Глава 4

Солнце врезалось в глаза, даже сквозь тяжёлый лен штор. Элис не сразу поняла, где находится. Тело было чужим — тяжёлым, разбитым, будто по нему прошлись сапогами. Она перевернулась на спину и замерла. Шея горела. Память вернулась раньше, чем она успела проснуться. Его губы. Его дыхание, обжигающее кожу. И её собственное бездействие, тяжёлое, как свинцовое одеяло. Элис рывком поднялась и подошла к зеркалу. пятно было темнее чем она думала. Вчера, при тусклом свете свечей, оно казалось просто багровым следом. Сейчас, в безжалостных лучах утра, оно выглядело как клеймо. Тёмно-лиловое, с синеватыми разводами по краям — как пятно на сгнившем яблоке. То самое, которое проступает изнутри, когда красивый румянец оказывается только маской, а под ней уже чернота, пустота. — Проклятие, — выдохнула она. Элис рванула шкатулку с украшениями. Жемчуг — слишком светлый, только подчеркнёт. Бриллианты — холодные, чужие. Черная. Широкая. Бархатная лента как траурная повязка по свободе, которой у неё никогда не было Она приложила её к шее. Закрывает. Почти. Дрожащими пальцами Элис попыталась завязать бант перед зеркалом. Лента скользила, не слушалась, концы выпадали из рук. Узел выходил кривым, то слишком тугим, то болтающимся. Она стиснула зубы до скрежета и затянула так, что край ленты впился в кожу выше пятна. — Отлично — прошептала она собственному отражению. — Ты прекрасна. Горничная вошла без стука — старая привычка, которую Элис всегда терпела, но сегодня это показалось личным оскорблением. Девушка замерла на пороге. Её взгляд метнулся к шее принцессы, задержался и сразу упал в пол. Но перед этим в глазах вспыхнуло что-то странное — не просто удивление, а подтверждение. Словно она ждала увидеть это. — Доброе утро, Ваше Высочество. Платье для проводов готово. — Оставь. — Но Ваше Высочество, нужно помочь одеться... — Я сказала, оставь. Голос прозвучал резче, чем Элис планировала. Горничная поклонилась и исчезла за дверью быстрее, чем мышь. Элис закрыла глаза и заставила себя дышать. Глубоко. Ровно. Она принцесса. Она носит корону. Она не имеет права срываться на прислуге только потому, что на её шее цветёт гниль. Но когда она вышла в коридор, оказалось, что это только начало. Слуги опускали взгляды. Все. Двое лакеев, нёсших поднос с бельём, шарахнулись к стене. Молодой конюх, пробегавший мимо с седлом, споткнулся на ровном месте, уставившись на её шею, и покраснел так, что слился с ковром. Пожилая уборщица, мывшая пол не подняла головы, но Элис видела, как её глаза скользнули вбок, оценивая, запоминая. Это было хуже, чем открытое разглядывание. Элис шла по галерее, и каждый шаг отдавался в висках. Она чувствовала эти взгляды кожей — короткие, вороватые, приклеивающиеся к шее и отскакивающие, будто обожжённые. Воздух в коридоре стал густым, как кисель. Злость росла с каждым шагом. На Лиама. На себя. На этих людей с их жадными, любопытными глазами, для которых её личная драма — всего лишь сплетня за ужином. Она сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Конечно, они знали. Замок — это паутина, где любая ниточка дрожит во всех углах сразу. Кто-то видел, как Лиам выходил из её комнаты вчера ночью. Кто-то слышал шаги. А сегодня утром та же горничная, что застала её перед зеркалом, наверняка уже облетела всю прислугу с новостью. Кто-то шепнул за её спиной. Элис не разобрала слов, но интонация была хуже любого оскорбления. Она ускорила шаг. Площадь перед замком была залита утренним солнцем. Оно било в глаза, отражалось от доспехов стражи, от позолоты на экиперовке лошадей, от полированных рукоятей мечей. Лиам стоял в центре этого блеска, как его источник. Чёрный плащ, серебряные застёжки, идеальная осанка. Он разговаривал с капитаном стражи, но едва Элис ступила на плиты, его взгляд метнулся к ней.