеве, которая сама выбирает первый ход, были сказаны залу, но предназначались ей И она услышала. Лиам заметил это. Заметил как ее дыхание сбилось на пол секунды. Как ее пальцы дрогнули на бокале. Как ее внимание стало острым, живым. Не таким каким оно было во время разговоров с ним. Шут заставил ее чувствовать. Эта мысль неприятно царапнула изнутри. Пальцы Лиама чуть сильнее сомкнулись вокруг ее ладони, почти незаметно для окружающих. Не больно, но тверже. Он поймал себя на том что ищет в зале фигуру шута. Инстинктивно. Почти хищно. Хотел увидеть, наблюдает ли тот. Хотел убедиться, что Финн понимает границы. И в то же время его раздражало, что он вообще об этом думает. Ревновать к шуту - унизительно. Но еще более унизительно чувствовать что ее взгляд может оживать не только рядом с ним. Принц наклонился ближе. Достаточно близко, чтобы его голос растворился в шуме и остался только для нее. -Вы сегодня рассеяны. Это не похоже на вас. Она улыбнулась. -Победы слишком утомительны, Ваше Высочество. Они слишком громкие. Его пальцы переместились выше по ее запястью. Не грубо. Почти заботливо. -Тогда держитесь за меня. Это звучало как предложение. Но было распоряжением.Она чувствовала как зал сжимается. Как свечи горят слишком ярко. Как ткань платья тяжелеет на плечах. Слуга в этот момент наклонился, наполняя ее бокал. Локоть сдвинулся.Бокал качнулся.Красное вино пролилось на светлый шёлк. Вздохи. Чей то приглушенный возглас. СуетаПятно расползалось по ткани, как кровь по снегу.И впервые за вечер ей стало легче дышать. -Всё в порядке, - произнёс ровно Лиам, но в его голосе звучала тихая тревога. — Принцессе требуется минута уединения. Он отпустил её руку, но не спеша, как будто сам боится нарушить границы. -Не заставляйте меня ждать. Элис кивнула, не отвечая, и повернулась к выходу из зала. Шум и блеск остались позади, как тяжелое покрывало, которое она сняла одним движением.Она шла, не чувствуя под собой ног, и только когда тяжелая портьера отделила ее от всех, позволила себе выдохнуть. Воздух коридора обжег легкие — живой, холодный, настоящий. Её дыхание выровнялось, но сердце ещё стучало — резкие ощущения от вина, от прикосновения, от взгляда Лиама.  Принцесса шла медленно, чувствуя, как холодный воздух слегка обжигает щеки. Каждый звук казался слишком громким после глухого шума бала. Ее взгляд скользил по узорам света на стенах, по отражениям люстр. И вдруг плавное движение заставило ее остановиться. Маленький белый лепесток лилии, медленно поднимался и опускался на порывах лёгкого ветерка, проскользнувшего через приоткрытую дверь балкона. Он игрался с воздухом, кружился, едва заметно подпрыгивая на холодной каменной плитке. Лепесток был точно таким же, как те, что сейчас украшали ее волосы. Она сделала шаг вперед, и он чуть сдвинулся, как будто приглашая ее следовать за ним. Приблизившись к двери, принцесса заметила фигуру, стоявшую к ней спиной. Узнавание пришло мгновенно — ещё до того, как она разглядела силуэт. В полутьме его костюм утратил изумрудный блеск, став почти чёрным, сливаясь с ночной тенью. Лишь колокольчики на головном уборе ловили лунный свет и тихо мерцали, выдавая его присутствие. Финн опирался ладонями о холодные каменные перила и смотрел вниз, в сад, где темнота казалась гуще и глубже, чем должна была быть. - Финн... - выдохнула Элис. Её шаги стали осторожнее, почти бесшумными. Он резко обернулся. На его лице, ещё мгновение назад серьёзном и сосредоточенном, вспыхнула привычная улыбка — лёгкая, беззаботная. Подойдя ближе, Элис остановилась в нескольких шагах от него. Лунный свет ложился на каменные плиты тонкой серебристой полосой, разрезая балкон на свет и тень. Финн смотрел на неё — внимательно, слишком внимательно для шута. