Две окраины

Филармония осталась позади, роскошным светящимся коконом в центре города. Астер и Мэри шли по тихим, плохо освещённым улицам, ведущим к спальным районам. Электричка, на которой они приехали, уже ушла, а до следующей было сорок минут. Мэри, смеясь, предложила прогуляться. Астер, внутренне содрогаясь от ответственности (он же должен был её проводить!), кивнул, стараясь выглядеть спокойным. Первые десять минут шли в почти полном молчании, нарушаемом только скрипом их ботинок по подмёрзшему снегу. Астер лихорадочно перебирал в голове темы для разговора. «Моцарт? Звучало глупо. Погода? Банально. Бублик? Уже упоминали». — Ты... часто ходишь на такие концерты? — наконец выдавил он, чувствуя себя идиотом. Мэри посмотрела на него, её рыжие волосы в свете редких фонарей казались тёмно-медными. — В филармонию? С билетами? — она усмехнулась. — Один раз в полгода, если повезёт купить по студенческому. А так мы чаще сами играем в тех же залах, но днём, на смотрах. Это дорогое удовольствие. Её ответ был простым и лишённым пафоса. Не «окунаюсь в мир высокой культуры», а «билеты дорогие». — А твоя группа? — спросила она. — «Статический Разряд», кажется? Вы ещё играете? Астер почувствовал, как по его шее разливается жар. — Нет. Распалась. Ещё... до всего этого. — Он махнул рукой, обозначая «всё это» — историю с Эдди, драки, учёты. — Это было... По-детски. Громко, нестройно и глупо. — Не глупо, — возразила Мэри. — Просто другое. У нас в оркестре тоже своя драма. Дирижёр, который считает, что мы все должны дышать в унисон, а концертмейстер втихаря курит за пожарным выходом и ненавидит Гайдна. И все эти разборки из-за того, кто солирует на конкурсе... Иногда кажется, что рок-группа — это отдых. Она говорила об этом с такой естественной иронией, что Астер расслабился. Её мир был не идеальным храмом искусства, а таким же полем битвы с амбициями, глупостями и человеческими слабостями. Они свернули на длинную, прямую улицу с одинаковыми пятиэтажками. — Ты где живёшь? — спросил Астер. — Там, в конце, — она кивнула на самые старые дома. — В «хрущёвке». Мама работает на телефоне в службе поддержки, папа... папа давно ушёл. А ты? Астер был удивлён. Не тем, что она живёт в «хрущёвке» — он-то жил в такой же. А тем, что она сказала это так просто, без стыда и без вызова. — Через две улицы. Та же история. Только у меня мама — кассир в супермаркете. Отец.. Он тоже ушёл. Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было внезапное, обоюдное понимание. Они были с одной стороны города. С окраины. Не из тех благоустроенных кварталов, откуда были Майкл и Тревис, или хотя бы Тони. Их детство пахло не газонами и семейными путешествиями, а подъездной пылью, дешёвой едой и тихим, ежедневным подвигом родителей, которые просто держались на плаву. — Поэтому ты и на скрипке, да? — неожиданно спросил Астер. — Чтобы вырваться. Мэри взглянула на него с новым интересом. — Отчасти. Мама вкалывала на двух работах, чтобы оплатить мне первые уроки у старой учительницы-пенсионерки. Говорила: «Хоть одна из нас будет блистать». А ты? Почему музыка? — Потому что это было громко, — честно признался Астер. — Можно было кричать, когда тебя никто не слышит. А ещё... это единственное, во что не надо было вкладывать деньги, которых нет. Они шли дальше, и разговор потек сам собой. Оказалось, что у них много общего, помимо почтового индекса. Оба ненавидели фальшивую вежливость учителей, которые смотрят сквозь тебя. Оба любили старые, дурацкие комедии, которые показывали по ТВ глубокой ночью. Оба мечтали когда-нибудь просто уехать. Куда — не знали. — А что с Эдди? — осторожно спросила Мэри. — Вы с детства дружите? Астер кивнул. — Нет, что ты!.. Он.. Он раньше на "Облепиховой" жил, там, где размещаются богачи.. Артур Пейдж сплавил его в нашу школу два года назад, чтобы Он "глаза не мозолил".. Эдди всегда был другим. Не таким грубым, как все. Читал книги, фантазировал. А я... я был его защитой. Пока не перестал быть, — его голос стал тише. — Это моя самая большая ошибка. — Но ты же вернулся, — просто сказала Мэри. — Исправил. Мало кто на такое способен. Большинство просто убегают и делают вид, что ничего не было. Они дошли до её подъезда — обшарпанного, с разбитым фонарём. — Ну, вот я и дома, — сказала Мэри, поворачиваясь к нему. В свете из окон её лицо казалось очень юным и очень уставшим одновременно. — Спасибо, что проводил. И... спасибо за компанию. Было не скучно. — Мне тоже, — искренне ответил Астер. Он боялся, что будет неловко, что он не потянет разговор. А оказалось, они говорили на одном языке. Языке выживших с окраин. — До понедельника, — улыбнулась она и скрылась в тёмном проёме подъезда. Астер стоял ещё