Она видела, как он её сканирует. Платье. Волосы. Лента на шее.Уголок его губ дёрнулся — не улыбка, нет. Удовлетворение. — Ваше Высочество, — капитан стражи поклонился и отошёл, оставляя их вдвоём. Лиам шагнул к ней. Слишком близко. Сразу, без предисловий. — Вы рано, — сказал он. — Я думал, вы будете отсыпаться после вчерашнего. — Я пришла проводить вас, как подобает. — Как подобает, — повторил он, и его взгляд снова упал на её шею. — Красивая лента. Новая? Элис молчала. Лиам улыбнулся — той самой улыбкой, которую придворные называли «ослепительной», а она называла «волчьей». Его рука поднялась к её  лицу, пальцы скользнули по щеке, затем ниже, к подбородку, к шее. — Позвольте, — прошептал он почти ласково. — Лента развязалась. — Лиам, не надо. Она перехватила его запястье. Слишком поздно. Одним лёгким, почти небрежным движением он дёрнул конец ленты. Чёрный атлас скользнул по коже и упал вниз, повиснув на его пальцах,  как трофей. Она зажмурилась. Сейчас начнётся. Сейчас эти взгляды вонзятся в неё со всех сторон. Сейчас она услышит их шёпот, их смешки, их притворный восторг. Сейчас толпа сожрёт её глазами. Но вместо этого она почувствовала тепло. Лиам шагнул ближе. Не отступил, не отошёл — шагнул. Вплотную. Так близко, что его грудь оказалась в дюйме от её лица. Он закрыл её собой. Спиной к толпе. Лицом к ней. Элис не сразу поняла, что произошло. Только что она стояла открытая всем ветрам и взглядам — и вдруг эти взгляды упёрлись в чужую спину. В широкие плечи наследного принца. Толпа за его спиной замерла. Они не видели её шею. Они видели только спину Лиама. Только чёрное сукно, только идеальную осанку, только руку, которую он поднял, будто поправляя ей волосы — а на самом деле закрывая последний просвет, последнюю возможность заглянуть. Лиам смотрел на неё сверху вниз. Близко. Очень близко. В его глазах плясало что-то тёмное, торжествующее. Но он смотрел не только на неё. Элис проследила его взгляд и поняла. Он смотрел поверх её плеча. Туда, где за её спиной, метрах в десяти, одиноко стоял Финн.Лиам закрыл её от всех. Кроме него. Элис смотрела в глаза Лиама и видела в них ледяной триумф. Он даже не пытался скрывать. Зачем? Тот, для кого это представление, всё равно не подойдёт. Не посмеет. Не сможет. — Не дёргайся, — прошептал Лиам одними губами. — Я просто верну ленту на место. Идеальный жених, прощающийся с идеальной невестой. Медленно, почти лениво, он расправил её на пальцах, разглаживая складки. Его глаза всё ещё смотрели поверх её плеча. — Вот так, — прошептал он, затягивая узел. — Теперь никто не увидит. Лента легла идеально — ровно, красиво, закрывая каждый миллиметр багровой кожи. Лиам поправил бант, чуть сместил его в сторону, к самому уху. Провёл большим пальцем по её скуле. Она стояла не дыша, и только ресницы дрогнули, когда его рука в последний раз скользнула по её лицу. — Идеально, — сказал он громко. Для толпы. Площадь за спиной Лиама стояла в напряжённом молчании. И вдруг тишину расколол звук.Одинокий хлопок.Элис вздрогнула. Лиам замер.Ещё один хлопок. Громче. Ритмичнее.Она повернула голову. Звук шёл не из толпы. Он шёл сбоку, от колонны.