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на линии губ, будто проверяя, дрожат ли они. Затем медленно опустился ниже.Он увидел пятно.Красное вино расползлось по светлому шёлку неровным, тревожным цветком. Ткань потяжелела, потемнела, будто впитала в себя не напиток, а все взгляды сегодняшнего вечера. Улыбка на его лице исчезла без следа. - Вы... - он оборвал себя. Голос прозвучал ниже, чем обычно. - Это кровь? Вопрос сорвался слишком быстро, почти резко. В нём не было ни тени насмешки.Элис покачала головой. - Всего лишь вино. Она произнесла это спокойно, но дыхание всё ещё было неровным, будто лёгкие не успели забыть духоту зала. Финн не ответил сразу. Его пальцы медленно сжались на каменных перилах. Костяшки побелели. Он отвёл взгляд в сторону сада, будто пытался удержать что-то внутри — раздражение, злость, импульс вернуться в зал. - Они были неосторожны, - тихо сказал он. Это звучало не как вопрос и не как констатация. Скорее как обвинение, адресованное тем, кто остался за дверями. Элис протянула к нему руку, и когда пальцы разомкнулись парень увидел белый лепесток на ее ладони. Финн замер. Его обычно подвижное, живое лицо на мгновение превратилось в неподвижную маску. Взгляд метнулся от лепестка к её глазам — быстро, остро. В этом взгляде не было веселья. Была почти животная вспышка страха, смешанная с яростью на самого себя за неосторожность. - Кажется, вы это уронили,- сказала она с легкой улыбкой. Напряжение на его лице стало почти видимым. Он не протянул руку сразу. Финн словно взвешивал: стоит ли отрицать, стоит ли превратить это в очередное представление? Шут молчал слишком долго. Тишина между ними стала плотной. Он смотрел на её ладонь, и в этом взгляде читалось нелепое, почти детское отчаяние человека, чья самая охраняемая тайна вдруг оказалась выставлена на свет божий. - Уронил? - наконец переспросил он. Его голос утратил прежнюю мелодичность, став сухим и надтреснутым. - Должно быть ветер нынче слишком вороват. Таскает из моих карманов всякий мусор и подбрасывает под ноги принцессам. Он попытался усмехнуться, но губы лишь дернулись в неровной кривой. Его взгляд метнулся к волосам Элис. Та же лилия. Тот же холодный, ослепительно-белый цвет. - Это не мусор, Финн, - мягко возразила она, сделав полшага вперед. - Я нашла его там, где вы стояли мгновение назад. И теперь мне кажется, что я знаю, откуда сегодня перед моими покоями взялся этот цветок. Садовники всегда приносят розы, но не знают что я не переношу их запах. Он смотрел на неё с затаенным ужасом, ожидая, что сейчас за этой догадкой последует осознание. Что она вспомнит древние легенды о лилии Кадиса. Его жизнь сейчас висела на тонкой нити её осведомленности. Но Элис продолжала смотреть на него с той же спокойной, чуть усталой теплотой. В её глазах не было ни тени подозрения. Лишь благодарность. - Спасибо, Финн, - тихо произнесла она. - В этом замке мало кто заботится о том что я не выношу. Все смотрят на корону, и никто на меня. Финн замер. Секунда, вторая. И вдруг он выдохнул. Громко, рвано, как человек, который только что вынырнул из ледяной воды. Напряжение в плечах лопнуло, и он почти обмяк, привалившись спиной к каменной ограде. Она не знала. Она не видела подтекста. Для неё это было просто проявлением дружеской заботы, чудачеством шута, который оказался внимательнее принца. - О, ну конечно! - Его голос мгновенно обрел прежнюю гибкость, а на лицо вернулась маска нагловатого веселья. - Садовники слишком заняты подстриганием кустов, чтобы думать о нежных чувствах принцесс. А у шутов, знаете ли, работа такая - замечать то, что другие топчут сапогами. Он молниеносным движением, почти фокусом, смахнул лепесток с её ладони и подбросил его