несколько минут, глядя на потухший свет в одном из окон на третьем этаже. Потом зажёгся. Она дома. Он пошёл обратно, и холодный воздух уже не казался таким колючим. Он думал не о её рыжих волосах или смехе. Он думал о том, как она сказала про «хрущёвку» и про маму. Как легко она признала свою жизнь. И как в этом признании было больше достоинства и силы, чем во всей позёрской «крутости» его прошлого. Комната была погружена в полумрак, нарушаемый только холодным синим светом экрана телефона. Астер сидел на краю кровати, скинув куртку, но не в силах лечь. В голове гудело, как после долгого полёта — смесь эйфории, нервного истощения и странной, непривычной лёгкости. На его футболке ещё пахло холодной улицей и чуть-чуть — нежным, цветочным ароматом духов Мэри. Бублик, свернувшись калачиком на подушке, мирно посапывал. Он не мог это держать в себе. Мысли, чувства, этот вечер — всё это переполняло его, и единственный человек, с кем он мог разделить это без фильтров, стыда и необходимости казаться крутым, был Эдди. Он взял телефон, пролистал контакты до «Э» и нажал на кнопку вызова. Звонок прожужжал три раза, прежде чем на том конце взяли трубку. — А... Астер? — голос Эдди был сонным, глуховатым, но без тревоги. Просто вопрос. — Ты спал? — спросил Астер, внезапно осознавая, который час. — Дремал. С Клаусом кино смотрели, старую комедию. Ничего страшного. Что случилось? В его тоне не было раздражения, только привычная теперь настороженная забота. Астер сглотнул. — Ничего не случилось. Всё... всё наоборот. Он услышал на том конце шорох — Эдди, видимо, сел на кровати. — Концерт? Как прошло? Астер закрыл глаза, и картинки понеслись снова: тёмный зал, свет на её рыжих волосах, её смех на холодной улице. — Концерт... концерт был норм. Ничего не понял, честно. Какие-то струны тянули, без барабанов. Скучновато. Он услышал сдавленный смешок в трубке. — Ну я же говорил. — Зато после... — Астер перешёл на шёпот, хотя в комнате никого не было. — Мы пошли пешком. До её дома. Говорили. Эдди, она... она живёт в «хрущёвке». Через две улицы. Мама у неё на телефоне работает, папы нет. Как у меня. Он выпалил это, как самое важное открытие. Не про музыку, не про красоту, а про это. Про общую почву бедности и тихого достоинства. — Оказалось, мы... — он искал слово, — мы с одной планеты. Понимаешь? Не с той, где Майклы и Тревисы по своим коттеджам рассиживаются. А с той, где подъезды воняют кошатиной, а родители пашут как лошади, чтобы ты хоть куда-то выбился. Он замолчал, дав Эдди переварить. Тишина в трубке была внимательной. — И? — мягко спросил Эдди. — И мы говорили. Про всё. Про школу, про дурацких учителей, про то, как хочется свалить отсюда. Про тебя, кстати. Она спрашивала. — Что спрашивала? — Как мы дружим. Сказал, что ты лучший человек, которого я знаю, и что я... что я чуть не потерял тебя из-за своей тупой гордыни. — Голос Астера дрогнул. Говорить это вслух, даже Эдди, было больно и... очищающе. — А что она? — Сказала, что мало кто способен вернуться и исправить. Что большинство просто сбегают. Они помолчали. В тишине был слышен только ровный храп Бублика. — Я рад за тебя, — наконец сказал Эдди, и в его голосе не было ни капли ревности или фальши. Была просто тихая, тёплая радость. — Похоже, она... настоящая. — Да, — выдохнул Астер, чувствуя, как огромный камень сваливается с души. Потому что Эдди понял. Понял самое главное. — И знаешь что ещё? Мне не пришлось притворяться. Не пришлось строить из себя крутого рокера или сурового защитника. Я мог просто быть... собой. Тем, кто боится скучной музыки, живёт в «хрущёвке» и дружит с тобой. Он услышал, как Эдди улыбается. Это было понятно даже по телефону. — Значит, будет второе свидание? — Не знаю. Надеюсь. Думаю, да. — Астер повалился на спину, уставившись в потолок. — Просто странно. Весь этот ад, через который мы прошли... он как будто очистил место. Чтобы впустить что-то нормальное. Хорошее. — Да, — согласился Эдди. — Похоже на то. — Ладно, извини, что разбудил, — Астер спохватился. — Просто... надо было кому-то сказать. — Всегда звони, — сказал Эдди просто. — Даже если разбудишь. Договорились? — Договорились. Спокойной ночи, Эдди. — Спокойной, Астер. Астер положил телефон на грудь и закрыл глаза. В комнате было тихо, темно и безопасно. И впервые за очень долгое время будущее не казалось ему полем битвы или тяжёлой обязанностью. В нём была тёплая точка света в виде окна на третьем этаже «хрущёвки» в двух улицах отсюда. И уверенность, что какая бы тьма ни была позади, впереди может быть что-то светлое и настоящее. И с этим знанием он наконец уснул, а на его лице застыла не улыбка победителя, а просто выражение глубокого, заслуженного покоя.