Финн аплодировал. Он стоял, прислонившись плечом к холодному камню, и лениво хлопал в ладоши, глядя куда-то в сторону — на замок, на небо, на пролетающих птиц. Лицо скучающее, почти сонное. Он даже насвистывал что-то между хлопками — простенький мотивчик, какой насвистывают, когда ждут, когда закончится скучная церемония. Колокольчики на его колпаке позвякивали в такт — вяло, без энтузиазма, будто и им было лень. Он просто делал свою работу. Провожал принца. Ну, может, чуть громче, чем следовало. Чуть раньше, чем остальные. Лиам не поднял взгляд. Но Элис видела, как дёрнулся его кадык. Как напряглись мышцы на его лице. Этот звук задел его — хотя он никогда бы этого не показал.А потом толпа подхватила.Сначала неуверенно — кто-то хлопнул раз, другой, оглядываясь на соседей. Потом смелее. Потом — волной.Площадь взорвалась аплодисментами. — Счастливого пути, Ваше Высочество! — Да здравствует принц! — Возвращайтесь скорее! Крики мешались с хлопками, кто-то махал платками, кто-то подбрасывал в воздух шапки. Идеальные проводы идеального принца. Народ любит будущего короля. Народ провожает его с честью. И шут, как всегда, задал верный тон — подсказал людям, что пора радоваться, а не молчать. Лиам отстранился. Взял её руку и поднёс к губам. Поцелуй был идеальным. Таким, который войдёт во все завтрашние сплетни: «Принц так нежен с принцессой», «Вы видели, как он на неё смотрит?», «Истинная любовь, определённо истинная любовь». Его губы задержались на её коже ровно на три удара сердца. Ровно столько, сколько нужно для идеального прощания. — До встречи, Элис. Он разжал пальцы, отпуская её руку. Развернулся и пошёл к карете — лёгкий, красивый, победительный. Чёрный плащ взметнулся в последний раз, и дверца кареты захлопнулась за ним.Аплодисменты стали громче. Кто-то крикнул «Ура!». Кто-то засвистел. Карета тронулась, цокот копыт застучал по камням, и через минуту процессия скрылась за воротами. Толпа начала расходиться. Медленно, неохотно, смакуя последние впечатления. Элис стояла. Она смотрела на ворота, за которыми исчезла карета. Чувствовала на губах привкус его прощания. Чувствовала на шее тяжесть узла, завязанного его пальцами, ленту, которую он снял и вернул, которая теперь казалась горячей, будто впитала жар его кожи.Она медленно выдохнула.И повернулась. Ни цветного костюма. Ни колпака с бубенцами. Ни насмешливой улыбки. Ни тёмных глаз, которые смотрели на неё так, будто видели насквозь.Элис моргнула.Она обвела взглядом площадь — медленно, методично, вглядываясь в каждое лицо. Люди расходились, болтали, смеялись. Кто-то уже торговался у прилавка. Кто-то тащил упирающегося ребёнка. Кто-то просто стоял и грелся на солнце. — Ваше Высочество? Голос возник рядом — кто-то из придворных, какая-то дама с приторно-сладким лицом.  — Вам плохо? Вы так побледнели. — Всё хорошо, — ответила Элис. По телу прошлась легкая дрожь. — Я просто задумалась. Дама поклонилась и упорхнула. Она вспомнила его хлопки. Медленные, ленивые, но почему-то не насмешливые. Она вспомнила, как он смотрел мимо неё — на башни, на облака, на птиц, давая возможность не встречаться с ним взглядом. Если бы я могла ему обьяснить. Мысль была глупой. Детской. Недостойной принцессы. Она не обязана ничего объяснять шуту. Ей не нужно его одобрение. Но внутри уже росло, ширилось, распирало рёбра это отчаянное, жаркое желание: чтобы он знал. Чтобы он не думал плохо. Чтобы он смотрел на неё, как раньше — дерзко, насмешливо, но так, что у неё внутри всё переворачивалось.