вверх. - Считайте это моим маленьким бунтом против цветочного однообразия, Ваше Высочество, - Финн отвесил ей глубокий, театральный поклон, и колокольчики на его колпаке весело, беззаботно зазвенели. - Но умоляю, не говорите принцу. Он решит что я претендую на должность его главного флориста, а я терпеть не могу возиться в земле. Элис смотрела на него, и мир вокруг, казалось, замедлил свой бег. Финн стоял совсем рядом, и она впервые заметила, что от него пахнет не вином и пылью театральных подмостков, а горькой полынью и дождем. - Вы рискуете, Финн, - прошептала она вспомнив его слова на банкете, и её голос дрогнул.  - Принц не любит тех, кто смотрит на его сокровища слишком долго. Финн сделал шаг назад, медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление. Его рука скользнула к одному из многочисленных карманов его костюма. - Сокровища хранят в сундуках, Ваше Высочество, - он склонил голову набок, и один из колокольчиков издал одинокий, чистый звук. - А вас он держит в кулаке. Это большая разница. Он протянул ей руку. Но на его ладони был не новый фокус. Он держал крошечный, почти прозрачный лоскуток хлопка расшитый серебряной нитью. Элис охнула — это был край её платка, который она потеряла в саду еще неделю назад. - Я искала его - выдохнула она, протягивая руку, чтобы забрать ткань. Но Финн не спешил отдавать. Его пальцы на мгновение накрыли её ладонь, удерживая платок между ними. Это было мимолетное прикосновение, но в нем было больше нежности, чем во всех официальных жестах Лиама. - Я знаю, - тихо сказал он. Его взгляд стал невыносимо серьезным. - Я храню его у сердца не потому, что я вор. А потому, что это единственная вещь в этом замке, которая еще помнит тепло ваших рук, а не холод ваших обязанностей. Он медлено вложил платок в её ладонь, и его большой палец едва заметно погладил её запястье, где кожа была самой тонкой. Но в тот же миг что-то мелькнуло в его глазах - тень, спохватившаяся мысль, - и он отдернул руку быстрее, чем следовало. Словно сам испугался собственной смелости. - Когда вам станет совсем тяжело дышать в его объятиях, просто коснитесь этого хлопка. И знайте что есть человек, который видит вас настоящую. Не принцессу. Не союзницу. А девушку, которая любит белые лилии и боится темноты коридоров. В этот момент за дверью раздался голос Лиама, зовущий стражу. Гнев принца нарастал.Финн преобразился в одно мгновение. Он отпрыгнул к перилам, его лицо снова превратилось в маску беззаботного безумства а улыбка стала еще шире.  - Бегите, золушка! - крикнул он, перепрыгивая через каменное ограждение балкона. - Карета превращается в тыкву, а ваш принц - в очень голодного волка! Он исчез в темноте сада, бесшумно, как тень, оставив после себя лишь слабый звон, затихший в ночном воздухе. Элис сунула платок в корсаж, чувствуя, как ткань согревает кожу. Когда Лиам ворвался на балкон, его лицо было красным от ярости, но она встретила его взгляд с несвойственным ей спокойствием. Остановился в шаге от нее. Руки держал при себе, но Элис видела, как пульсирует жилка на его виске. — С кем вы говорили? — спросил он, и в этом почти спокойном голосе было больше угрозы, чем в любом крике.