Слова крутились в голове, жалкие, путаные, унизительные. Она представила, что именно говорит Финну. Стоит перед ним — с лентой на шее, с покрасневшими глазами, с дрожащими губами — и оправдывается. Как последняя дура. Он усмехнётся. Конечно, усмехнётся. Скажет что-нибудь вроде: «Ваше Высочество, вы слишком много чести оказываете моему скромному мнению». Или того хуже: «Я ничего не видел, Ваше Высочество. Я вообще слепой на один глаз, а вторым смотрел на облака». А потом уйдёт. Потому что он всегда уходит.Элис стиснула зубы до скрежета.Нет.Она не будет оправдываться. Не будет бегать за ним. Не будет унижаться.Но когда она повернулась, чтобы уйти, ветер донёс откуда-то слабый звон. Она замерла.Прислушалась.Тишина. Только голуби ворковали у фонтана. Только стражник кашлянул у ворот. Только собственное сердце стучало где-то в горле, перекрывая дыхание. Она не пошла в свои покои. Ноги сами свернули в левое крыло, мимо парадной лестницы, мимо галереи с портретами, туда, где кончались ковры и начинался холодный камень, где ее никто не искал. Библиотека была в самом конце — дверь, обитая потёртой кожей, ручка, стёртая до блеска руками её бабки, её матери, её собственных детских пальцев.Элис толкнула дверь и вошла. Внутри было тихо. Всегда тихо. Высокие окна выходили во внутренний двор, и свет сюда попадал только утром — сейчас, в середине дня, здесь царил серый полумрак. Пахло пылью, старыми книгами и ещё чем-то неуловимым — то ли мышами, то ли временем.Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Секунду стояла так, закрыв глаза. Слушала, как стучит сердце. Гулко. Громко. Будто не в груди, а в висках.Потом оттолкнулась и пошла вглубь. Кресло у окна стояло там же, где всегда. Тяжёлое, дубовое, с продавленной подушкой — её мать сто раз собиралась выбросить эту рухлядь, но Элис каждый раз просила оставить. В детстве она забиралась сюда с ногами и читала книги. Сейчас она просто села. Руки упали на подлокотники. Голова откинулась назад. Рядом, на столике, лежала книга, заложенная лентой — та самая, с историей о принцессе, которая спасла дракона. В детстве Элис перечитывала её сотню раз. Сейчас она даже не протянула руку. Только смотрела в потолок — высокий, с тёмными балками, — и считала трещины в штукатурке. Шея болела. Она не трогала аксессуар. Даже не подносила пальцы. Просто сидела и смотрела вверх, позволяя боли быть. Где-то там, снаружи, был день. Здесь не было ничего. Только пыль, тишина и трещины на потолке. Вечер пришёл незаметно. Сначала погас последний луч на корешках. Потом стены стали серыми. Потом темнота поползла от углов к центру, и вдруг — раз, и всё исчезло. Элис сидела в полной темноте, и только светлая полоса под дверью напоминала, что мир снаружи ещё существует. Она не зажгла свечи. Не встала. Просто сидела, сжимая подлокотники, и слушала, как стучит сердце. Медленно. Тяжело. Как будто нехотя. Шаги в коридоре она услышала издалека. Сначала просто звук — цоканье каблуков по камню. Потом голоса — приглушённые, быстрые. Потом дверь в библиотеку распахнулась без стука. — Ваше Высочество! На пороге стоял лакей — молодой, веснушчатый, с выпученными глазами. В руке у него дрожала свеча, тени метались по стенам. — Ваше Высочество, слава богам, вы здесь! Мы обыскались, весь замок оббегали, ваша матушка уже в сад людей послала... Король с королевой ждут вас в столовой. Ужин подали, всё остывает. Элис медленно поднялась.Ноги затекли, пришлось опереться о подлокотник. Мальчишка шагнул было помочь, но она остановила его взглядом. — Иди. Я следом. Лакей поклонился и исчез. Свет от его свечи уполз в коридор и растворился.Она постояла ещё минуту в темноте.Потом шагнула за ним. Голоса она услышала издалека. Звяканье приборов. Гул разговора. Мамин смех — ровный, светский, тот самый, каким она смеётся на приёмах. — ...