- Я слышал звон. — Вам показалось, Лиам, — ответила она, и на её губах заиграла легкая, едва заметная улыбка, предназначенная не ему. — Это просто ветер играл с подвесками на люстрах. — Ветер? — Лиам прищурился, оглядывая пустой балкон. Его взгляд сканировал тени, задерживаясь на колышущихся занавесях. — Ветер не смеется, Элис. И у ветра нет колокольчиков. Он не кричал. Напротив, его голос стал тише, приобретая ту вкрадчивую глубину, которая пугала придворных больше, чем любой гнев. Принц осторожно взял её за руку — не так крепко, как в зале, но достаточно надежно, чтобы она чувствовала границы его контроля. — Вы дрожите, — заметил он, и в его глазах промелькнула странная смесь досады и искреннего беспокойства. — Вино холодное, а вечер выдался слишком длинным. Вам не следовало выходить сюда одной. Он потянулся к её волосам. Элис замерла, но Лиам лишь поправил белую лилию, которая едва не соскользнула вниз. Его пальцы на мгновение коснулись её кожи, и это прикосновение было почти нежным, если не считать того, что оно ощущалось как проверка собственности. — Идёмте, — сказал Лиам, и это не было предложением. Он не ждал ответа. Его рука уже лежала на её талии — тяжелая, уверенная, не терпящая возражений. Не больно, но так, чтобы она чувствовала, любое сопротивление будет бесполезно. Он повёл её прочь от балкона, прочь от коридора, где ещё витал слабый запах мокрой земли. Элис бросила последний взгляд в темноту сада. Там никого не было. Только ветер шевелил кусты и как ей показалось где-то далеко, почти неслышно, затихал его смех. — Ваше платье испорчено. Вы не можете вернуться в зал в таком виде. — Я могу позвать горничную, — ответила Элис, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я провожу вас сам. Он повёл её по галерее. Шаги гулко отдавались в тишине, и Элис вдруг остро осознала, что здесь нет ни стражи, ни слуг, никого. Только они двое. И его пальцы, впивающиеся в её талию сквозь ткань. Они подошли к двери её покоев. Лиам толкнул створку, не спрашивая разрешения, и вошёл первым, увлекая её за собой. В гостиной горел камин — слуги всегда поддерживали огонь, даже когда принцессы не было. Тепло ударило в лицо, смешиваясь с холодом, въевшимся в кожу на балконе.Лиам закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко. — Сними это, — сказал он, кивая на запятнанное платье. Элис замерла. — Я позову горничную. — Я здесь Она подняла на него глаза. В его взгляде не было похоти — по крайней мере, не той, грубой, которой она научилась бояться. Было что-то иное. Опьянение не столько вином, сколько ею. Её присутствием. Её беззащитностью в этом тяжелом, чужом платье с пятном на боку. — Лиам... — Я помню, — перебил он, делая шаг к ней. — Я помню, как ты боялась темноты. Ты просила оставить свечу у кровати. Ты говорила, что тени шевелятся. Он остановился в шаге. Протянул руку и коснулся её подбородка, заставляя смотреть на себя. — Я думал, ты вырастешь и перестанешь бояться. А ты просто научилась прятать страхи глубже. — Люди растут, — тихо сказала Элис. — Люди — да. — Его большой палец провел по её нижней губе, едва касаясь. — Принцессы — нет. Принцессы остаются детьми, которых выдают замуж. Она хотела отстраниться, но он не позволил. Его рука скользнула с подбородка на затылок, пальцы запутались в волосах, чуть потянули, заставляя запрокинуть голову.— Ты пахнешь ветром, — сказал он, склоняясь ближе. — И этим своим цветком. Глупый цветок. Холодный. Белый. Тебе идут розы. Красные. Как кровь. Как вино. — Ты пьян, Лиам. — Трезвее, чем был когда-либо. Он поцеловал её.Это не был жесткий, требовательный поцелуй собственника. Это было что-то другое — медленное, тягучее, почти нежное. Его губы двигались лениво, смакуя, будто он пробовал вино, которое боялся расплескать. Рука на затылке держала крепко, но не больно, вторая легла на талию, притягивая ближе.Элис замерла. Не отвечала. Не отталкивала.Она считала удары его сердца. Слишком частые. Слишком живые для человека, который всегда всё контролирует.Он оторвался от её губ на секунду, чтобы прошептать — Ты даже не представляешь, Элис. Как долго я ждал. Как долго смотрел. Ты выросла у меня на глазах, а я всё не мог... не мог коснуться. И снова поцеловал. Глубже. Жаднее.