и она сказала, что такой чести не заслуживает, представляете? — голос матери лился ровно и сладко, как мёд. — А Лиам ей: «Вы заслуживаете большего, Ваше Высочество». Ну просто рыцарь. Я вчера леди Вильямс рассказывала, она прямо прослезилась. Отец сидел напротив, в домашнем сюртуке, с бокалом вина в руке. Он хмыкнул, не поднимая глаз от тарелки. — Он мальчик с понятием. Я сразу сказал — этот не подведёт. Мать закивала, поправляя салфетку. — И как он на неё смотрел сегодня! Все дамы обсуждают. Говорят, истинная любовь. А этот жест с прощанием — ну просто театр, я так растрогалась... Король поднял глаза. — Театр? — переспросил он, и в голосе мелькнуло что-то, чего Элис не успела понять. — Ну да. Он умеет держать лицо. Это главное. Элис шагнула в столовую. Отец увидел её первым. Отставил бокал, улыбнулся — широко, по-домашнему, той улыбкой, от которой в детстве у неё таяло сердце. — А вот и наша героиня! Королева обернулась, всплеснула руками: — Девочка моя, ну наконец-то! Мы уж думали, ты заблудилась. Садись скорее, суп совсем холодный, я велю подогреть. Перед пустым прибором Элис стояла тарелка с остывшим супом. Рядом — хлеб, масло, графин с водой. Всё как всегда. Всё как тысячу раз до этого.Она села. — Не надо, — сказала она. — Я не голодна. Мать уже тянулась к колокольчику. — Как это не голодна? Целый день на ногах, проводы, волнения... Ты должна есть, дорогая. Лиам просил за тобой присматривать, между прочим. — Заботливый, — кивнул отец. — Он вообще такой внимательный. Мы с твоим отцом как раз говорили о том как хорошо он к тебе относится. Амалинда пододвинула к Элис хлебную корзину. Элис взяла кусок, просто чтобы занять руки. Просто чтобы не сидеть так, будто её здесь нет. — Да, — сказала она. — Относится. — Кстати, — Эдвард отложил вилку и промокнул губы салфеткой. — Ты сегодня хорошо держалась на проводах. Элис подняла глаза. — Спасибо. — Серьёзно. Я смотрел со стороны — ни одного лишнего жеста. Всё чинно, благородно, как и подобает будущей принцессе. Лиам, видно, тоже оценил. — Да, — встряла мать. — Он потом подошёл к нам, перед тем как садиться в карету. Сказал, что ты его гордость. Что он счастлив, что выбрал тебя. Элис сжала хлеб в пальцах так, что он превратился в крошки. Желудок скрутило.  — Приятно, — сказала она. В какой-то момент мать встала. — Пойду распоряжусь насчёт десерта. Ты будешь? — спросила она у Элис. — У них сегодня шоколадный мусс, повар хвалился. — Да, — сказала Элис. — Хорошо. Амалинда выпорхнула из столовой, оставив после себя шлейф духов. Отец допил вино, поставил бокал на стол и посмотрел на дочь. Долго. Пристально. — Красивое украшение. — сказал он вдруг. Элис замерла. — Не помню, чтобы раньше видел. Он смотрел прямо на неё. Взгляд скользнул к шее, задержался на чёрном бархате, потом вернулся к лицу. — Лиам подарил? — спросил он. — Или сама выбрала? Элис сглотнула. Лента сдавила горло. — Сама, — сказала она. — Хороший выбор. — Отец кивнул, будто ставил отметку в школьной тетради. — К лицу. Он поднялся, бросил салфетку на стол. — Я в кабинет. Дела. Ты тут с матерью посиди, она без тебя скучает. Шагнул к двери. Остановился. Не оборачиваясь, через плечо: — И вообще, Элис. Ты умная девочка. Сама знаешь, что к чему. — Пауза. — Главное, чтобы никто лишнего не увидел. А мы — мы всегда за тебя. И вышел. Элис сидела одна в пустой столовой. Перед ней снова остывал суп, крошки хлеба лежали на тарелке, свечи оплывали в канделябрах. Где-то за стеной слышались голоса — мать говорила с поваром о муссе, отец отдавал распоряжения в кабинете. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Эдвард. Главное, чтобы никто лишнего не увидел. Лишнего. Значит, он знает. Или догадывается. Или просто видит больше, чем говорит.Она не знала, что хуже.Элис встала.Она не помнила, как это вышло. Просто ноги подняли её из-за стола, руки отодвинули стул, и вот она уже идёт к двери. Мать что-то говорила про десерт — слова долетали как сквозь воду, тёплые, размытые, бессмысленные. — Элис? Ты куда? Сейчас сладкое принесут. — Я сейчас вернусь. Голос прозвучал ровно. Даже удивительно, как ровно.Она вышла в коридор и закрыла за собой дверь.Слова отца всё ещё звучали в голове.И вдруг — не думая, не понимая, что делает — вцепилась в ленту обеими руками.Рванула.Узел впился в горло, перехватило дыхание. Она рванула сильнее — край ткани врезался в кожу, но не поддавался. Только сдавил шею так, что в глазах поплыли круги. — Да чтоб тебя... Голос сорвался. Она дёрнула ещё раз — с силой, с отчаянием, с ненавистью. Лента не развязывалась. Она вообще не двигалась. Сидела на шее как проклятая.И тут слёзы хлынули сами. Она не плакала утром. Не плакала на площади. Не плакала в библиотеке. А сейчас стояла в пустом коридоре, в двух шагах от столовой, где мать ждала с десертом, и ревела в голос, раздирая чёртову ленту, которая не хотела сниматься. — Снимись, — шипела она сквозь слёзы. — Снимись, тварь. Снимись, снимись, снимись...Она рвала ее, крутила, тянула в разные стороны — узел только глубже врезался в шею. Края бархата натирали кожу, становилось больно, но она не могла остановиться. Потому что если остановится — признает, что это навсегда. Что она будет носить это всегда. Что Лиам всегда будет затягивать узлы, а она всегда будет молчать. Она уже не видела ничего — слёзы залили глаза. — Ваше Высочество, вы это... ленту решили удавить или себя? Голос возник из ниоткуда. Элис вздрогнула так, что чуть не упала. Резко обернулась.В трёх шагах, прислонившись спиной к стене, стоял Финн. Колпак сбит набок, бубенцы не звенят. В руке — надкусанное яблоко. Он смотрел на неё с лёгким любопытством, будто наблюдал за забавной зверушкой в зверинце. — А я думаю, чего это за поворотом кто-то пыхтит как паровоз, — сказал он и откусил ещё кусок. — Дай, думаю, посмотрю. Может, привидение. А тут вы. Ленту душите. Элис замерла.Лицо горело от слёз, глаза распухли, лента так и висела на шее — криво, сбившись, но всё ещё затянутая. Она смотрела на Финна и не знала, что делать. Бежать? Оправдываться? Приказывать уйти? — Ты... — голос сел. Элис прокашлялась. — Ты что здесь делаешь? — Яблоко краду на кухне, — он показал надкусанный бок. Он откусил ещё кусок, прожевал и вдруг шагнул к ней.Элис отшатнулась, упёрлась спиной в стену. — Не бойтесь, — сказал Финн лениво. — Я не кусаюсь. Он остановился в шаге. Посмотрел на ленту. Потом на её лицо. Потом снова на ленту. — Красиво затянуто. Профессионально. Морской узел, между прочим. Вы так не развяжете, даже не пытайтесь. Только удавитесь. Элис смотрела на него. Слёзы всё ещё текли, но она перестала их замечать. — А ты... ты можешь? — Могу что? Развязать? — Финн усмехнулся. — Ваше Высочество, я шут. Я из любых узлов выкручиваюсь. Это работа такая. Он протянул руку. Медленно, чтобы она видела. И замер, ожидая разрешения. Элис кивнула. Один раз. Коротко. Его пальцы коснулись её шеи. Прохладные. Осторожные. Они нащупали узел, потянули в одну сторону, в другую — и вдруг лента поползла. Ослабла. Соскользнула вниз. Финн поймал её, прежде чем она упала на пол. Сжал в кулаке.И замер. Потому что теперь он видел пятно лучше чем тогда на площади.