Его рука на талии сжалась сильнее, прижимая её к себе. Он делал это не грубо, но настойчиво, будто хотел стереть границу между их телами, доказать себе, что она — его. Что никто не смеет смотреть на неё так, как смотрел этот шут. Что никто не смеет заставлять её дышать иначе.И в этот момент его пальцы наткнулись на что-то под тканью.Маленькое. Плотное. Чужое.Он замер.Поцелуй оборвался резко, будто кто-то щелкнул выключателем. Лиам отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Его рука всё ещё лежала на её талии, но пальцы больше не гладили — они давили, ощупывая контур спрятанного предмета. — Что это? — спросил он тихо. Голос потерял всю свою пьяную сладость. Стал острым. Трезвым. — Там, — он чуть надавил пальцами. — Под тканью. Что ты прячешь? Элис молчала. Сердце ухнуло вниз и застряло где-то в районе колен. Лиам не стал ждать ответа. Его пальцы скользнули выше, к вырезу корсажа, и прежде чем она успела отшатнуться, он вытащил платок. Крошечный. Почти прозрачный. — Полынь, — сказал он тихо. — И дождь. Он поднес платок к лицу еще раз. Вдохнул глубже. Элис смотрела на него и не дышала. — Странно, — протянул Лиам, разглядывая ткань на свет. — Ты пахнешь своими цветами. Белыми. А это... это пахнет совсем другим. Он перевел взгляд на нее. В глазах — пьяная, тягучая муть, сквозь которую пробивалось что-то острое.  Он разжал пальцы, и платок упал в воздух, медленно, как тот лепесток на балконе, кружась, опустился на пол между ними. — Ты встречалась с кем-то на балконе? — Я была одна. — Тогда почему твой платок, который ты потеряла неделю назад, вдруг появляется сегодня? И пахнет не тобой? — Я не знаю, чем он пахнет. Я нашла его в коридоре, когда выходила из зала. Он лежал у стены. Я обрадовалась, что нашлась пропажа, и сунула за корсаж. Всё. Лиам моргнул. Муть в глазах чуть рассеялась, уступая место чему-то похожему на надежду. Он хотел верить. Он всегда хотел верить, когда дело касалось её. — В коридоре, — повторил он. — Ты права, — выдохнул он ей в макушку. — Ты была одна. Конечно, ты была одна. Он поцеловал её в висок. Медленно. Почти благоговейно. — Я просто... — его губы скользнули ниже, к виску, к скуле, — Этот вечер. Эти люди. Этот шут. Имя Финна повисло в воздухе невысказанным проклятием. — Он смотрел на тебя. Губы Лиама коснулись ее шеи. Это был не поцелуй — скорее укус, горячее, влажное прикосновение губ к точке, где пульс бился сильнее всего. Он хотел чувствовать её жизнь под своими губами. Хотел, чтобы её кожа запомнила его тепло, его запах, его присутствие. — Лиам... — Тш-ш-ш. Его язык коснулся солоноватой кожи, медленно, почти лениво провёл вверх, к мочке уха. Руки на плечах сжались, притягивая ближе, вжимая в него так, что она чувствовала каждую пуговицу его камзола. — Я уезжаю завтра на рассвете, — прошептал он ей в шею, и его дыхание обжигало. — На две недели. Может, дольше. Отец требует моего присутствия в северных землях. Он оторвался от её кожи ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. В его зрачках плескалась та самая буря, которую Элис так старательно прятала от всех — только у Лиама она была дикой, необузданной, опасной.На шее принцессы, чуть ниже линии челюсти, расплывалось тёмное влажное пятно, которое уже начинало наливаться багровым. Он провёл по нему большим пальцем — довольно, медленно, — и усмехнулся. — Теперь все будут знать, — сказал он тихо, почти ласково. — Даже когда меня не будет рядом. Лиам выдохнул. Напряжение в его плечах чуть ослабло. Он поцеловал её в уголок губ — коротко, сухо, почти целомудренно после того, что было минуту назад. — Я пришлю весточку, как доберусь, — сказал он, отступая на шаг. Он развернулся и пошёл к двери. У порога остановился. Не оборачиваясь, бросил — Выброси это. Оно пахнет не тобой. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал почти облегчением. Элис стояла посреди комнаты, глядя на упавший на пол кусочек ткани. Её пальцы сами собой потянулись к шее, к месту, которое горело огнём. Она коснулась — и поморщилась. Кожа уже начала опухать под пальцами.Она подошла к зеркалу. Из темноты на неё смотрела девушка с растрёпанными волосами, испорченным платьем и тёмно-багровым пятном на шее. Там, где его не спрячешь ни воротником, ни волосами. Она провела пальцем по засосу. Что это было? Мысль пришла не сразу. Сначала была только пустота — холодная, звенящая тишина после того, как за ним закрылась дверь. А потом пустоту начали заполнять вопросы. Почему я не оттолкнула его? Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Эта девушка в зеркале стояла и позволяла. Позволяла себя трогать. Позволяла себя целовать. Позволяла оставлять на своей коже эти багровые следы. — Я не хотела, — сказала она вслух, и голос прозвучал глухо, неуверенно. — Я не хотела. Но тогда почему? Элис попыталась вспомнить тот момент — его губы на своей шее, его руки на талии, его дыхание, обжигающее кожу. И не могла найти в своей памяти того самого момента, когда должна была сказать «нет». Когда должна была отстраниться. Когда должна была хотя бы попытаться. Я просто стояла. Эта мысль оказалась тяжелее всего. Не потому что ей понравилось — нет. А потому что она не сопротивлялась. Потому что в какую-то секунду её тело перестало ей принадлежать, перестало слушаться, замерло, как у кролика перед удавом. — Я испугалась, — прошептала она, пробуя это объяснение на вкус. — Я просто испугалась. Но ложь чувствовалась сразу. Страх был. Но не тот, от которого бегут. Странный, тягучий страх, который приковывает к месту, который заставляет замереть и ждать, что будет дальше. Который смешивается с чем-то тёмным, запретным — любопытством? Жаждой быть нужной? Желанием чувствовать себя живой после стольких лет ледяной пустоты? Что со мной не так? Она закрыла глаза, пытаясь выдавить из себя этот вопрос. Но ответа не было. Только противный, липкий осадок где-то глубоко внутри — не столько от его прикосновений, сколько от собственного бездействия. Но где-то ещё глубже, в самом тёмном углу сознания, шевельнулось что-то другое. Тихое. Почти незаметное. Элис открыла глаза и снова посмотрела на засос. Багровый. Чужой. Метка собственника на коже человека, который не смог сказать «нет». — Две недели, — выдохнула она. — Его не будет две недели. В голосе не было облегчения. Только тихая, усталая растерянность. Потому что она не знала, что будет делать, когда он вернётся. Снова стоять и молчать? Снова позволять?  Она наклонилась и подняла платок. Поднесла к лицу. Вдохнула. Горькая полынь. Запах дождя. И вдруг внутри что-то дрогнуло. Не облегчение — нет. Скорее узнавание. Этот запах принадлежал другому миру. Миру, где на неё смотрели и видели не вещь, не трофей, не территорию. Миру, где с ней говорили, а не приказывали. Миру, где можно было исчезнуть в ночи и не оставлять на коже следов. Он напомнил ей, что она вообще способна что-то чувствовать. Что она живая. Что она есть. Элис прижала платок к груди, прямо туда, где под рёбрами медленно, тяжело билось сердце. И вдруг почувствовала, как к горлу подступает что-то тёплое, почти слезливое — не благодарность даже, а просто тоска по чему-то, чего у неё никогда не было. Финн. Имя пришло само. Тихий выдох в пустоту комнаты. — Спасибо, Финн, — прошептала она в пустоту. — За то, что видишь. За то, что был. За то, что ушёл. Она не знала, услышит ли он эти слова когда-нибудь. Но сейчас это было неважно. Важно было только то, что рядом с ним она впервые за долгое время чувствовала себя не принцессой, не вещью в чужих руках. Она чувствовала себя Элис.