Тёмно-лиловое. С синеватыми разводами. Финн смотрел на него долго. Секунду. Две. Три. Его челюсть чуть напряглась. Совсем на мгновение. Элис стояла не дыша. Сейчас он скажет что-нибудь. Сейчас в его глазах появится жалость, или брезгливость, или тот самый ужас, который она видела у слуг. Сейчас он станет как все. Финн поднял глаза. — Ничего себе вас комар укусил, — сказал он. Элис моргнула. — Что? — Комар, говорю. Здоровый, видать. С кулак размером. — Он покачал головой. — Надо будет на кухне сказать, чтоб сетки на окна ставили, а то развелось тут всяких... кровососов. Она смотрела на него и не верила. Он усмехнулся. — Ладно, комары комарами, — он сунул руку в карман и вытащил оттуда плоскую круглую коробочку. — Вот. Держите. Элис не взяла. — Что это? — Грим. Театральный. Самый лучший. — Он открыл коробочку, показал — внутри лежал плотный бежевый круг и маленькая кисточка. — Тонирует что угодно. Синяки, ссадины, следы от укусов... ну, вы поняли. Пудра там же. Он сунул коробочку ей в руку. — Замажете — и нет ничего. Хоть при свечах, хоть при солнце. Я сам так травмы после выступлений прячу, когда при дворе надо быть красивым. Элис сжала коробочку. Тёплая от его пальцев. — Зачем ты... — начала она. — Затем, — перебил Финн, — что вы сегодня уже полдня дышите через раз. Ещё немного — и задохнулись. А мне потом отвечай, почему принцесса в коридоре скончалась. Уволят же.Он улыбнулся — криво, по-шутовски. — А мне здесь нравится. Кормят хорошо. Яблоки вон, — он показал надкусанное, — бесплатно. Элис смотрела на него. В груди что-то отпускало, таяло, разжималось. — Спасибо, — сказала она тихо. Финн усмехнулся, сунул руки в карманы, отступил на шаг. — Не благодарите, — сказал Финн. — Я просто борюсь с насекомыми. В случае чего вы знаете где меня искать. Я всегда.. Он не договорил. Потому что не знал — знает ли она. И хочет ли искать.Элис смотрела на него так, будто хотела что-то добавить. Губы дрогнули, но слова не вышли. Только взгляд — тёмный, усталый, но уже не пустой.Финн кивнул. Развернулся. И пошёл. — Дурак, — прошептала она в пустоту. И пошла к себе в комнату. Здесь пахло её духами, сухими травами, которые горничная клала в шкаф, и ещё чем-то домашним, почти забытым — покоем. В детстве этот запах успокаивал. Свечи горели ровно, без копоти, отражаясь в тёмном стекле. Она села на пуфик у столика и посмотрела на себя в маленькое зеркало. Коробочка лежала в ладони. Тёплая. Маленькая. Элис открыла крышку. Внутри лежал плотный бежевый круг, идеально гладкий, будто его отполировали. Рядом — крошечная кисточка из мягкого ворса. Элис осторожно провела по нему пальцем. Грим поддался легко, оставив на коже тёплый след. Она подняла глаза. Рука дрогнула. Она обмакнула кисточку, прикоснулась к шее.Грим лёг прохладно, почти невесомо. Элис водила кисточкой кругами, размазывая, растушёвывая, втирая в кожу. Пятно бледнело на глазах. Жёлтое уходило, лиловое таяло, синее растворялось. Через минуту она отодвинулась и посмотрела в отражение.Шея была чистой.Идеально чистой. Ровного, здорового цвета, будто ничего и не было. Элис повернула голову влево, вправо, наклонила — ничего. Ни следа. Ни намёка. Даже при свете огня, даже вблизи — ничего. — Чудо, — прошептала она. Встала, прошлась по комнате. Вернулась к зеркалу. Снова посмотрела.Ничего.И вдруг улыбнулась. Впервые за весь день. *** Ночь встретила его холодом и сыростью. Финн вышел во двор через чёрный ход — ту дверь, о которой знали только слуги да те, кому не хотелось светиться перед стражей. Воздух ударил в лицо, мокрый, тяжёлый, пахнущий мокрой землёй. Небо затянуло облаками, луна пряталась где-то за ними, и только редкие звёзды пробивались сквозь муть, слабые, равнодушные.Он глубоко вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Руки всё ещё дрожали. Финн сунул их в карманы, сжал в кулаки, но дрожь не проходила. Она шла откуда-то изнутри, из-под рёбер, где сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть и убежать раньше хозяина. В саду было пусто и тихо. Только ветер шевелил листву, да где-то далеко ухнула сова. Финн прошёл мимо кустов, мимо фонтана, мимо скамей, где днём сидели фрейлины и сплетничали о придворных. Сейчас все скамьи были пусты, мокрые от ночной росы, холодные. Он выбрал ту, что стояла в тени старого дуба, подальше от дорожек. Сел.Камень под ним был ледяным даже сквозь ткань штанов. Финн не пошевелился. Холод отрезвлял. Приводил мысли в порядок. Не давал раскисать. — Идиот, — сказал он вслух. Тихо, одними губами. Он видел это пятно. Там, на её шее. Когда его пальцы коснулись ткани, он чувствовал не бархат — он чувствовал её кожу под ним. Тёплую. Живую. И эту отметину, которая горела даже сквозь ткань. В тот момент, когда лента упала и он разглядел то что там спрятано, у него внутри что-то оборвалось. Острое, холодное, злое. Руки сами сжались в кулаки, и потребовалась вся его выдержка, вся многолетняя привычка носить маску, чтобы не показать ничего. Потом он включил шута. Как всегда. Финн откинул голову назад, уставился в чёрное небо. — Ну и что ты теперь будешь делать? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. Он сидел долго. Лавочка под ним совсем остыла, холод пробрался сквозь штаны, сквозь куртку, сквозь кожу — до самых костей. Но Финн не двигался. Только смотрел в небо и думал. О том, как она стояла перед ним — растрёпанная, с мокрым лицом, с этой дурацкой лентой на шее, которую даже развязать не могла. О том, как смотрела на него, когда он сказал про комара. В её глазах тогда мелькнуло что-то... он не сразу понял что. А теперь понял. Облегчение. Он дал ей право не быть жертвой. Хотя бы на минуту. — И что с того? — прошептал он. — Завтра она снова выйдет в свет, снова будет улыбаться, снова будет его... А ты будешь стоять в углу и звенеть колокольчиками. Он знал, что это правда. Знал, что не имеет права. Не имеет права подходить близко, смотреть дольше положенного, касаться её руки, даже когда она плачет. Не имеет права чувствовать то, что чувствует. Потому что она — принцесса. А он — шут. Финн достал из кармана яблоко — то самое, надкусанное, которое так и держал в руке весь разговор. Посмотрел на него. Хорошее яблоко. Красное. Сочное. Он стащил его на кухне час назад, когда ещё не знал, что увидит её в коридоре. Когда ещё не знал, что внутри у него всё перевернётся. Он размахнулся и запустил яблоком в стену. Оно ударилось с глухим звуком, брызнуло кашей, оставив на камне тёмный влажный след. — Помог, — сказал он себе. — Молодец. Грим выдал. Герой. Он сплюнул и снова уставился в небо. Время тянулось резиновое, липкое. Где-то в замке погасили окна — одно за другим. Сначала в крыле прислуги, потом в гостевых комнатах, потом в покоях короля и королевы. Сад замер, только ветер всё шевелил листву, да сова ухнула ещё раз — ближе, настойчивее. Финн не считал окна. Но когда в крыле принцессы погасло последнее — то самое, у кровати, — он почему-то это заметил. Перед глазами всё ещё стояла Элис. Её лицо. Её шея. Её пальцы, сжимающие коробочку с гримом. Он улыбнулся в темноте. — Ну здравствуй, — прошептал он. — Похоже, я пропал.